– У меня температура, – сказал он, и все мы услышали его хриплое дыханье. – У меня, наверное, не меньше тридцати восьми.
– Час от часу, – сказал Степан Михалыч. – Говорил я тебе.
Лешка положил свою выпачканную землей ладонь на лоб Тележке.
– Ага, – сказал он, – можно оладьи печь.
– Мне бы попить, – сказал Тележка тихо.
– Терпи, – попросил его Степан Михалыч.
– У меня там фляжка, я сейчас, – сказал Серега Любомиров и ловко выскочил наверх. – У меня есть немного кипяченой.
Он убежал. Мы стояли вокруг маленького хилого Тележки, смотрели на его взъерошенные редкие волосы и не знали, что делать. Тележка дышал ртом, и хрипы резвились в его груди.
По гребню земли пробирался человек в перевязанных бечевками бутсах. Торс его был обнажен и разукрашен разнообразной татуировкой. На груди, конечно, «Боже, храни моряка» и «Не забуду мать родную» – литература не новая. Длинный, кривой, как турецкая сабля, нос.
Человек подошел к нам и уставился на Тележку спокойным и наглым взглядом выпуклых глаз.
– Доходяга, – сказал он, мотнув носом в сторону Тележки. – Фитилек. Когда догорит, отдайте мне его пайку.
– Здесь тебе не малина, – сказал Тележка. – Иди, блатной, я еще тебя переживу.
– Я не блатной, – сказал человек нагло. – Осторожней выражайтесь…
– Каторжан ты, – перебил его Степан Михалыч. – Самый что ни на есть каторжан. Форменная каторга.
– Ну, отделенный! – восхищенно засмеялся Лешка. – Ведь как прилепил! Каторга – каторга и есть.
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін