жении к нему, так пришлись ему по сердцу и так привязали его ко мне, что, уже и без того щедро одарив меня всем, что позволяло мне жить благородно и независимо, и продолжая осыпать меня знаками своих милостей, он сделал меня – по подлинному, засвидетельствованному завещанию – единственной своей наследницей и распорядительницей всего своего имущества. Свершение этого акта, выразившего его волю, он пережил, увы, всего на два месяца, жестокая простуда отторгла его у меня после того, как, услышав ночью пожарную тревогу, он неосмотрительно подбежал к открытому окну и простоял возле него с грудью, открытой для смертоносного воздействия ночной сырости и холода.
Я отдала последний долг моему ушедшему благодетелю, почтила его непритворной печалью, которую время обратило в самую нежную, самую благодарную память о нем – ее я сохраню вовеки. Не скрою, некоторое утешение я нашла в перспективе, что открылась передо мною: если не счастья, то по крайней мере богатства и независимости.
Я вошла в пору расцвета и торжества юности (мне ведь и девятнадцати лет еще не
Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех
·
Джон Клеланд
