пробурчал я. — На Керамическую улицу я не вернусь.
Со шкафа донеслось карканье — это Харламовский сообщал, что утро раннее и он намерен еще поспать. Аманда бросила взгляд на ворону и устало задумалась.
— Тебе я тоже уже надоел, — выпалил я, переворачиваясь на бок. — Конечно, легко делать добро тем детям, которых даже не знаешь. Засовывай всякие мелочи в почтовый ящик и не думай, кто живет там за дверью. Ты даже не узнаешь их, если встретишься с кем-нибудь на улице! Даже не знаешь, как их зовут, тебе хватает и фамилий.
Меня душила злость. Злость на отца. Злость на брошенных детей и их родителей. Злость на Аманду, ворону на шкафу и кошку, мурлычущую у печки. Я так злился, что, кажется, мог бы ребром ладони разломить мир напополам. На одной половине светили бы луна и солнце, а на другой царила вечная тьма. На одной половине ели бы мороженое и смотрели кино, на другой в поте лица бродили по темным пещерам, не имея ни крошки еды. На одной половине радовались бы и смеялись, на другой были погружены в мрачные мысли. И, наверное, нетрудно догадаться, на какой половине оказался бы я.
Я вжался лицом в подушку и закрыл глаза. Чувствовал, как наволочка намокает от слез. Пытался снова заснуть, но сон не шел.
— Ты, наверное, думаешь, что я не знаю, каково это — быть одиноким, — проговорила Аманда. — Ну что ж, думай, твое право.
Я сел и вытер рукавом лицо. Аманда замолчала и снова уставилась в темноту. Я не знал, что сказать, поэтому начал собирать объявления в стопку. Свернул их трубочкой и засунул в пустую банку из-под варенья, которая лежала в корзине под гамаком.
— Зачем он это сделал? — спросил я. — Для чего я ему вдруг понадобился?
— Он же все-таки твой отец. — Аманда помолчала, прежде чем продолжить. — Наверное, он испугался, не найдя тебя
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін