Огромное зеркало — так, по крайней мере, казалось мне, — которого я не замечал раньше, стояло передо мною; и по мере того, как я приближался к нему вне себя от ужаса — мое собственное отображение, только с бледными и окровавленными чертами, шло мне навстречу неровным и неверным шагом.
Так мне казалось, но не так было на самом деле. Это мой противник, Вильсон, был передо мною в последней агонии. Его маска и плащ лежали на полу, там, где он бросил их. Каждая мелочь в его костюме, каждая черта в его выразительном и странном лице — до полного, абсолютного тождества — были мои собственные.
Это был Вильсон, но он говорил таким неслышным шепотом, что мне легко было думать, что я сам произнес:
— Ты победил, и я сдаюсь! Но отныне ты тоже умер — умер для Мира, для Небес, для Надежды! Во мне ты существовал — и убедись по этому образу, твоему собственному, что моей смертью ты убил самого себя.
