Он ударил меня журналом по руке, и я тут же спрятал ее за спину. Правда, не ожидал, что в следующее мгновение его тяжелая ладонь хлестнет меня по горящей от прошлого удара щеке. Наотмашь отец ударил меня еще раз, и из разбитого уголка губы засочилась кровь. Я слизнул ее языком, едва его не прикусив.
— Думал, можешь мне врать? Выставлять идиотом перед всеми? — Он медленно цедил слова, и они погружали меня в кромешный ужас. Обычно, когда отец злился, он начинал кричать. Сейчас же его спокойный тембр вынуждал меня пятиться все дальше, заламывая в испуганном изгибе брови.
— Не трогай, — взмолился я. — Пожалуйста, не на…
Он ударил меня прямо по губам сначала раскрытой ладонью, потом ребром, и второй удар разбил мне рот в кровь. Густая красная жидкость с сильным привкусом соленого попала на язык и десну, потекла по подбородку.
— Хва-тит… — опухающими, лопнувшими губами неразборчиво пролепетал я.
Папа не слышал. В такие яростные моменты он ничего не воспринимал, но раньше мне никогда не было настолько страшно. Его глаза казались неживыми: в них застыла холодная поволока бешенства, и отец вряд ли разбирал, кто перед ним стоит.
— Ты бессовестный, бездарный лгун! Если бы у меня в детстве была хоть часть того, что имеешь ты! — кричал он. — Если бы хоть одна возможность!
Я пытался защититься. От следующего удара прямо в ухо и пронзившей голову боли я упал на ковер и закрылся руками, свернувшись в позу эмбриона. Слезы потоком текли по лицу, смешиваясь с кровью, а с губ то и дело срывался слабый скулеж о пощаде вместе с постанываниями от боли.
Персидский ковер я заляпал пятнами крови, отчего бежевый ворс стал местами грязно-розовым. Сначала я пытался умолять отца, но потом тихо подвывал, пока он в очередной раз пинал меня в спину.
— А у тебя есть все! Деньги! Шмотки! Турниры! Страны! Все, что ты хочешь! — Каждое его слово сопровождалось пинком. — А ты, поганец, пользуешься всеми благами и еще смеешь врать! Дрянь такая!
Упав на пол, я сразу капитулировал, и от моей слабости отец совсем слетел с катушек. Его гнев заполонил собой все пространство гостиной, он ощущался и физически, и витал в воздухе. В пространстве повис запах крови, пота и моих солоноватых слез.
Только сейчас до моих ушей долетело, как надрывался лаем Рэй, запертый где-то наверху. Попытавшись сосредоточиться на этом звуке, я зажмурился, но боль прошивала вдоль позвоночника, а улизнуть из-под ног отца было некуда. Я вздрагивал, сжимаясь все сильнее, защищая руками голову, но в основном удары приходились по спине и коленям, которыми я пытался прикрывать живот. Я больше не просил его прекратить, слова застряли в горле невысказанным, затхлым комом.
