Но в то же время припомним, что говорил Александр Блок о собрании произведений Аполлона Григорьева. А Блок говорил, что когда путешествуешь по России, то нередко видишь покосившийся забор, жалкие избенки, низкорослых лошадок — все это кажется жалким, нищенским, горестным. И в то же время все это величаво и торжественно до слез, потому что это —родное, близкое нам, то, без чего Россия не может быть Россией, воспроизведенной объективно и честно. И
3 Ұнайды
Оттого угрюм.
От сарматских холодов
в беспорядке ум.
Ближе Рима ты, звезда.
Ближе Рима смерть.
Преимущество: туда
можно посмотреть.
Назо к смерти не готов.
Ближе (через Понт,
опустевший от судов)
Рима — горизонт.
Ближе Рима — Орион
между туч сквозит.
Римом звать его? А он?
Он ли возразит.
Точно так свеча во тьму
далеко видна.
Не готов? А кто к нему
ближе, чем она?
Римом звать ее? Любить?
Изредка взывать?
Потому что в смерти быть,
в Риме не бывать.
Назо, Рима не тревожь.
Уж не помнишь сам
тех, кому ты письма шлешь.
Может, мертвецам.
По привычке. Уточни
(здесь не до обид)
адрес. Рим ты зачеркни
и поставь: Аид, —
1 Ұнайды
Последняя фраза, точно отражающая социокультурную ситуацию 1960‑х годов, указывает на важнейший элемент конструируемого Ахматовой нарратива о новом «первом поэте» России — где, с одной стороны, присутствует санкционированная авторитетом Ахматовой высшая степень поэтического признания, а с другой — резко контрастирующая с ней советская реальность, не признающая за подобным механизмом негосударственной/неофициальной канонизации никакой легитимности.
1 Ұнайды
Мы шли к ней, потому что она наши души приводила в движение, потому что в ее присутствии ты как бы отказывался от себя — от того душевного, духовного — да не знаю уж как там это называется — уровня, на котором находился — от «языка», которым ты говорил с действительностью, в пользу «языка», которым пользовалась она [89].
Что же до друзей, то надо знать, кто они. И «справка» о деле Бродского, и целый приготовленный к печати сборник его стихов были получены мною (уже после того, как его сослали) от его друзей и защитников со специальной, обращенной ко мне, просьбой предать все это огласке. С тех пор Бродский уже из архангельской ссылки посылал свои стихи, зная, что они очень легко могут попасть в печать. <…> Совсем недавно я получил еще несколько стихотворений от одной своей студентки, которая общалась с очень близкими друзьями Бродского (в том числе сыном известного, ныне покойного советского литературоведа (речь идет о К. М. Азадовском. — Г. М.)). Они все ждут выхода стихов Бродского заграницей. Я не знаю, каких друзей Б<родского> имеет в виду Чалзма: очень много зависит от этого [433].
В 1964 году была свежа память о грандиозном скандале, вызванном публикацией семью годами ранее романа Пастернака «Доктор Живаго», «нелегально» переданного автором на Запад
результатом инициированной Мироновым прокурорской проверки дела Бродского станет досрочное освобождение поэта ровно через одиннадцать месяцев — 4 сентября 1965 года.
писателем, легально покинувшим СССР [1039], его
существующей ситуации острого дефицита документов, относящихся к продуцированию и бытованию неофициальной литературы (и, в частности, к творчеству Бродского), функцию семантической единицы при анализе того или иного ее сюжета выполняют, с нашей точки зрения, не отдельные относящиеся к данному сюжету материалы — обнародованные фрагменты архивной базы разного рода госучреждений, мемуары, эпистолярия современников, газетно-журнальный контекст, как это происходит при анализе культурных явлений с не искаженным насильственным внешним воздействием генезисом, — но вся их доступная на сегодня совокупность.