Вот Юрич говорил часто, похлопывая меня по коленке или вздымая перст с ухоженным ногтем: “Терпите, Алексей! Господь терпел и нам велел. Теперь в России надо либо терпеть, либо чемоданы собирать. Раньше еще выбирали — стрелять, как французы, как вообще европейцы. Из трех вариантов ‘терпеть’ — самый русский, потому что самый трудный. Но другие два — бессмысленны. Так-то, — дружок мой Алеша!” Еще, помню, философствовал тихим, обмелевшим голосом старого курильщика: “Прошлого нет — оно прошло. Будущего нет — не наступило. Есть настоящее. Но оно почти безлюдно — в нем живут, им живут только те, кто способен любить, а таких очень мало. Остальные живут прошлым и будущим. Остальные — это начальники и преступники. Они живут тем, чего нет. То есть — не живут. И потому это самые страшные люди. Алексей, им не жалко ни жизни своей, ни чужой, ни вообще жизни. Они погубили Россию...” Я молча слушал его речь на суде, который он вершил одиноко у края долгой, кончающейся своей жизни. У меня не было права говорить на этом суде. Юрич свое право оплатил. Глеб Юрьевич имел также право. Кстати, до революции в нашей квартире жила семья его жены. Во всей квартире — одна семья...
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін