Оно одно давало возможность преодолеть узкие рамки общепринятого, поверхностного, самоочевидного, достичь такого могущества слов, когда они могут выразить даже неуловимую грезу, даже неясное, едва мерцающее переживание – и сохранить его неискаженным.
