– Я знаю, господин полковник! – с охотой отозвался Захаров. – В Дрездене с отцом-инженером три года жил, изрядно умею, только саксонское произношение дает себя знать. Немцы воюют хорошо и работают отлично.
Зверев вздохнул:
– А я в гимназии и в военном училище французский учил, а по-немецки – ни бе-бе.
Снова помолчали. Соколов грозным тоном спросил:
– Постановление о восстановлении смертной казни читали?
– Говорили в роте…
Соколов обнадежил:
– Вот по этому постановлению вас ждет военно-революционный суд: за оставление в боевой обстановке своей части – статья двести сорок пятая прим, побег к неприятелю – статья сто тридцать шестая, за незаконное общение и личный контакт с противником – расстрел и позор вечный.
Зверев облился смертной бледностью:
– Простите, ради Христа! У меня матушка осталась, кормить ее некому!..
Захаров стоял насупившись. Он не проронил ни звука. Соколов смягчил тон:
– Но мы не будем пока отдавать вас под суд, потому что вину свою осознали и должны ратными подвигами снискать себе прощение. Захаров, пойди доложи дежурному приказ начальника дивизии, чтобы тебя взяли под арест. А ты, Зверев, останься…
