Игнатьев задумчиво говорит товарищу:
— Слышал я, как-то два лейтенанта-зенитчика между собой говорили: вот война идет, а кругом сады, птицы поют, им вроде и дела нет до наших делов. Вот я все думаю: это неправильно, не увидели лейтенанты сути. Война эта всей жизни коснулась. Ты возьми лошадей — чего только не терпят! Или, помню, стояли мы в Рогачеве: там все собаки по тревоге в погреба лезли, суку одну я приметил — собачат в щель прятала, а как налет кончится — обратно гулять выводила. Ну а птица — гуси, куры, индюшки, — разве они от немца не терпят? И тут, кругом, в лесу, я примечаю, птица пугаться стала — чуть самолет летит, тучей поднимаются, галдят, шумят, мечутся. Сколько леса пропало! Сколько садов! Или вот я сейчас думал: идет бой на поле, мы тут залегли, под тысячу человек, — всех этих муравьев да комарей кувырком вся жизнь пошла. А если немец газ пустит, а мы ему в ответ — тут же по всем лесам да полям жизнь перевернется — и до мышей, и до ежей, до всех война доберется, начнет козявка да птица задыхаться, куда ей деться?
Он приподнялся и, глядя на товарищей, сказал с веселой печалью:
— Ох и хорошо, ребята [383]! Ведь только в такой день и поймешь: вот, кажется, тысячу лет бы так пролежал и не наскучило бы. Дышишь.
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін