Глава 14
Следующим утром Варю разбудила перепалка её подруг. Одна из девушек отвечала заплаканным, дрожащим голосом. В ней Воронцова узнала Эмилию. От этого всякий сон мгновенно схлынул, минуя все промежуточные состояния пробуждения.
Драйер сидела на своей постели с расчёской в руке, но вместо того, чтобы приводить прекрасные рыжие волосы в порядок, растерянно глядела на стоявшую перед ней Мариночку. Та, уже наполовину одетая, невозмутимо заплетала себе тугую косу.
– Вздор, – высокомерно фыркнула она. – Всем известно, что ваш папенька по уши в долгах. Поправлять ваши семейные дела с чужой протекции – низко, вы не находите?
Эмилия замотала головой. На её щеках выступили красные пятна.
– Всё не так, уве-г-гяю вас, – срывающимся голосом прошептала она, нервно коверкая слова на немецкий манер, как было с ней лишь в минуты глубочайших переживаний. – Мы п-г-госто д-г-гужим.
Быстрова подалась к ней и прошипела прямо в лицо:
– Вы просто коварно пользуетесь чужой добротой. Недаром про вас в институте говорят всякое…
Она умолкла и многозначительно подняла брови, словно под этим «всяким» крылось нечто действительно чудовищное.
– А что, собственно, происходит? – громко спросила заспанная Воронцова, поднимаясь с постели.
Её вопрос разбудил всех, кто ещё не успел проснуться и не наблюдал за странной утренней сценой.
Эмилия всхлипнула. Она судорожно втянула воздух, силясь успокоиться.
Подошедшая босиком Варя вклинилась меж ними с Мариной и обратилась к последней, отринув все нормы приличия и правила института, словно им снова было лет по двенадцать:
– Ты что тут устроила?
– Я устроила? – искренне возмутилась Быстрова с видом глубоко оскорблённого человека. – Да просто эта, – она поджала губы и сердито выплюнула: – немка совсем запамятовала, что она в России в гостях и не вправе пользоваться нашей широтой души в своих интересах.
– Каких интересах? – Воронцова часто заморгала, пребывая в полнейшем недоумении. Она встала ближе к Эмилии и обняла её одной рукой, чтобы закрыть собой плачущую подругу. Та прильнула к боку Вари и спрятала лицо. – Марина, тебе что, кошмары ночью снились, и ты реальность с дурным сном перепутала, что на других накинулась с утра пораньше?
В дортуаре повисла напряжённая тишина. Проснувшиеся девушки замерли на своих местах: кто сидя в постелях, кто за одеванием. Все наблюдали развернувшуюся сцену, но вмешиваться никто не смел. Старшие смолянки ссорились в открытую редко, считая это делом недостойным и даже позорным для их возраста.
Быстрова побелела от возмущения. Глаза её, устремившиеся на вцепившуюся в Варю Эмилию, сверкали яростью.
– Я стала расспрашивать её о том, как вчера вы провели вечер, только и всего, а она высокомерно заявила, что вряд ли имеет право рассказывать, – отчеканила она и вновь принялась сердито дёргать себя за пряди, затягивая толстую косу туже. – Заявила, что твои с ней дела только между вами. Как это понимать? Вы всё же на светский приём ходили, а не в притон играть в карты! Какие могут быть секреты? Значит, эта немка что-то замыслила! Наверняка вздумала тобою и именем твоим пользоваться, чтоб собственные проблемы решить и папенькины дела поправить!
Горячая тирада Быстровой оборвалась, когда Воронцова резко подняла указательный палец и сдержанно отчитала её:
– Довольно. Ведёшь себя хуже ревнивого ребёнка. Уж не знаю, что ты наговорила Эмилии, но тебе должно быть стыдно, Марина. Извинись.
– Я?! – от негодования дыхание Быстровой сбилось. Она попятилась и ударилась ногой о стоявшую позади кровать Софии Заревич. – И не подумаю. Я правду сказала. Она только притворяется тихоней. Дружба с графской дочкой…
Дверь в дортуар резко распахнулась, заставив Марину проглотить конец фразы.
– Qu’est-ce qui se passe ici? – на пороге стояла инспектриса мадам Фурнье.
Прямая, как жердь, высокая, седая и консервативная француженка, которую боялся весь институт, включая некоторых классных дам, прибежала на крики. Чёрное форменное платье с высоким воротником, отделанное белым кружевом, затянутые в тугой пучок волосы, острый нос и жгучие карие глаза слегка навыкате составляли говорящий образ злющей надзирательницы, который, увы, не был ошибочным. К счастью, мадам Фурнье работала в институте сменами по две недели в месяц. К несчастью, теперь была её смена. Если прочие инспектрисы к старшим воспитанницам относились с терпеливой снисходительностью, то Фурнье одинаково изводила всех и доносила начальнице за любой проступок, за что получила прозвище Фурия.
– Bonjour, madame, – пронеслось по дортуару, пока инспектриса шла по проходу между кроватями к поссорившимся девушкам.
– Qu’est-ce qui se passe ici? – повторила она свой вопрос с нажимом, переводя колючий взгляд с одной на другую.
– Ничего, мадам Фурнье, – ответила надутая Быстрова. – Драйер всего-навсего приснился дурной сон.
Эмилия перестала плакать, напуганная появлением Фурии, и теперь просто прижималась к Варе.
– Возмутительное поведение, девушки, – инспектриса презрительно наморщила длинный нос. – Мадам Ирецкая совсем вас распустила. Но ничего. Я помогу ей навести порядок в классе.
– Мадам Фурнье, как здоровье Марьи Андреевны? – встрепенулась Варя. Она рассчитывала, что смена предмета разговора немного охладит пыл суровой инспектрисы.
– Всё ещё больна. Ей предписано оставаться в лазарете до конца следующей недели, поэтому мне приказано заменить её на занятиях, – француженка смерила Воронцову возмущённым взглядом. – Довольно тратить время на глупости, дамы. Умываться и одеваться всем немедленно. И чтобы я больше не слышала криков.
Столь нервно начавшееся утро не сулило ничего хорошего.
Варя успокоила Эмилию и помогла подруге умыться. Бедная Драйер страшно распереживалась, что Воронцова приняла слова Марины за чистую монету. Она без конца судорожно вздыхала и лепетала, что никогда у неё и в мыслях не было решать семейные проблемы за счёт Вари и её фамилии. Она клялась, что любит свою подругу как дорогую сестру, которой лишена, что счастлива просто проводить с ней досуг и общаться в институте, что никогда не выдаст Вариных секретов и ни с кем не станет обсуждать её жизнь (вероятно, намекая на Германа Обухова), а ещё что благодарна ей за всякую прежнюю помощь и поддержку. Насилу Воронцовой удалось унять её тревогу. Она убедила Эмилию в своём доверии, ведь иначе не взяла бы подругу с собой в дом баронессы.
Но не только внезапная ссора с Быстровой смущала Варю. Пока Ирецкая в лазарете, а за дисциплину в их классе отвечает мадам Фурнье, значит, все её расследования под угрозой разоблачения. Теперь так просто из института не выйти. Даже поиски тайника в стенах Смольного затруднительны.
В десять часов воспитанниц повели в храм на службу. Драйер была тиха и не отходила от Воронцовой. Быстрова, напротив, дулась и старалась держаться от них подальше, только изредка бросала колючие, обиженные взгляды и о чём-то перешёптывалась с сёстрами Шагаровыми, которые, видимо, разделяли тревогу артистичной Мариночки. Быстрова умела быть убедительной.
Смолянки под бдительным контролем мадам Фурнье сходили на завтрак, затем на прогулку, после позанимались рукоделием, отобедали и получили свободное время, отведённое им с одной лишь целью: подготовить домашние задания на грядущую неделю.
Весь день Марина демонстрировала обиду и не стала разговаривать с Варей, даже когда та забылась и задала ей вопрос про уроки.
– Вам бы поговорить и друг перед другом извиниться, – шепнула ей украдкой Надя Шагарова, сильно переживавшая размолвку меж ними, потому что прежде подруги ссорились крайне редко и всегда держались вчетвером: Воронцова, Быстрова и обе Шагаровы.
– Я не стану, – Варя округлила глаза. – Моей вины нет, чтобы просить прощения. Это Марине стоит задуматься о тех глупостях, что поселились в её голове. И тем более о том, что Эмилию она обидела совершенно напрасно. Наговорила ей крайне бессердечных гадостей. Я от Марины такого не ожидала.
Воронцова была уверена, что не пройдёт и часа, как Надя передаст её слова старшей сестре Анне, а та, в свою очередь, наверняка поделится с Быстровой. Быть может, последняя одумается, когда немного остынет.
Вечером, когда мадам Фурнье отлучилась из дортуара, Варя решила воспользоваться этой возможностью и проверить учебную комнату, в которой обычно занимался класс Кэти. В выходной день кабинеты пустовали, и можно было хотя бы проверить ящик в парте девочки. Возможно, там остались какие-нибудь записки или иные намёки. Маловероятно, но попытаться стоило.
– Кажется, я забыла свою тетрадь по математике в классе, – вдруг спохватилась вслух Воронцова. – Нигде не могу её найти.
– Полагаю, она осталась в твоём тируаре в пятницу, – вяло предположила Эмилия, которая весь день после утреннего скандала была усталой и расстроенной.
Драйер читала учебник истории, кажется, одну и ту же страницу уже пятый раз, и не стала отрываться от чтения, но сказала именно то, что и было нужно Воронцовой.
– Да, скорее всего, – Варя вздохнула, поднимаясь с места, а потом добавила так, чтобы все слышали: – Mesdames, я отойду поискать тетрадку в кабинете математики. Если мадам Фурнье спросит, скажите, что я сейчас возвращусь. Я ненадолго.
Занятые собственными уроками одноклассницы едва обратили на неё внимание. Разве что Быстрова зло сверкнула глазами из-за раскрытой книги.
В выходной день свет в коридорах был слегка приглушён. В тишине было слышно, как переговаривались в дортуарах другие девушки, занятые домашними заданиями, чтением и рукоделием. Кто-то негромко смеялся, обсуждая какую-то забавную историю. Лишь классу Воронцовой посчастливилось проводить эти дни в обществе Фурии, которая осуждала всех и за всё. Она словно стремилась поставить за поведение балл пониже. Варя не гналась за «шифром», не пыталась выпуститься с отличием и не лезла из кожи вон, чтобы по каждому предмету получать двенадцать баллов, но и единицу за поведение зарабатывать не хотелось.
Варя пересекла коридор, стараясь ступать как можно более бесшумно и быстро, и вышла на лестницу, где было совсем тихо. С гулко бьющимся сердцем она добралась до заветного крыла, в котором вереницею тянулись учебные классы. Некоторые кабинеты, вроде химического, где всецело царствовал Ермолаев, запирались на ключ. Но большинство дверей оставались открытыми. Брать там было нечего, но порой класс мог понадобиться, например для зубрёжки домашнего задания, дополнительного урока (в наказание) или же, как в случае с кабинетами музыки или рукоделия, для сверхурочной практики. Последнее всячески поощрялось, в то время как любую праздность строго порицали.
Классы младших воспитанниц располагались в тупике, в отдалении от прочих комнат. В воскресенье вечером Варя не рассчитывала встретить там никого из учениц или учителей, поэтому расслабилась, когда свернула в заветный коридор.
И застыла на месте, растерявшись.
Ей навстречу широким шагом шёл сердитый Оскар Генрихович с целой стопкой тетрадей на проверку. Лицо у него было такое хмурое и болезненно-серое, словно письменные работы «кофейных» девочек оскорбили его до глубины души.
Варя попятилась в надежде, что он её не заметил, но резкий окрик заставил её замереть.
– Вор-р-ронцова! – Бломберг широко распахнул глаза, словно бы изумляясь внезапной встрече. Он поправил очки на ходу. – Снова вы! Думал, мои слабые глаза обознались, но нет.
– Guten Abend, Herr Blomberg, – сладко пропела Варя, опускаясь в реверансе. –
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін