Лиллиан долила кофе в чашку мужа и подала ему через стол.
— Прекрасные руки, — пробормотал он, критически разглядывая их при получении чашки, — неизменно прекрасные руки.
— Спасибо. Я не люблю цветистость, когда ее вымучивают, чтобы прикрыть дыру, заменить что-то. Но я не против, когда она идет от избытка. Тогда это не цветистость, а просто насыщенный цвет.
— Очень хорошо; но не все любят насыщенный цвет. Он утомляет. — Сент-Питер сложил салфетку. — Теперь мне пора за работу.
— Погоди. У тебя вечно нет времени поговорить со мной. Скажи, пожалуйста, когда это началось в истории хороших манер — обычай, который диктует, что, если мужчина доволен своей женой, или своим домом, или своим успехом, он не должен открыто упоминать об этом? — Миссис Сент-Питер говорила задумчиво, словно не впервые размышляла на эту тему.
— О, это уходит далеко в прошлое. Думаю, началось в эпоху рыцарства — рыцари короля Артура. Неважно чьи. Тогда возникло некое ощущение, что мужчина должен совершать подвиги, и не говорить о них, и не произносить имя своей дамы, но воспевать ее в образе Филлиды [8] или Николетты [9]. Сдержанность в самых глубоких чувствах — красивая идея: она помогает сохранять их свежесть.
— У восточных народов не было эпохи рыцарства. Им она была не нужна, — заметила Лиллиан. — А эта сдержанность сама становится показной, тщеславной суетностью.
— Ах, дорогая, все на свете — суета! Не спорю. Теперь мне правда пора, и жаль, что я не умею играть в эту игру так же хорошо, как ты. Я не горю желанием работать тестем. Это ты поддерживаешь мяч в воздухе. Я в полной мере ценю твои старания.
Когда он встал, жена задумчиво произнесла:
— Возможно, это потому, что тебе не достался нужный зять. А ведь он тоже обладал насыщенностью расцветок.
1 Ұнайды
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін