Логика здесь скорее не органон, а риторика, топика, завязанная на естественное общение. В науке в качестве преимущественной когитальной ценности превозносится истина. В экзистенции мы имеем дело с едва оконтуренной шкалой, «где правда и неправда — крайние точки, между которыми находится много промежуточных»305. Это именно та сфера, где обнаруживается справедливость идеи Остина о том, что характеристика «истинно» — одна из квалификаций в их потенциальном множестве (наряду с «успешностью», «полезностью», «надежностью», «интересностью» и т. д.). Наука выделяет status rerum, строится как корпус субстантивов, констативов. Экзистенция выделяет status humani, строится как корпус контекстуалов, перформативов. В экзистенции нет жесткой дихотомии «истина — ложь»; достаточным основанием признания чего-то истинным служит не демонстрация, а позитивная аксиологизация. К примеру, Флоренский высказывается о ценности возможного письма Игнатия Богоносца Деве Марии: «Говорят, что, “быть может”, эта переписка апокрифична. Я не спорю, но ведь только “может быть”. А может быть и обратное. Ведь остается “а если”, которое бесконечно умножает вес “может быть”. Прошу, вникни сколько-нибудь в то чувство, которое делает для меня это письмо, если даже оно и впрямь малодостоверно, бесконечно дорогим»306. Правда легенды в экзистенции теснит правду истории: важен не истинностный дискурс, а ценностная презумптивность, не протоколы, а полнота переживаний, духоподъемность.
3. Нечеткость, неотчетливость понятий и их истинностных значений в экзистенции — то, что нужно. Не случайно в поздний период творчества Витгенштейн ослабил свою довольно жесткую линию логической атомизации мира, приняв модель «дверных петель». Есть строгая наука с формализуемой истиной, а есть экзистенция с ценностной наполненностью. И, разумеется, прав Розанов, помещающий экзистенциальную истину в глубь полифонии и рекомендующий иметь на предмет 1000 точек зрения.
4. Стремясь к истинностным значениям, научное знание разрушает мифы. Наука и мифология несовместимы. Но с мифом совместима жизнь, которая не чурается воздушных замков. Научные истинностные значения не обслуживают всего многообразия потребностей существования: зачастую требуется знание не истины (вспомним бальзаковскую «Человеческую комедию»), а ответов на судьбоносные вопросы: как? почему? зачем? Тематизация их, однозначностью, алгоритмичностью не отличающаяся, связана с практическим нащупыванием частных решений. Подчеркиваем: именно нащупыванием и именно частных. Решений индивидуально-значимых. В этом открытость, свобода и жизнь мира, ибо в противном случае, «если бы мир был “необходимым”, он был безусловно замкнут, был бы насквозь предопределен, был бы миром смерти»307
3. Нечеткость, неотчетливость понятий и их истинностных значений в экзистенции — то, что нужно. Не случайно в поздний период творчества Витгенштейн ослабил свою довольно жесткую линию логической атомизации мира, приняв модель «дверных петель». Есть строгая наука с формализуемой истиной, а есть экзистенция с ценностной наполненностью. И, разумеется, прав Розанов, помещающий экзистенциальную истину в глубь полифонии и рекомендующий иметь на предмет 1000 точек зрения.
4. Стремясь к истинностным значениям, научное знание разрушает мифы. Наука и мифология несовместимы. Но с мифом совместима жизнь, которая не чурается воздушных замков. Научные истинностные значения не обслуживают всего многообразия потребностей существования: зачастую требуется знание не истины (вспомним бальзаковскую «Человеческую комедию»), а ответов на судьбоносные вопросы: как? почему? зачем? Тематизация их, однозначностью, алгоритмичностью не отличающаяся, связана с практическим нащупыванием частных решений. Подчеркиваем: именно нащупыванием и именно частных. Решений индивидуально-значимых. В этом открытость, свобода и жизнь мира, ибо в противном случае, «если бы мир был “необходимым”, он был безусловно замкнут, был бы насквозь предопределен, был бы миром смерти»307
