Кітаптан алынған дәйексөздер Проживаемое времяавтор Эжен Минковский
По большому счету, молитва направлена в будущее. Даже то, как она задумана в религии, является тому доказательством. Прежде всего, мы обращаемся к Богу, чтобы он исполнил наши молитвы; Бог не может ничего изменить в прошлом, точно так же, как и мы сами ничего не можем там изменить. Кроме того, первоначально молитва была просьбой о заступничестве и только со временем превратилась в знак восхваления, благодарности или мольбы о прощении. Очевидно, что в последнем из указанных случаев молитва относится к уже совершенной ошибке, это значит — к факту, имевшему место в прошлом, но даже здесь прощение относится к будущему. Именно наличие в молитве этого критерия будущего и отличает ее от всех остальных религиозных и мистических таинств, таких как отпевание, медитация или экстаз.
Как и любой другой жизненный феномен, молитва основана на утверждении самой жизни. Более того, разве мы не видим, как она внезапно появляется в нашей жизни там, где есть какая-то особая угроза для нее, например, смерть, стихийные бедствия или катаклизмы, моральные состояния, опасные для нашего «я». Кто во время войны, попадая в самое пекло резни и разрушений — впрочем, я не хочу сказать, что во время войны происходит лишь это, — не обращался к молитве, чтобы снискать хоть какое-то покровительство, не испытывая при этом ни чувства бессилия, ни чувства, возникшего после принятия религиозных догматов, а, наоборот, найдя в молитве адекватную реакцию на происходящее, ощущая свою значимость благодаря величию и могущественности молитвы. Порой в жизни случаются ситуации, когда одной лишь надежды недостаточно, она слишком слаба, — тогда мы начинаем молиться.
Противопоставляя верующих и свободомыслящих, пацифистов и милитаристов, буржуазию и пролетариат, поддерживая атмосферу борьбы и конфликтов, совершенно не беспокоясь об истинном содержании основных феноменов жизни, которые для разума, причем исключительно для разума, выражены через эти антитезы, человечество отказывается таким образом от поиска средств, способных преодолеть их.
Будет считаться неверным, если мы скажем, что в молитве присутствует только один Бог и только одно «я», обращающее к нему свою молитву; это значит — разложить на составляющие феномен, который мы выбрали для себя в качестве исследуемого. В первую очередь для нас важно то, что в своей молитве мы поднимаемся над собой, а также и над всем, что нас окружает, устремляем свои взгляды вдаль, к бесконечному горизонту, к сфере, находящейся за пределами времени и пространства, к сфере, полной величия, света и конечно же таинственности. Мы можем заменить таинственность идеей действующей божественной сущности. Однако эта идея совершенно не входит в феномен молитвы, который вовсе не способен утверждать хоть что-то по поводу данной точки зрения, но ставит перед нами еще одну задачу.
В заключение скажу: надежда так же, и даже теснее, связана в большей мере с моим «я», чем с желанием. Она дает мне возможность укрыться в моем «я», чтобы оттуда посмотреть на жизнь, которая разворачивается вокруг меня.
а. В ожидании проявляется уменьшение объемов живого существа, одно «значительно меньшее» становление, которое противопоставляется распространению деятельности. В ожидании человек сгибается под самим собой, съеживается, пытается, скажем так, выставлять напоказ в этой схватке с враждебным окружением наименьшую часть себя, и, поступая таким образом, он отделяется от этого окружения, устанавливает свои собственные границы
, одно «значительно меньшее» становление, которое противопоставляется распространению деятельности. В ожидании человек сгибается под самим собой, съеживается, пытается, скажем так, выставлять напоказ в этой схватке с враждебным окружением наименьшую часть себя, и, поступая таким образом, он отделяется от этого окружения, устанавливает свои собственные границы
, одно «значительно меньшее» становление, которое противопоставляется распространению деятельности. В ожидании человек сгибается под самим собой, съеживается, пытается, скажем так, выставлять напоказ в этой схватке с враждебным окружением наименьшую часть себя, и, поступая таким образом, он отделяется от этого окружения, устанавливает свои собственные границы
Но между ними существуют различия. Если в деятельности человек направлен к будущему и всячески стремится к нему, то в ожидании он поворачивает будущее в противоположном направлении и видит, как будущее со всей стремительностью движется ему навстречу. Помимо того, деятельность содержит в себе длительность, она сама является активной длительностью, как мы уже говорили. В случае ожидания это совсем не так. Оно, по сути своей, — всего лишь вспышка, мгновенная остановка жизни, и именно так ему удается включиться в жизнь, которая является активной по умолчанию. И, каким бы парадоксальным это ни было, в ожидании я проживаю время мгновенно. Таким образом, ожидание в большей мере сближается с последовательностью, как мы описали ее в первой главе, нежели с проживаемой длительностью. В ожидании нет длительности, нет организации во времени, однако есть как бы два элемента времени, следующие один за другим, причем следующие в особой манере: момент, который должен настать, проживается практически в одиночку в стремительном движении в моем направлении, исключая при этом настоящий момент.
Если в деятельности человек направлен к будущему и всячески стремится к нему, то в ожидании он поворачивает будущее в противоположном направлении и видит, как будущее со всей стремительностью движется ему навстречу. Помимо того, деятельность содержит в себе длительность, она сама является активной длительностью, как мы уже говорили. В случае ожидания это совсем не так. Оно, по сути своей, — всего лишь вспышка, мгновенная остановка жизни, и именно так ему удается включиться в жизнь, которая является активной по умолчанию. И, каким бы парадоксальным это ни было, в ожидании я проживаю время мгновенно. Таким образом, ожидание в большей мере сближается с последовательностью, как мы описали ее в первой главе, нежели с проживаемой длительностью. В ожидании нет длительности, нет организации во времени, однако есть как бы два элемента времени, следующие один за другим, причем следующие в особой манере: момент, который должен настать, проживается практически в одиночку в стремительном движении в моем направлении, исключая при этом настоящий момент.