Кітаптан алынған дәйексөздер Как путешествовали по Российской империи в XIX векеавтор Анна Теркель
Чем еще удивителен XVIII век — наука и искусство в нем были не делимы (даже Академия наук изначально называлась Академией наук и художеств), и составленные лучшими учеными страны карты украшались невероятными картушами, которые вполне могли бы быть самостоятельными произведениями искусства.
Специальные товары делались для рыболовов и охотников: складные стулья (как две капли воды похожие на древнеримские курульные кресла), непромокаемая одежда, фляги (с прикручивающимися стаканчиками, без стаканчиков, на шнурках, на ремнях), можно было купить даже походную кухню
На протяжении всего XIX века непременным атрибутом путника оставался дорожный несессер (впрочем, в разное время этот предмет назывался по-разному), что-то вроде большой косметички с множеством отделений — туда помещались нюхательная соль, зеркальце, щетка для волос, коробочка с зубным порошком, духи и множество других предметов.
Вещи, предназначенные специально для поездок, начали появляться в России уже в XVII–XVIII веках, но долгое время это был штучный товар — создавать их в большом количестве не имело смысла. Путешествовали тогда мало: мода на поездки за границу без конкретных целей появилась только в конце XVIII века, ездить туда было очень дорого и сложно (Пушкину, например, разрешения на выезд за всю его жизнь так и не дали), а по России без особой нужды вообще старались не перемещаться. Ситуация начала меняться к середине XIX столетия — не в последнюю очередь благодаря новым шоссе на месте почти непроезжих грунтовок и появлению поездов и пароходов, которые делали поездки доступнее. Тогда появился и спрос на товары для путешествий: их производство стало настоящей профессией, постепенно начали открываться специализированные магазины дорожных вещей.
Существовали законы, регулирующие карантинные меры: все заведения, включая трактиры и харчевни, закрывались; населенные пункты, где распространялась болезнь, иногда оцеплялись войсками, людям запрещалось покидать дома. Прибывающее из-за границы зараженные и «сомнительные» суда не могли пристать к берегу — все находящиеся на борту должны были выдержать карантин либо на судне, либо «в пассажирских покоях» — специально выстроенном помещении. То же самое касалось прибывающих сушей и передвигающихся внутри страны — практически всех отправляли «в карантин». Способов «карантинного очищения» существовало три: «а) курение хлором, б) омовение, и в) проветривание»[58].
названия уровню заведения, которое сейчас просто путает, тогда некоторых порядочно раздражало. «Мы от голода спросили обедать, и подали нам кушанья под чужими именами, отвратительной наружности, несносного вкуса. Это происходит оттого, что никто не довольствуется нижнею степенью, всякий лезет без права на высшую, превосходную, и переименовали харчевню трактиром, ресторацею, лавку — магазейном…» — возмущался попытавшийся отобедать в трактире города Кирсанов чиновник и литератор П. И. Сумароков[29].
Харчевнями, по идее, назывались заведения для простого люда, но опять-таки грань была очень размыта — там вполне могло быть даже лучше, чем в трактире, а могло быть, как в кабаке (где особо не поешь). Случалось, что туда приходила повеселиться молодежь из дворян, видимо, из чувства протеста — в харчевнях и кабаках можно было отбросить все правила приличия, которых было слишком много, а молодые люди во все времена не любили, когда их ограничивают. Не были исключением А. С. Пушкин и его друзья: «В Петербурге, в Толмачевом переулке, от Гостиного двора к нынешнему Александрийскому театру, переулке, бывшем, кажется, глухим, был кабак вроде харчевни. Пушкин с Дельвигом и еще с кем-то в компании человек по пяти иногда ходили, переодевшись в дурные платья, в этот кабак кутить, наблюдать нравы таких харчевен и кабаков и испытывать самим тамошние удовольствия»[30]
предназначались для высшего сословия, были дороги, хорошо обставлены и туда приходили больше не просто поесть, а провести время, послушать живую музыку, поиграть в биллиард
Большая часть дворян брала с собой самовар и посуду для чая несмотря на то, что этот комплект занимал очень много места. По-видимому, это связано с тем, что чаепития в XIX веке были в большой моде, для них даже существовали особые чайные столики, вообще этот напиток был своеобразным признаком высшего сословия — простой народ дорогой чай, который привозили сухим путем из Китая, не пил. Когда героиня романа Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» Аннинька приехала в имение, перешедшее к ней после смерти бабушки, прислуга «оскребала на дне старинной бабенькиной шкатулочки остатки чая, сохранившиеся после Арины Петровны», чтобы заварить его для новой хозяйки — никому из дворовых даже не пришло в голову допить его самому. В последней трети XIX века чай перестал считаться только дворянским напитком и вошел в купеческий быт — вообще к тому времени купцы во многом уже смешивались с дворянами: они обедали в одних и тех же ресторациях и останавливались в одних и тех же гостиницах.
В населенн
Люди более предприимчивые и приземленные, чем Пушкин, основательно запасались едой в путь. Самой распространенной дорожной пищей была выпечка — хлеб, ватрушки, пирожки и пироги. Брали с собой ветчину, «горшочки с морожеными щами и пельменями»[23], жареную телятину, гуся, утку, индейку, сдобные калачики, «в которые были запечены яйца цельными совсем с скорлупою»[24] — все это заворачивалось обычно в серую бумагу. В каретах людей зажиточных можно было встретить даже ледник — некое подобие холодильника, ящичек, наполненный льдом, с трубкой для стока талой воды. Были и совсем неожиданные изобретения, к примеру, жареные сливки. «Это кто чай пьет, со сливкам, а добыть в дороге негде, для того возьмут натолкут сахара, выльют на сковородку маленечко сливок, да и на огонь <…> их ножечком и соскребают в бутылку, сколько наготовят. Как понадобится — жареных сливок и всыплют маленечко в стакан — и не распознать!
Если при почтовой станции не было комнат для проезжающих, обычно можно было заночевать в общем помещении, на сене или на лавке. Впрочем, и тут все зависело от людей: в знаменитой повести А. С. Пушкина станционный смотритель уступил мнимому больному Минскому собственную постель.