Но есть ощущение: что-то важное должен сказать Мармеладов, наиважнейшее, и именно этому человеку. И этот человек должен услышать… А услышав, что сделать? Понять?.. и запомнить?.. И это, предназначенное для него, – то́ ли оно, что слышите Вы, соприсутствуя? То ли это, что слышите Вы, – что на самом деле слышит Раскольников?..
Он, положим, сам не поймет, но, безусловно, что-то почувствует. Главное не то, что непогрешаемый автор сообщит ему через своего запойного персонажа в грязной одежде и с черными ногтями… а то – как.
Исподволь. Вне букв текста…
Есть ощущение чрезвычайности происходящего в этой убогой распивочной. И вместе с тем – необычности, такой необычности, что хочется спросить: это всё что?
Исповедь, переходящая в проповедь.
Заметим-ка: это, по сути, предсмертная исповедь, – до гибели Мармеладова каких-то пять дней (а по ритму жизни Раскольникова, если вычесть время его беспамятства, Мармеладов умрет совсем скоро…). Больше того, это не только предсмертная, но и, по-видимому, последняя осознанная исповедь. (Со священником-то ведь отпущение грехов сложится как? – а вот так: “Умирающий вряд ли понимал что-нибудь”.)
Исповедь завтрашнему убийце, прошу заметить. А проповедь – она о чем?
Мармеладов за всех говорит – и за пьяненьких-слабеньких-соромников, и за “дщерь, что отца своего земного, пьяницу непотребного, не ужасаясь зверства его, пожалела”:
“…пожалеет нас Тот, Кто всех пожалел и Кто всех и вся понимал, Он Единый, Он и Судия”.
(Тут уж я восстанавливаю Его с прописной буквы, как в “Русском вестнике” было, а то в академическом полном, как и во всех советских изданиях, это все со строчной печаталось…)
“И всех рассудит и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных…”
Всех.
И убийц? Хотя бы из премудрых и смирных? Вот нашему-то завтрашнему – так и льется в уши все это. О всеобщем прощении нам слышится речь. Но тут я молчу
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін