Смерть отвечает не на рождение — как естественное завершение когда-то начатого, а на прожитую жизнь — как высшее выражение, украшение, равнодушие к ней или порицание ее. Смерть нарочито разнообразна. Она становится то радостным в своей скорби спектаклем, то мстительным позорищем. Смерти посвящается несравненно больше внимания, творческих и физических сил, вдохновения и усердия, чем рождению. Она, иной раз кажется, много нужней человеку, чем его собственное появление на свет. Что мы знаем о рождении иных Хеопсов и Хефренов? А о их смерти, по собственному их велению, вещают тысячелетние пирамиды. Только некий Козьма Прутков осмелился однажды горько вопросить: «Где начало того конца, которым кончается начало?» — но ответа, хоть он предельно элементарен, так и не нашел.
Эта философская преамбула понадобилась мне, чтобы обосновать те методы, при помощи которых я уходил от смерти в ИТ и потом на воле.
В лагере самая простая форма смерти состояла в том, что зек просто умирал — по старой безотказной формуле: «Взял и умер!» Смерть в данном случае принималась как вещь, которую можно достать чуть ли не на стороне и спокойно присвоить (либо, верней, усвоить). И от действия вещей-смертей зек застрахован гораздо хуже смертного вольного. Ибо ему все грозит: недоедание, недосыпание, истощение от перетруда, замерзание зимой, перегрев летом, тысячи болезней, произвол начальства, жестокость окружающего мира, особенно же соседа, позарившегося на твою шапку, на твою миску, на твой заветный трояк в кармане. Лагерная жизнь — непрерывное преодоление не так угрозы, как простой обыденной возможности взять и превратиться из существующего в нечто несуществующее. Соответственно в хорошо устроенном лагере смертность на порядок выше смертности тут же, неподалеку, — за проволокой
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін