ВИТЯЗЬ В ТИГРОВОЙ ШКУРЕ
В говнодавах на резине, на резинке, на резиновом ходу
Шел по Невскому к вокзалу, по нечетной, по разъеденному льду
Что-то в семьдесят каком-то ( — вероятно, типа пятого — ) году.
Шестиногие собачки, оскользаясь, семенили в поводу.
В низком небе узкий месяц, ноготочек ( — где же ручка, если серп? — ),
Оболокся светлым клубом ( — бок наполнил, маскируя свой ущерб — ).
В грузной шубе полосатой и с авоськой, на папахе мокрый герб.
По наружности армяшка, ну, гурзошник, в крайнем случае азерб.
В Соловьевском гастрономе мимо кассы он купил себе курей.
Хладнокровные собачки, все на задних, зябко ждали у дверей.
Быстро сумерки сгущались ( — ощущаясь всё лиловее, серей... — )
В пышной шубе нараспашку, и с курями — нет, скорее что еврей.
Не светя, уже светились лампионы в желтых газовых шарах,
Усом взвизгивал троллейбус, бил разрядом, щелкал проводом — шарах!
На Владимирский с курями повернул он и попёхал на парах.
Тихоходные собачки с тихим чихом выдыхали снежный прах.
И собачий век недолог, а куриный — и того короче век.
В искрах тьмы навек исчезнул этот самый марамой или чучмек.
Ничего о нем не знаю. Лед скололи. Увезли в «Камазах» снег.
Только счастье, цепенея, оседает на поверхность мертвых рек.
Остается только счастье. ( — Да на кофе за подкладкой пятаки — )
Коли стёкла напотели, это просто: Пальцем вытереть очки.
Развязать у шапки уши. Шарф раздвинуть. Кашлянуть из-под руки.
С чашкой выглянуть в предбанник — плоской «Примой» подогреть испод щеки.
Я гляжу от перекрестка в черный город — лязги-дребезги поют.
В магазине Соловьевском под закрытье нототению дают.
Хоть гурзошник, хоть полковник — впуск окончен. Закрывается приют:
В Соловьевском магазине, под закрытье, швабру под ноги суют.
Пахнет солью и бензином, пахнет сажей, пахнет сыростью людской.
Дальний блеск рябит с Марата по Стремянной в переулок Поварской.
Над Владимирским собором — в пятнах облак — тухнет месяц никакой:
Темнота, сквозь колокольню пропускаясь, пахнет хлебом и треской.
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін