Любовь как акт, как соитие неописуема не только потому, что для нее нет несомненно приемлемых глаголов, но и потому, что она в этом качестве вообще не может быть отражена в речи. А это уже может быть для поэта, выше всего ценившего слово и речь, жившего, по собственному утверждению, «ради речи родной, словесности» («1972 год», 1972 [III; 18]), источником метафизического ужаса