Образ отца Раскольникова (условный, гипотетический) словно над собой испытал тушевание. То есть автор предъявляет читателю образ уже как бы в стушеванном виде. Таким он запечатлевается в памяти родных покойного – вдовы и детей. Они и помнят, и не помнят дорогого им человека. И сами не догадываются, почему у них так с памятью.
Зачем это надо Достоевскому? Если я Вам скажу: чтобы не натягивать пружины дополнительных архетипов и не давать повода будущим фрейдистам выискивать признаки эдипова комплекса, – Вы мне не поверите. Хорошо. Не верьте. Тогда так. Для того чтобы заданная недовоплощенность Раскольникова (о которой мы уже говорили) не перевешивалась перевоплощенностью его отца. Не нравится? Ладно. Тогда просто для красоты. Из понимания автором чувства меры. Просто потому что – так у него получается.
Правда был сон. И в кошмарном том сне был отец осязаем – маленький Родя его обнимал, спрашивал, за что мужики “бедную лошадку… убили”; отец вынес сына из толпы, то есть что сделал? – спас от кошмара. Но ведь сон – когда воля и сознание спят. А когда наяву…
Смотрите. Во сне давно умерший отец спасает сына от кошмара, в котором сам же снится ему. Наяву спасителя не окажется. Этот сон с участием отца, скорее, воспроизводит ситуацию безотцовщины, в которой себя ощущает герой, не отдавая в этом отчета.
И снится это на другой день после того, как Раскольников отдает в залог отцовские часы. (Если уж совсем вдаваться в подробности, этот дневной сон в кустах под открытым небом предварялся рюмкой водки с подсчетом копеек от рубля за опять же отцовские часы, заложенные у старухи…).
Интересный момент. На упоминания об отце (матери и сестры) Раскольников ни разу не отзовется в романе, – вспоминает отца исключительно в связи с унаследованными часами, когда избавляется от них или уже избавился. И только
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін