Сузеньос не отправился бы на встречу с Арин Тавендио безоружным.
Он отправился за оружием к Южному Состу — зданию из красного песчаника. Прекрасный образец архитектуры — каждый сантиметр отполирован и сверкает, не в пример дому Адане, который, казалось, всегда покрыт слоем пыли. Обычно Сузеньосу нравилась опасная роскошь Соста. Звуки наслаждений в коридорах, запах крови из зала кровавого соблазна. Но сейчас он чувствовал себя неуютно.
Проходя по позолоченным залам, он пытался выбросить из головы нежные карие глаза, напоминавшие сумерки в пустыне. Но прикосновение Кидан отпечаталось на коже — ее кровь взывала к нему. И его терзал не только голод.
Сузеньоса мучили черные гнилые видения.
Всему виной это имя.
Три шрама на пояснице отзывались болью в позвоночнике.
Лусидио.
Он десятилетиями не слышал этого имени. А потом оно сорвалось с ее губ — вопрос в ее взгляде, таком любопытном и невинном, столкнувший два мира, которые, как он надеялся, никогда не встретятся. Кидан принадлежала Укслею, безопасности. Сузеньос надеялся, что величайшей угрозой, с которой она столкнется, станут кровожадные люди.
А Лусидио пусть остается ему — этот адский кошмар, созданный для бездушных. На этот раз Сузеньос готов. Он не дрогнет, не станет колебаться. Он вернет свой народ и вооружится артефактами для войны, которая уже не за горами. И помочь ему в этом сможет только лучший солдат.
Арин.
Кожа оживала и согревалась от одной мысли о воссоединении со своим народом. Все в его руках. Похожее чувство посещало его в ночь перед коронацией: мир готов покориться и полон обещаний.
Нефрази безжалостны и умны, но прежде всего они — его народ. Не Самсона.
Мысль казалась бы смехотворной, не будь он столь взбешен.
Сузеньос делил их на три группы: воины, стратеги и любовники. Воины сражались, любовники их вдохновляли, а стратеги определяли, какие пути выбирать, каких избегать и как привлечь деньги. Именно их коллективное мышление помогло отыскать артефакт воды — мечи — в Атлантическом море, неподалеку от небольшого острова Куку.
Когда ему пришлось выбирать, кого обратить в вампиров, заперевшись в тронном зале отца, на прохладном горном воздухе Годжама, Арин велела составить список.
— Только триста. Не больше, — отрезала она.
Сузеньос хотел выбрать всех. Садовника, которого каждый день встречал в юности по дороге на уроки чтения, друзей и их семьи, смотрителя своих львов, своего друга Самсона. Почему не спасти от смерти их всех?
Этот список истязал его. Когда Лусидио уничтожил его людей — убил окончательно.
Он добрался до своих покоев и замер.
Дверь приоткрыта.
Пространство было общим, но все равно считалось невежливым врываться без приглашения на занятую территорию. Сузеньос медленно вошел. Отчасти надеялся, что это мерзкий дранаик из Дома Мэкэри с собрания. Явился закончить начатое.
Даже закон Укслея не накажет его, если на него нападут первыми.
И поскольку день действительно выдался адский, ангелы наконец решили ему улыбнуться. Это оказался не дранаик Мэкэри. На сером диване, подперев металлической рукой подбородок, сидел Самсон Узурпатор.
— Значит, профессор Андреас уже обучил тебя, когда кусать, а когда лаять, — сказал Сузеньос, прислушиваясь, нет ли рядом Арин или Уорда.
Никого не было.
— Вот… — с отвращением бросил Самсон. — Вот где ты решил спрятаться. В месте с бессмысленными законами и ограничениями, которые делают из нас псов.
— В Укслее есть ограничения, но есть и польза. Но вряд ли ты так пристально смотришь на меня поэтому.
Самсон зарычал.
— Ты нас бросил.
Да. Шестьдесят лет назад он оставил Самсона и свой народ в пыточных камерах Лусидио. И уже и не ждал, что когда-нибудь его настигнет расплата.
— У меня не было иного выбора, — холодно и ровно отрезал Сузеньос, давно выучив ответ.
Самсон вскочил со стула, бросился к нему и занес металлический кулак со всей вампирской силой. Сузеньос не уклонился. Он встретил удар прямо. Череп зазвенел, когда его отбросило на стол, а затем — на стену. Невыносимая боль — но он наслаждался ею, позволяя жечь и согревать лицо. Скоро она утихнет. В этом прелесть бессмертия. Он способен выдержать тысячу ударов и выжить. Пусть Самсон увидит: его нелегко сломать.
Ему и самому не помешает об этом вспомнить.
С рассеченной кожи на рубашку закапала кровь, и Сузеньос нахмурился. Еще одна заказанная у Деларусов рубашка безвозвратно испорчена. Он не против крови, но она портит столь прекрасные наряды!
Сузеньос нащупал языком серебряный гвоздь, пронзавший небо. Желание вонзить его в грудь Самсона было почти невыносимым. Но придется сохранять ублюдку жизнь, пока не удастся захватить мечи.
Самсон исчез.
У Сузеньоса перед глазами блеснул металл. Он оттолкнулся от стены, схватил руку в металлической перчатке, летевшую ему в лицо, и с силой ударил Самсона об стену, наслаждаясь его стоном.
Нужно было проверить одну теорию.
Он сдернул левую перчатку Самсона и вскрикнул от радости. Все пальцы Самсона почернели. Вены, когда-то зеленые, стали угольно-черными и неестественно толстыми — они пульсировали, пока инфекция ползала по нему, словно червь. Единственное, что изменилось с прошлого раза, — две полосы странных листьев, обвивающие руку.
Черная гниль. Видения, которые преследовали его в Доме Адане. Болезнь, убившая его невесту.
— Ты стоять на ногах не должен, не то что сражаться, — нахмурился Сузеньос. — Полдня. Это был твой предел. Но я слышал, ты на ногах всю неделю.
Черная гниль пожирала все, к чему прикасалась — растения, животных, людей. Для вампиров она была словно пиявка, непрерывно сосущая вечную энергию.
Лекарства не было.
И у Самсона не должно быть сил сражаться в это время дня.
Самсон поднял ногу и пнул Сузеньоса — хрустнули ребра, и он повалился на диван. Он знал, что эта драка рано или поздно случился. И лучше здесь, чем в Доме Адане.
— Как ты справляешься с болью? — спросил Сузеньос, тяжело дыша.
В глазах его врага сияло торжество победы.
— Думал, повторится наша прошлая схватка? Все изменилось, wendem.
Во время их прошлой битвы, под бесконечным проливным дождем замка Годжам, дважды ударила молния. Сам Господь наблюдал, выбирая победителя, и решил изгнать их обоих в подземный мир, где им и место.
Той ночью оба потерпели неудачу. Лужи покраснели от их крови, и они разрушили замок покойной императрицы — матери Сузеньоса. Нанося удары громче раскатов грома. И все же не убили друг друга. Их схватка стала почти позорной.
Окровавленное серебро Сузеньоса постоянно промахивалось мимо жизненно важной артерии, а когти впивались в каждый сантиметр плоти Самсона, кроме сердца. Его противник потерпел такую же неудачу. Судя по сжатым челюстям Самсона, он тоже вспоминал грязную траву и их прерывистое дыхание.
— Если все изменилось, — медленно заговорил Сузеньос, — почему бы тебе не ударить в сердце прямо сейчас? Или ты не способен убить меня?
Сузеньос выпустил когти, приготовившись к бою. Приманка не сработает, а жаль. Если Самсон нанесет удар в сердце, Сузеньос найдет в себе силы окончательно уничтожить друга детства.
Когда Кидан направила пистолет в сердце Самсона, Сузеньос бросился вперед, чтобы остановить ее или помочь — задолго до того, как услышал имя Лусидио.
— В ту ночь я кое-что понял, — ответил Самсон, и в его сдавленном голосе прозвучало странное спокойствие. — Твоя смерть не принесет мне радости. Мне нужны твои страдания. Ты их заслужил, и я их тебе обеспечу.
Сузеньос зарычал.
— Твое существование причиняет мне достаточно страданий.
Самсон мрачно усмехнулся.
— Нет. Страдание — терять людей, которые знают тебя лучше всех в мире. Когда собственный двор называет тебя трусом. Эгоистичным, избалованным принцем.
— Императором, — прорычал Сузеньос.
— Ты перестал быть для них императором в день, когда отдал их Лусидио. Но я вывел их из этого ада. Вернул к свету.
По венам побежал гнев. Самсон — отражение худших воспоминаний, и он всегда будет преследовать Сузеньоса, возвращать к слабости, если не убить его прямо сейчас.
Когда до Сузеньоса дошла информация о группе исследователей из Укслея, которые близки к обнаружению второго артефакта — маски, — он решил бежать от пыток Лусидио с Инико и Таджем и найти маску самостоятельно. Эгоистичное решение — бросить свой народ.
Но у него не было выбора.
Артефакты всегда важнее всего.
По крайней мере, так он себе твердил. Один год сменялся другим, а он продолжал играть роль обитателя университета. Исследуя поселение Последнего Мудреца в Аксуме вместе с Йодит Адане, предыдущим деканом Укслея.
Это было… спокойно. А потом — постыдно.
Это было до того, как он услышал о Великом пожаре Сан- Эра, и солнце сверглось с небес.
— Двадцать лет назад, — медленно проговорил Сузеньос, чувствуя, как срастаются и заживают ребра. — Мне сказали, что вы все погибли в Великом пожаре Сан-Эра. Я пришел вас искать.
За долгую жизнь Сузеньос пережил множество страданий, но ни одно не сравнится с рухнувшим на него горем, безграничным и мучительным. Он помнил момент, когда услышал эту новость: читал Ebid Fiker в Саду Ханны, и на редкой черной розе сидела пчела. Ему рассказала Инико с искаженным от гнева и печали лицом. Между Лусидио и Нефрази разразилась страшная война, и Нефрази оказались повержены.
Сожжены в священном огне.
Тадж и Инико отправились с ним на поиски двора Нефрази, но следов не осталось. Ни одного выжившего. Хотя Сузеньос подозревал, что кто-то выжить должен. Инико пять лет хранила молчание в память о своем павшем народе. Тадж топил горе в крови. А Сузеньос... Сузеньос заперся в хранилище артефактов Дома Адане, полируя каждую вещь своего народа. Храня их поблизости, словно библиотекарь-призрак.
В прошлом семестре, когда Тит Левин упомянул Нефрази, его посетила опасная надежда.
Надежда, что он наконец сможет исправить ошибки.
— Вы использовали пожар, чтобы инсценировать собственную гибель и сбежать от Лусидио, — продолжил Сузеньос, не в силах скрыть восхищение. — Молодцы.
— Мне не нужно твое одобрение, — выплюнул Самсон. — Считаешь, мы должны наградить тебя, раз пришел посмотреть на наши обугленные кости? А как насчет предыдущих сорока лет? Когда с нас сдирали кожу, вырывали клыки и пытали? Что ты сделал, wendem?
Он вскинул руки, указывая на покрытые коврами стены.
— Томился в скрытом раю, как все избалованные принцы.
Сузеньос понимал: не стоит выказывать раздражения, когда его называют избалованным принцем. Но от рычания и интонаций — в устах Самсона слово прозвучало как обвинение, как некогда у его отца — в нем закипала кровь.
К черту законы Укслея. Он убьет Самсона.
Но Тадж спас Сузеньоса от резни, которую тот собрался устроить. Его друг постучал в открытую дверь, просунув голову внутрь.
— Простите, что прерываю, но сюда идут сиционы. Может, оставите милое воссоединение на другой раз?
Самсон двинулся к Таджу, склонив голову и прорычав:
— Ты ничтожество, ты в курсе?
Тадж выдавил улыбку.
— Твои слова глубоко ранят меня, но чем-то даже нравятся.
— Ты считаешь себя особенным, потому что он взял тебя с собой.
— Я особенный. Более особенный, чем ты, — пробормотал Тадж.
Самсон зашипел, схватил Таджа за рубашку и притянул к себе.
— Скоро он тебя бросит.
Бросив на Сузеньоса последний сердитый взгляд, Самсон вышел из комнаты, надевая на ходу металлическую перчатку. Тадж присвистнул, тряхнув волосами.
— Он по-прежнему одержим тобой.
Сузеньос стиснул зубы и подошел к шкафу, доставая свое серебряное оружие. Волнообразный край был острым на ощупь.
— Я встречусь с Арин. А потом заберу у Самсона свой народ.
Тадж медленно кивнул, уловив в тоне Сузеньоса опасность.
— Скажи нам, что делать.
Сузеньос вложил оружие в потайной шов пальто, сшитого у Деларусов. Клинок расположился рядом с Ebid Fiker Чиманда Ализо. «Безумные любовники». Он обвел пальцем край разрезанного грейпфрута на твердой обложке, приводя мысли в порядок. В каждый бой он брал эту книгу и драконьи ножи.
Если он умрет — хотя подобных планов у Сузеньоса не было, — он хочет быть похороненным вместе с этой книгой. Так он снова увидит ее — мудреца, спасшего ему жизнь. По-настоящему узнает, реальна она или нет.
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін