«Придумайте ему поручение подальше...»
Начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал-адъютант Алексеев многозначительно откашлялся, взял со стола лист бумаги и зачитал:
— «Генерал-майору барону Таубе. В воздаяние отлично-усердной службы вашей и самоотверженной и высокополезной деятельности во время военных действий, сопричислили Мы вас к Императорскому ордену Нашему Белого Орла с мечами, знаки коего при сем препровождая, повелеваем вам возложить их на себя и носить согласно установлению.
Пребываем к вам Императорской милостью Нашею благосклонны».
Алексеев сделал паузу, чтобы оттенить торжественность момента, и завершил:
— На сем подлинной Собственного Его Императорского Величества рукой начертано: Николай. Писано в Царской Ставке двадцатого апреля тысяча девятьсот шестнадцатого года.
Генералы и офицеры управления генерал-квартирмейстера Ставки вытянулись по струнке. Наштаверх[1] торжественно вручил барону грамоту и знаки ордена в сафьяновом футляре. Виктор Рейнгольдович попытался было сразу надеть на себя ленту, но с одной рукой это оказалось непросто. Помог генкварверх[2] Пустовойтенко.
Алексеев сказал, обведя всех строгим начальственным взглядом:
— Господа, отметим высокую награду за ужином, прошу не манкировать.
Таубе вынужден был проходить в темно-синей ленте весь день. Он принял множество поздравлений от чинов Ставки, как военных, так и гражданских. После ужина Алексеев, с которым барон в последнее время близко сошелся, позвал разведчика в свой кабинет, закрыл дверь поплотнее и спросил:
— Знаете, кому обязаны орденом?
— Нет, — ответил награжденный. — Вроде государь меня давно забыл. Подвигов я не совершаю, сижу тихо…
— Это Николай Иудович постарался, — пояснил наштаверх.
— Иванов? По какому случаю? Хотя…
Таубе скривился:
— Михаил Васильевич, неужто он после бламажа[3] так надеется искупить свой грех? Задобрить меня, чтобы я не болтал всюду, как он профурсил Горлицкий прорыв?
— Именно.
— Историю не обманешь, все знают, как было дело, — возмущенно сказал Виктор Рейнгольдович. — Три Георгиевских креста носит, а сам… Людей жалко, столько народу погибло. И ничего уже не исправить. Живой водой на них не побрызгаешь…
Таубе, отвечающий в Ставке за стратегическую разведку, весной 1915 года сообщил командующему Юго-Западным фронтом генералу Иванову, где и когда германцы готовят наступление. Сведения были максимально точные. Место, время и даже силы прорыва были доведены до сведения главкоюза[4] заранее. Ценнейшую информацию добыл наш резидент в Берлине Фридрих Гезе, он же Федор Ратманов. А доставил ее в Ставку через четыре границы, с риском для жизни, штабс-капитан Павел Лыков-Нефедьев[5]. Но Иванов имел свои хотелки. Он мечтал о вторжении через Карпаты на Венгерскую равнину, штурме Будапешта и поражении Австро-Венгрии силами своего фронта. Планы были утопические, но в случае успеха Николай Иудович рассчитывал стать национальным героем России. Когда же прорыв начался, и германская 12-я армия после страшной артиллерийской подготовки набросилась на жидкие окопы нашей 3-й армии, Иванов не пришел ей на помощь. Он считал, что это обманный маневр, а настоящий прорыв будет в районе Черновиц.
Артподготовка длилась тринадцать часов. Германцы выпустили по русским позициям 700 тысяч снарядов! Как можно было принять это за отвлекающий маневр? Но Иванов упорствовал. И держал необходимые 3-й армии резервы за двести верст от участка прорыва. В результате фронт покатился назад и добежал аж до Барановичей. Русские
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін