оску угрюмую, монотонную, пережевывающую одну бесплодную мысль. «Не существует никакого чувственного или патического [1] опыта, — говорит Владимир Янкелевич, — чтобы пережить непоправимое, о нем невозможно рассуждать» («Необратимое и ностальгия»). Любой дискурс о непоправимом сведется к тавтологии: что сделано, то сделано; тогда этого можно было и не делать, но теперь что было — то было; нельзя одновременно сделать что-то и не сделать. И так до бесконечности, без просвета и малейшей надежды хотя бы на красивые стихи. Потому что (тот же Янкелевич) «если чувство необратимого, по существу, непередаваемо, то чувство непоправимого безнадежно невыразимо».
