Оглавление

Предисловие

Да, величие моей науки — в необъятной перспективе времени. В этом отношении палеонтология сравнима разве только с астрономией. Но у палеонтологии есть одна слабая сторона, очень слабая, мучительная для стремящихся к глубокому познанию: неполнота материала. Только очень малая часть ранее живших животных сохраняется в пластах земной коры, и сохраняется лишь в виде неполных остатков…

Иван Антонович Ефремов

У каждого времени есть свои иконы. Свои лица. Примечательные факты. Оглядываясь назад, в прошлое, мы видим не годы — мы видим образы, наших провожатых в бессчетном ворохе сухих архивных записей. И чем дальше в прошлое, тем меньше эти образы походят на человеческие, на принадлежащие этому же самому миру и жившие под этим же самым солнцем… на лица наших предков, чья генетическая связь с нами уходит в невообразимую даль времени.

Если, выпустив на волю свое воображение, мы ненадолго прогуляемся вдоль этой связи, то застанем клонированную овечку Долли, первый полет в космос и две мировые войны. Если рискнем копнуть глубже, то увидим, как князь Владимир крестил Русь, как первые европейцы в лице бородатых викингов осторожно ступали на земли Северной Америки, а в глухом селе Афшана близ древней Бухары начал свой путь юный Ибн Сина, западному миру более известный как Авиценна… Но нам нужно дальше, дальше! Отправимся еще на пятьдесят веков назад — к первым одомашненным лошадям, к нефритовой культуре Лянчжу с ее застывшими резными чудовищами, к герзейским бусам из метеоритного железа — а потом, не оглядываясь, нырнем в неизведанные глубины, к самому зарождению человеческого вида.

Словно сверкающий болид, рассекающий толщу земной коры, мы будем нестись сквозь миллионолетия, мимо кладбищ мамонтов и костей первых китов, наблюдая, как наши предки становятся все меньше и меньше похожи на нас, как сглаживаются высокие лбы, отрастает плотный шерстный покров и вновь появляется хвост, от которого напоминающие гиббонов предшественники человечества отказались почти двадцать пять миллионов лет назад. Но мы не заметим их, шныряющих среди ветвей, перепрыгивающих с дерева на дерево — наш взгляд, жаждущий перемен, притянут когти мегатерия и знаменитые клыки саблезубых кошек, мы будем восхищаться самозатачивающимися зубами гиенодона и впечатляющими рогами мегалоцероса, так что даже не заметим, как перешагнем через границу в шестьдесят пять с половиной миллионов лет и…

Помните про иконы? Так вот же они, во плоти. Всего одно слово, короткое слово — динозавры, — и воображение путешественников во времени тут же улетает прочь на широко распахнутых от восторга крыльях.

Мы помним динозавров и не хотим забывать — с тех самых пор, как в XIX веке британские ученые впервые описали ископаемые кости как принадлежащие не древним исполинам или мифическим драконам, но «допотопным животным», с того самого дня, как в 1842 году Ричард Оуэн даровал древним чудовищам имя «ужасных ящеров» — нас навеки пленили огромные челюсти и причудливые обводы тела, рога и гребни, когти и шипы, перья и чешуя. Ни одна другая группа вымерших животных не привлекала к себе столько внимания: динозавры стали иконой для всей исчезнувшей жизни, миллионов и миллиардов разнообразнейших существ, так что неудивительно, что когда заходит речь о мезозойской эре — «эре средней жизни», эпохе доминирования рептилий на Земле, — подсознательно ждешь, что история пойдет о динозаврах.

И так оно и есть, конечно: в этой книге будут динозавры. Но — примерно в той же степени, в которой львы обязательно появятся в книге про семейство сурикат.

Потому что мир динозавров — это не мир одних лишь динозавров. При всем своем многообразии они никак не могли бы заполонить всю планету, поэтому в морях доминировали рыбы и морские ящеры, высоко в небе царствовали птерозавры и первые птицы, а на суше, вместе с амфибиями, ящерицами и черепахами, жили и развивались наши далекие предки — млекопитающие. Издавна путающихся под ногами динозавров зверьков было принято изображать невзрачными комками буроватой шерсти, скучнейшими из самых скучных ископаемых мезозоя: не то крысы, не то землеройки, различающиеся только местами обитания и кое-какими пристрастиями в диете. И пусть в конце концов им удалось занять доминирующее место во всех наземных экосистемах, потеснив рептилий после двухсот миллионов лет главенства, особой популярности им это все равно не добавило, ведь не так уж многие из нас любят крыс.

И требуется немного большее, чем просмотр «Прогулок с динозаврами», чтобы разглядеть за пластинчатой спиной стегозавра и серповидными когтями ютараптора тот впечатляющий эволюционный путь, который проделали древние млекопитающие, ступившие на эту Землю примерно в одно время с гигантскими ящерами. Да, они не стали великанами, и едва ли когда-нибудь найдется зверь из мезозойской эры, весящий больше пары десятков килограммов, — но уход в мелкий размерный класс еще не означает унизительного положения в экосистемах. По мере того, как все новые и новые находки раскрывают перед нами удивительное многообразие этих казавшихся безликими существ, мы все больше убеждаемся в мысли, что мезозой не был «застоем» для млекопитающих, временем их беспомощного прозябания в подвалах планеты. Скорее уж он был временем их благополучного процветания, когда наравне с классическими «землеройками», копающимися в лесной подстилке в поисках еды, древние леса, болота, горы и равнины заселяли планирующие, плавающие и подземные виды млекопитающих, способные не только хрустеть жуками и тараканами, но и жевать растения, собирать семена, ловить рыбу, а изредка даже охотиться на мелких динозавриков!

И в конце «эры средней жизни», когда гигантские рептилии сложили головы в борьбе за существование, а изрядно потрепанные вымиранием «крысы» выглянули из своих нор, прошло всего несколько тысяч лет — и среди млекопитающих появились существа размером с енота, а затем — с медведя. Прошло всего несколько миллионов — начали бурно эволюционировать приматы и киты, копытные и хищники, грызуны и летучие мыши. Прошли какие-то шестьдесят с лишним миллионов лет — и первая обезьяна поднялась на две ноги, чтобы взять в руки примитивное каменное орудие и открыть новую страницу истории для всей планеты…

Но, впрочем, то случилось после, тогда как эта история не о восходе солнца, а о затянувшихся сумерках, которые длились дольше, чем прошло времени с вымирания динозавров до наступления двадцать первого века.

Это история о забытом мире, скрытом от глаз владык планеты, где не было чудовища страшнее скорпиона, где обычный дождь мог превратиться во всесокрушающий потоп, а гниющее бревно или кишащий личинками насекомых труп представляли собой временную столовую, битком набитую всевозможными деликатесами.

Это история об эпохе, когда маленькие существа всех мастей и размеров шуршали в папоротниковых зарослях и карабкались по деревьям, живя с динозаврами в разных мирах и лишь изредка, по случайности, сталкиваясь на границах…

Справочный отдел

Время, когда по Земле бродили динозавры…

Мезозойская эра — одна из десяти, которые пережила Земля за четыре с половиной миллиарда лет существования — началась около 251 миллиона лет назад, после Великого Пермского вымирания, стершего с лица планеты свыше трех четвертей всех живых существ. Былые владыки этого мира — гигантские амфибии и напоминающие рептилий предки млекопитающих, звероящеры-синапсиды, — уступили главенство животным, гораздо лучше приспособленным к выживанию в условиях невозможной жары, при низком содержании кислорода и ограниченном доступе к источникам воды. Это, конечно, были еще не динозавры — до их появления оставалось еще как минимум двадцать миллионов лет — но сути дела это не меняет: почти четверть миллиарда лет назад планету окончательно захватили всевозможные пресмыкающиеся.

Именно так начался триасовый период.

В те времена мир сильно отличался от того, что мы видим сегодня: вся суша на планете была спаяна в один гигантский суперматерик под названием Пангея, растянувшийся от полюса до полюса и омываемый столь же огромным океаном, именуемым Панталасса. Из-за чудовищных размеров Пангеи климат на ней сложился контрастный: в прибрежных регионах, одолеваемых сезонными муссонами, было достаточно влажно, а возле полюсов — прохладно, но в центральных областях материка летом становилось невыносимо жарко, а зимой — столь же невыносимо холодно, так что едва ли хоть какие-то крупные животные избирали своим местом жительства эти бесплодные пустоши. Как и в предыдущие геологические эпохи, основная масса живых существ сосредотачивалась ближе к морскому побережью, так что волей-неволей реликты предыдущей палеозойской эры — «эры древней жизни» — были вынуждены сосуществовать с новичками животного мира, формируя причудливые и разнообразные сообщества. Именно в триасовый период возникли многие примечательные группы, которым предстояло сыграть значительную роль в развитии биосферы Земли… и если крылатым птерозаврам или вернувшимся в океан ихтиозаврам не суждено было оставить потомков, доживших до нашего времени, то возникшие в позднем триасе динозавры еще через сотню миллионов лет породили первых птиц, а одна из линий доживших до того времени синапсид преодолела последний порог, чтобы к моменту начала раскола Пангеи, около двухсот миллионов лет назад, эволюционировать в первых млекопитающих.

И вот так, на исходе триаса и с началом нового геологического периода — юрского — началась история нашего с вами класса.

С повышением уровня моря и началом расхождения континентальных плит в зазоры между ними хлынула вода, образовывая обширные мелководные заливы. Суровый климат триаса сменился теплым и влажным, а на месте пустынь начали разрастаться бескрайние тропические леса, в основном состоящие из папоротников, саговников и голосеменных растений. От разнообразной триасовой фауны к тому времени мало что осталось, а потому у распространившихся по всей Пангее динозавров не было сколь-нибудь достойных конкурентов на их пути к мировому господству, и вскоре «ужасные ящеры» встречались уже по всей планете. Впрочем, млекопитающих этот факт не особенно смутил: пока гигантские рептилии обживали свой размерный класс, зверьки обживали свой, и уже в первой половине юрского периода «землеройки» дали первую вспышку разнообразных форм, породив планирующие, роющие и полуводные виды, а также крошек весом в пару граммов — и вполне приличных животных, весом почти в килограмм. Также в середине юрского периода произошло еще одно знаменательное событие: из примитивной группы маммалиаморфов, все еще сохранявших многие черты строения синапсид, обособились самые ранние предки современных млекопитающих — однопроходных, сумчатых и плацентарных — чьи потомки и доныне населяют нашу планету.

И 145 миллионов лет назад, когда начался последний период мезозойской эры — меловой — племя млекопитающих уже было полностью готово к следующим экспериментам эволюции.

К тому времени о Пангее уже ничего не напоминало: еще в начале юры она окончательно развалилась на две половинки — северную Лавразию и южную Гондвану — и к концу этого периода Гондвана раскололась на восточную и западную части, что в течение всего мела медленно расползались в разные стороны, раздвигаемые формирующимися южным Атлантическим и Индийским океанами. Лавразия продержалась дольше — пусть и исполосованная мелководными морями, она упорно сопротивлялась возникновению северной Атлантики, так что острова Европейского архипелага почти вплотную примыкали к североамериканским берегам, а сухопутный перешеек между Чукоткой и Аляской позволял динозаврам и другим животным мигрировать между континентами, заселяя новые территории. Способствовал их расселению и ровный мягкий климат: несмотря на легкое похолодание в начале мела, к середине периода климат Земли вновь начал теплеть, и динозавры встречались вплоть до полярных широт, заселяя густые леса Гренландии и Антарктиды. Возникли и начали широко распространяться покрытосеменные растения, вместе с ними увеличилось разнообразие насекомых, появились первые представители настоящих птиц — и, наконец, произошел второй взрыв разнообразия млекопитающих, еще более масштабный, чем предыдущий.

В настоящее время этот бурный рост числа видов зверей связывают с так называемой Меловой наземной революцией — уникальным событием середины мелового периода, когда цветковые растения начали активно заполонять консервативные экосистемы мезозойской эры, формируя свои собственные, доселе невиданные сообщества. Будучи намного питательнее прежней растительности — жестких хвойных и постных папоротников — и обладая куда более высокими темпами роста, покрытосеменные растения заметно расширили кормовую базу мелких растительноядных животных, в том числе и насекомых, — а последние были важным источником корма для ящериц, птиц и насекомоядных млекопитающих. Наконец, упала последняя костяшка экологического домино — возросли численность и видовое разнообразие некрупных хищников, среди которых уже числились змеи, вараны и даже некоторые млекопитающие, научившиеся охотиться на себе подобных. На динозавровое сообщество это событие повлияло не так сильно, однако в целом революция мира растений стала одним из решающих факторов, предопределивших будущее величие млекопитающих: широко распространившись по планете и нарастив видовое разнообразие, наши пушистые предшественники получили больше шансов пережить грядущие невзгоды, дабы на руинах мезозойской империи в конце концов построить собственное королевство.

…и их соседи по планете

Мир, которым правили динозавры, в некотором роде был несколько однообразнее современного: климатическая разница между различными регионами земного шара ощущалась слабее, и самая холодная погода, на которую могли рассчитывать гигантские ящеры, напоминала снежно-дождливую зиму где-нибудь в районе Западной Европы.

Состав растительности тоже заметно отличался: покрытосеменные растения, в настоящее время доминирующие в растительных сообществах, появились еще в юрском периоде, но по-настоящему заявили о себе только во второй половине мела, тогда как до этого основными игроками растительного мира были голосеменные — родственники современных кедра и можжевельника. Некоторые из них мы бы даже сумели опознать — как-никак, до человеческих времен вполне благополучно дотянули и араукарии, и гинкго, и саговники — однако в целом состав мезозойских голосеменных был намного разнообразнее, поэтому далеко не все леса того времени напоминали сосновый бор. Помимо голосеменных, хватало на прокорм диплодокам и разнообразных папоротников (среди них было немало древовидных форм), и вполне привычно выглядящих хвощей с плаунами, а уж свисающие с ветвей клочья мха или разросшиеся на камнях лишайники непосвященный путешественник во времени мог и вовсе перепутать с современными родственниками.

И на всей этой зеленой планете, от полюса до полюса, главенствовали динозавры.

Для нас, жителей кайнозойской эры, подобное единообразие может показаться странным: да, на нынешней Земле млекопитающие играют схожую роль в экосистемах, однако если слона от лося или, скажем, волка от цепкохвостого кинкажу без труда отличит даже ребенок, то непосвященному человеку поди еще объясни, что аллозавр и тираннозавр друг другу не большие родственники, чем льву — куница! У кого-то череп массивнее, у другого — передние лапы длиннее, там притесались особенности строения бедренной кости, тут — число позвонков… но в целом, если смотреть беспристрастно, почти все динозавры были состряпаны по единой анатомической схеме. Особенно это было заметно в начале юрского периода, когда Пангея еще не успела расползтись на отдельные континенты, так что и в Антарктиде, и в Китае, и в США хищничали представители одного и того же семейства плотоядных динозавров, охотившиеся на весьма похожих друг на друга жертв: создавалось впечатление, что планету заселили выходцы из одного и того же зоопарка, где собрали приличную коллекцию хищных и грызунов, а копытных или там приматов, вот незадача, подвезти забыли.

Впрочем, о динозаврах у нас еще будет время поговорить, тогда как сейчас хотелось бы упомянуть других животных, с которыми они сосуществовали на протяжении всей мезозойской эры. Подробно рассматривать птерозавров — летающих ящеров, владычествовавших в небесах мезозоя — и разнообразных морских рептилий, в большинстве своем родственных не динозаврам, а современным ящерицам и змеям, пожалуй, не стоит, так что давайте вместо этого приглядимся к мелко-среднему размерному классу и попытаемся разобраться, с кем же делили первые млекопитающие скромную нишу обитателей «подвалов» Земли.

Во-первых, амфибии. Древние формы этих животных практически полностью вымерли уже в конце триаса, сохранившись в виде нескольких реликтовых видов только в дальних уголках планеты, однако на замену им довольно быстро появились и начали активно распространяться вполне привычные нам саламандры и лягушки. Они нигде не были особенно многочисленными, но не были и чересчур редки, так что, можно считать, их современные потомки сохранили верность заветам предков и продолжают занимать в экосистемах подчиненное положение.

Во-вторых, рептилии. Мелкие разновидности были в основном представлены ящерицами и клювоголовыми — родственниками современной новозеландской гаттерии; по внешнему виду и, скорее всего, по образу жизни они мало отличались от нынешних агам или гекконов. Во второй половине мела к ним присоединились сухопутные змеи, напоминающие современных удавов. Черепахи тоже встречались, причем среди них попадались довольно крупные экземпляры, с хорошую кадушку величиной — но, опять же, подобно нынешним родственникам, мезозойские щитоносцы никогда не пытались отвоевать главенствующие роли. Несколько выгоднее на их фоне смотрелись крокодилы: во времена мезозоя это племя воистину благоденствовало, порождая то крошечных «ящерок» в тридцать сантиметров от носа до хвоста, то чудовищных великанов, весящих восемь тонн и способных без особого труда утащить на дно реки любую приглянувшуюся им добычу. Помимо привычных нам полуводных хищников, лежащих в засаде у берега или ловящих рыбку в стремнине, попадались среди мезозойских крокодилов и чисто водные формы, перешедшие к существованию в открытом океане, и длинноногие сухопутные охотники, больше напоминающие помесь аллигатора с собакой. Часть этих животных даже попыталась освоить иные способы питания — среди них появились всеядные и растительноядные формы, в определенных регионах Земли частично занявшие положение некрупных динозавров… хотя особой популярностью вегетарианство среди крокодилов не пользовалось, и к окончанию мелового периода крокодилы окончательно утвердились со своей нынешней хищнической диетой.

Наконец, последними обитателями суши, соседствующими с млекопитающими, были птицы, по разным данным, эволюционировавшие из рептилий то ли в конце триасового периода, то ли ближе к середине юрского. Впрочем, настоящие птицы, уже более-менее похожие на современных — без когтей на крыльях и зубастых клювов, — возникли на планете только в раннем мелу, и вплоть до вымирания динозавров предки нынешних уток и вьюрков вполне мирно сосуществовали со своими многочисленными родственниками, значительная часть которых очень походила на них внешне, но кардинально отличалась в анатомическом плане и, вероятно, многими особенностями поведения.

Главные герои второго плана,
или Пара слов об «ужасных ящерах»

Поскольку динозаврам в нашем повествовании будет уделена немалая роль, а уместить всю информацию в сухих справочных «выжимках» будет затруднительно, коснемся-ка мы вскользь этой темы, дабы облегчить дальнейшее повествование. Итак, согласно классическим представлениям, динозавры — это общее название двух близкородственных отрядов высших рептилий, ящеротазовых и птицетазовых, различающихся, как ясно из названия, строением пояса нижних конечностей.

Ящеротазовые динозавры, несмотря на общее название, состоят из двух подотрядов, которые в последнее время все чаще разносятся и рассматриваются как отдельные отряды динозавров со своим уникальным типом развития. Зауроподоморфы пошли по пути укрупнения размеров и, в конце концов, превратились в многотонных ящеров с длинными шеями и хвостами, среди которых были самые крупные наземные животные, когда-либо появлявшиеся на этой планете: аргентинозавры, диплодоки и брахиозавры относятся именно к этой группе. В свою очередь, тероподы в большинстве своем остались двуногими плотоядными животными, как и их предки, но зато вовсю «поиграли» с образом жизни и типом питания: среди них встречались и малютки размером с голубя, и гиганты четырнадцатиметровой длины, а еще планирующие древесные виды, питавшиеся не только мясом, но и фруктами, полуводные любители моллюсков и грузные толстобрюхие пожиратели листьев. Согласно наиболее популярной теории, именно от каких-то мелких тероподов и произошли первые птицы, так что, исходя с позиций прямого родства, птицы — это единственные динозавры, которые пережили массовое вымирание конца мелового периода и благополучно здравствуют по сей день, насчитывая более десяти тысяч различных видов.

Птицетазовые динозавры в этом отношении более единообразны: их происхождение от общего предка сомнениям не подвергается, и ранее вся эта братия делилась на четыре-шесть подотрядов, тогда как сейчас чаще всего выделяют только два: цераподов и тиреофор. К цераподам относятся рогатые динозавры цератопсы, толстоголовые пахицефалозавры и орнитоподы, состоящие из игуанодонов, утконосых гадрозавров и их родственников. К тиреофорам же причисляют своеобразных бронированных динозавров: необычно выглядящих стегозавров и панцирных анкилозавров. Все эти животные, исключая самые ранние формы, были растительноядными или, в крайнем случае, всеядными, и передвигались большей частью на четырех конечностях, хотя ряд орнитоподов, а также некоторые мелкие виды сохранили приверженность двуногому хождению. Поскольку размеры птицетазовых динозавров в целом меньше, чем ящеротазовых, у многих из них развились защитные приспособления — рога, шипы и пластины, возможно, выполнявшие также и демонстрационную функцию.

Как и с любыми вымершими животными, установить точные родственные отношения между группами динозавров не так-то просто: к сожалению, ископаемая летопись пестрит пробелами, так что если единство птицетазовых ящеров пока что сохраняется, тероподов и зауроподоморфов попеременно тягают то туда, то обратно. Скажем, согласно одной гипотезе, выдвинутой сравнительно недавно, «ящеротазовые» тероподы больше родственны не таким же «ящеротазовым» зауроподам, а птицетазовым динозаврам, с которыми их предлагается объединить под названием орнитосцелид, или птицелапых, а согласно другой — что, напротив, зауроподов следует объединить с птицетазовыми в новую группу под названием фитодинозавры, или «растительные ужасные ящеры». Кто тут прав, а кто ошибается — скорее всего, мы этого никогда не узнаем, поэтому во избежание множества оговорок и дальнейшей путаницы в книге будет использоваться старое разделение на ящеротазовых и птицетазовых. Может быть, это и не слишком правильно с позиции строгой систематики, но желающим погрузиться в проблемы филогенеза и построить максимально достоверное семейное древо динозавров могу лишь посоветовать обратиться к соответствующей литературе, тогда как нам будет достаточно понимать, к какой группе относится тот или иной ящер, соответственно, как примерно выглядит и какой образ жизни ведет.

Часть I. Исход ночи

Точно назвать время, когда на Земле появились первые млекопитающие, практически невозможно, потому как к концу триасового периода их прямые предки, звероящеры из группы цинодонтов, уже мало чем отличались от своих потомков: умели жевать пищу, щетинились длинными чувствительными усами и, скорее всего, были покрыты шерстью и выкармливали детенышей молоком, так что с первого взгляда позднетриасового олигокифуса можно было легко принять за большеголовую ласку, а раннеюрского кайентатерия — за некрупного бобра или толстого лесного сурка. Млекопитающие не возникли словно бы из ничего, но проявлялись постепенно, и эволюция, как терпеливый резчик, по волоску снимала изначальный материал, ссыпая стружку отработавших свое поколений: в одно и то же время по Земле бродили и предки, и потомки, и множество «переходных форм», которые неспециалисту будет трудновато отличить друг от друга.

К слову, в этом отношении цинодонты вовсе не уникальны: точно так же в конце триасового периода возникали динозавры, знаменитый археоптерикс является лишь одной из множества тупиковых форм на пути к самой первой птице, а всего несколько миллионов лет назад по Земле бродило с десяток различных видов людей, и далеко не всем из них довелось стать нашими предками. Древо жизни на самом деле больше походит на огромный куст, ветвящийся от основания, и каждая его веточка норовит пройти своим собственным эволюционным путем, пусть даже все они тянутся к единому солнцу. Как итог, прогрессивные линии динозавров так или иначе становились все более птицеподобными, а среди звероящеров шерсть, вибриссы и, вероятно, молочное вскармливание возникли сразу в нескольких параллельных линиях развития — и часть из них вымерла задолго до наступления триасового периода! Однако дело тут не в каком-то «высшем замысле», а, скорее, в том, что как ни замешивай муку с водой, молоком или капустным рассолом, как ни выпекай в духовке, на огне или в жерле проснувшегося вулкана — получившееся на вкус все равно будет в общих чертах напоминать хлеб, а не жаркое из говядины.

Однако даже хлебу не обязательно быть однотипными буханками, только что снятыми с заводского конвейера, и уже в мезозойскую эру первые млекопитающие начали активно экспериментировать над своим внешним обликом и образом жизни: если первые морганукодонтиды еще были всего лишь скромно выглядящими и пресноватыми на вкус «лепешками», то уже среднеюрские докодонты превратились в разномастные «пироги» со всевозможными начинками и украшенные лепниной самого причудливого вида! Харамийиды, заделавшись вегетарианцами, активно осваивали «зеленое меню», распространив свои «булочки» по всем континентам, тогда как выносливые эутриконодонты перешли на мясную диету, и в скором времени в составе их «беляшей» начали появляться не только ящерицы и амфибии, но и некрупные динозавры. Пользуясь широкими возможностями собственной зубной системы, способной «заточиться» под любую пищу, универсальными конечностями и бурными темпами размножения, уже через сорок-пятьдесят миллионов лет после своего появления примитивные «землеройки» породили первых «бобров», «летяг» и «кротов», и наравне с причудливыми стегозаврами и невероятными диплодоками по Земле ходили не менее примечательные создания, в чем-то похожие на современные виды, а в чем-то разительно от них отличающиеся. И пусть это были лишь еще одни побочные веточки, пусть они так и не стали нашими прямыми предками — что ж, брахиозавра тоже не назовешь дедушкой страуса, но ведь это не мешает нам им восхищаться?..

Так что давайте на время оставим предшественников утконосов, кенгуру и обезьян в покое — к ним мы еще вернемся, когда история совершит еще один крутой поворот и переломится на современный лад — и уделим внимание «недоделкам», занимающим промежуточное положение между предками и потомками, цинодонтами и настоящими млекопитающими. С высоты прошедших миллионов лет легко считать этих созданий неудачниками, бросовым материалом, незавершенными творениями эволюции… однако не будьте высокомерны: эволюция не всегда идет прямым путем, и семена будущего совершенства редко прорастают среди самых крупных, самых сильных или даже среди самых умных видов. Как известно, предки птиц по мере приближения к «конечному продукту» неуклонно уменьшались в размерах, пока не стали одними из наиболее мелких динозавров, а самые ранние приматы по уровню развития мозга ничем не превосходили обыкновенную мышь! Вот и наши «двоюродные дядюшки» из юрского периода, хоть и не внесли непосредственный вклад в эволюцию современных млекопитающих, тем не менее, являются примечательными образцами пластичности, приспособляемости и невероятной выносливости пушистого племени, способного выдержать любые, даже самые жестокие испытания судьбы.

У них на руках оказались не лучшие карты, а противники достались безжалостные — но они сумели сделать хорошую мину при плохой игре, удержавшись за столом и дав шанс будущим поколениям отыграться в следующей партии. Поэтому забудем на время, кто тут кому родственник, и просто посмотрим, как все начиналось — в мире на исходе ночи рептилий, в красноватых песках Европейского архипелага, расположившегося посреди мелководного внутреннего моря в центральной части Пангеи почти 206 миллионов лет назад…

Сон предков

206 миллионов лет назад

Центральная часть Пангеи

Территория современной Великобритании, графство Сомерсет

Эозостродон спал.

Свернувшись клубком на моховой подстилке, маленький зверек еле слышно сопел, шевеля во сне розоватым носом, от чего целый ворох тонких серебристых усов непрерывно зондировал известняковые стенки его логова, посылая в охваченный глубокой спячкой мозг мириады нервных импульсов — и не получая никакого ответа. Ни сегодня, ни вчера, ни всю последнюю неделю — эозостродон ни разу не открыл глаза с той самой минуты, как вынужденно сомкнул веки, надеясь во сне сохранить остатки энергии и дождаться прихода сезонных ливней. Надежда была хрупкой, призрачной — организм сумеет продержаться еще пару дней, не больше, после чего крошечный зверек неминуемо проснется еще более измученным и голодным, чем сейчас, — но пока что билось сердце, пока что вздымалась пушистая грудка и едва заметно подрагивали полупрозрачные воронки ушей…

Которые еще десять миллионов лет назад представляли собой лишь окруженные кожными валиками отверстия в черепе, и различимый ими спектр звуков был значительно смещен в сторону низких частот, которые столь малое существо воспринимало буквально всем телом, каждой резонирующей косточкой изящного скелета. От абсолютно глухих предков, способных различать кое-какие «звуки» разве что пребывая под водой, через слабо слышащих звероподобных существ, покрытых мягкой кожей без малейшего намека на чешую — пращуры эозостродона прошли долгий путь, чтобы подарить ему первое гудение надкрылий жука на рассвете, первый плеск рыбьего хвоста…

…первый шорох загнутых когтей по сухой земле у самого входа в его жилище. Звук мог бы показаться тревожным, даже опасным — враг, чужак, непрошеный гость! — но на самом деле, даже если бы хозяин дома и бодрствовал, он едва ли всерьез обеспокоился бы присутствием молоденького гефирозавра, поселившегося, если можно так выразиться, на коврике в прихожей. Неприхотливой клювоголовой рептилии, родственной нынешней новозеландской гаттерии, было все равно, где переждать жаркие полуденные часы, и никакой угрозы для спящего зверька она не представляла: даже взрослый двадцатисантиметровый гефирозавр от любого существа крупнее жука предпочел бы спастись бегством, тогда как этот юнец, вылупившийся из яйца лишь в прошлом сезоне, эозостродона в глаза не видел и знакомиться не планировал. Мелким колышковидным зубам, прекрасно справлявшимся с насекомыми и пауками, было не тягаться с густой шерстью, так что этот раунд вечного противостояния между рептилиями и млекопитающими пока что откладывался: гефирозавр окончательно покинет чужой дом, как только влажный теплый ветер принесет с собой дыхание новой жизни, и проснувшийся эозостродон, обнаружив оставленные незваным гостем следы, разве что принюхается пару раз, дернув носом и словно бы с какой-то затаенной брезгливостью наморщив тонкие губы…

Которые еще тридцать миллионов лет назад были сухими и малоподвижными, как у самой настоящей рептилии, так что древние праматери эозостродона были вынуждены выкармливать свое потомство, лежа на спине и дожидаясь, пока детеныши слижут питательные капли с их шерсти. Нынешние же млекопитающие «догадались» организовать для выделяющегося молока особую ямку на брюхе, и малыши частью вылизывали, частью высасывали свое любимое лакомство из этого своеобразного корытца, уже не теряя больше половины в процессе. Пройдет еще столько же времени, и пока отделившиеся от общего ствола развития однопроходные вроде утконоса и ехидны будут и дальше пользоваться этим примитивным способом, остальные звери усовершенствуют систему до такой степени, что не больше пары капель минует жадные губы, обхватившие набухший сосок…

…и, будто бы вспомнив о своем пустующем желудке, эозостродон не то вздохнул, не то заскулил, даже во сне клацая зубами и что-то судорожно ими пережевывая. Наверняка ему даже снилась еда — с его весьма активным образом жизни это было бы неудивительно! — так что чуткий нос как наяву обонял смесь запахов влажного известняка, гниющей растительности и очередной разгрызаемой жертвы, узкий шершавый язык судорожно скребся о небо, проталкивая в глотку кусок долгожданной пищи, пока извивающуюся Еду (многоножку? Жука? Мокрицу?..) надежно прижимали к земле пятипалые лапки…

Которые еще пятьдесят миллионов лет назад едва могли приподнять над землей продолговатое тельце, так что большую часть времени далекие предшественники всех млекопитающих проводили в ленивом отдыхе или же вальяжном перемещении неспешной ящеричьей походкой — благо, что их добыча была столь же неповоротливой! То было медлительное время медлительных животных — они были хозяевами суши, неоспоримыми владыками речных пойм и влажных лесов, тогда как все рептилии тех времен оставались мелкими созданиями размером не больше собачки…

А теперь времена изменились — на смену влажной прохладе явилась нестерпимая жара, и хотя здесь, на затерянных во внутреннем мелководном море островках, погоду было трудно заподозрить в склонности к засухам, это было именно так: как и берега нынешнего Персидского залива, субтропические Британские острова триасового периода нестерпимо страдали от недостатка влаги. Единственными, не считая океана, постоянными резервуарами воды на многие километры вокруг были затерянные в прибрежной полосе сабхи, соленые озерца, время от времени подпитываемые редкими грозами да налетавшими штормами, тогда как извилистые речные русла заполнялись только во время сильных ливней — и пересыхали вскоре после того, как те заканчивались. Все остальное время года в поисках пресной воды растениям приходилось пробуривать известняк на десятки метров в глубину, а животным — маниакально собирать в сумерках капли росы, выпивать всю содержащуюся в пище влагу и не показываться снаружи, когда огромное рыжее солнце в очередной раз решало устроить скудной местной фауне проверку на прочность.

Эозостродон вздохнул. И, не просыпаясь, почесал когтями продолговатую мордочку.

Не время, еще не время просыпаться: карстовая трещина, в которой он обустроил свое логово, оставалась все такой же тихой и безжизненной, редкие порывы ветра доносили лишь едкий запах соли и настырную сухость песка, а где-то наверху, в сожженном жарой редколесье, крохотное стадо пантидрако — дальних родичей знаменитых диплодоков, только двуногих и размером с крупную собаку, — по самые уши зарылось в высохшую лесную подстилку, надеясь отыскать под завалами желтых хвоинок хотя бы тень ночной прохлады. Этих примитивных динозавров едва ли можно было обвинить в изнеженности, однако четыре месяца испепеляющей жары подкосят даже самый стойкий организм, так что дневной пал пантидрако пережидали в сонной неподвижности, а с наступлением сумерек отправлялись искать насекомых, еще не высохших до состояния мумий. Обычно-то они питались растительной пищей, ловко обдирая молоденькие побеги и копаясь мордой в папоротниках, однако в условиях недостатка влаги грубая вегетарианская диета могла привести к полному обезвоживанию организма, поэтому во время засухи эти животные переходили на смешанное меню, не брезгуя ни мелкой живностью, ни даже падалью.

Последней же на этих маленьких островках было не так уж мало: расщедрившись на бурю, море не стеснялось заваливать любые подходящие берега неудачливыми морскими обитателями, а поскольку самых сноровистых пожирателей мертвечины — чаек или, на худой конец, крупных птерозавров, — в те времена еще не было, любой житель суши имел возможность спуститься к кромке прибоя и полакомиться дохлой рыбой или даже распотрошить пахистрофея — водоплавающую рептилию, размером и обликом несколько напоминающую варана. Звучит, конечно, не особо впечатляюще, но не спешите отворачиваться: непримечательный пахистрофей был представителем одного из интереснейших отрядов пресмыкающихся — хористодер, что, возникнув в позднем триасе, в одно время с динозаврами, пережили их почти на сорок миллионов лет, застав появление первых человекообразных обезьян! Не достигнув особо впечатляющих размеров — крупнейшие хористодеры были около трех с половиной метров в длину — и разнообразия форм, эта группа, тем не менее, успешно пережила целых два массовых вымирания и вполне мирно сосуществовала с настоящими крокодилами, занимаясь рыбной ловлей сперва в морских, а потом — и в пресноводных водоемах по всему миру. На сушу эти изящные создания выползали только по большой необходимости — к примеру, для откладывания яиц — так что застать на берегу живого пахистрофея было практически невозможно… а вот раздувшийся, перевернутый кверху брюхом труп отыскать было куда проще, спасибо крупным чешуям на его животе, отливавшим на солнце почти перламутровым блеском.

Возможно, именно на поиски таких вот нежданных «подарков судьбы» проснувшиеся в сумерках пантидрако отправятся на берег, смешно подпрыгивая на неустойчивых валунах и тщательно исследуя любую щель, куда могла забиться незадачливая еда. К счастью для самих себя, эти примитивные динозавры еще не успели отказаться ни от скромных размеров своих предков, ни от их неразборчивости в выборе пищи, так что на залитых закатным светом камнях молодые пантидрако будут перетягивать, словно канат, хвостовой плавник дохлой биргерии, пока взрослые животные займутся агрессивным дележом основной части тушки хищной рыбины длиной почти в метр — шипя, размахивая лапами и скаля друг на друга зубы.

Обычно-то они относились к сородичам довольно терпимо — жались друг к другу прохладными ночами, вместе паслись в зарослях папоротников и даже не слишком возражали, если прибившийся к стаду молодняк обкусывал сочные зеленые побеги прямо у них под носом… но, как говорится, времена меняются, и если речь заходит о выживании, то тут не до альтруизма. Как сегодня обычно миролюбивые антилопы наставляют друг на друга рога, борясь за удобное место на пересыхающем водопое, так и во время жестоких засух триасового периода растительноядные динозавры конфликтовали друг с другом за каждый кусок пищи, каждую возможность поднабраться сил и дотянуть до прихода первых дождей.

Вечная, нескончаемая битва. Днем и ночью, каждый час, каждый миг — не отделяйся от стада, но в то же время бойся и своих же соплеменников, бойся их сжимающихся когтистых лап, нервно подергивающихся хвостов, их голодных взглядов, которыми они будут провожать кровавую рану на твоем плече, запах твоей загнивающей плоти…

Вечная, нескончаемая битва… и в какой-то степени эозостродон поступил весьма мудро, временно выйдя из активной фазы этой «гонки вооружений», дабы сохранить силы для следующего раунда. Который обязательно наступит… ведь правда же? В тот чудесный день, когда на смену сухости явится сладковатая прелость, и мир снова оживет, затянутый колышущейся сеткой папоротниковых теней, а малютка-зверек будет пробираться лунными ночами по одному ему ведомым тропкам. Невидимый, незаметный — он спокойно пошарится под полусгнившей корягой, обнюхает свежие жучьи норки и бесстрашно пороется в свежем навозе вариоденса — растительноядной рептилии, являющейся дальней родней динозавров, но внешне больше похожей на современную зеленую игуану — даже краем глаза не косясь на него самого, недвижно застывшего в ночном оцепенении.

Время предков эозостродона, удивительных существ, правивших на Земле до прихода динозавров, уже прошло, но здесь, на этих отдаленных островках, высшие рептилии еще не сумели закрепиться прежде, чем мелководное море отрезало их от основной части материка, так что с приходом сумерек целая армия пушистых созданий покидала свои норы и бесстрашно отправлялась на поиски пищи, больше волнуясь о своих пустующих желудках, чем о собственной безопасности. Крупные плотоядные здесь не водились, так что некому было пугать шустрых зверьков, гоняя их в зарослях, некому разевать зубастую пасть и протягивать к шустрой добыче когтистые лапы. Словно бы мир, проявив некую извращенную форму сострадания, на время избавил первых млекопитающих от внимания хищных динозавров, в качестве главного ограничителя численности подсунув суровый климат и скудность кормовой базы: не зубы — голод, не когти — жажда, после чего, окажись у этого безымянного шутника человеческие привычки, он бы наверняка уселся где-нибудь неподалеку, как ребенок у подаренной муравьиной фермы, чтобы понаблюдать за всеми своими многочисленными питомцами, оказавшимися один на один с безжалостной стихией.

Кто-то наподобие вариоденса проиграет. Его род уже на исходе, его соплеменники доживают свои последние миллионы лет. Ближайший климатический катаклизм в конце триаса их окончательно доконает, после чего на долгие сто пятьдесят миллионов лет львиную долю всех сухопутных рептилий планеты будут составлять динозавры, динозавры и только лишь они…

Но эозостродон выживет. Не сам зверек, конечно, и даже не его вид, но ближайшие родичи этого крохотного комка шерсти пронесут свое древнее наследие в подвалы планеты, спрятавшись подальше от ее расплодившихся владык. Прочно закрепившись в мелком размерном классе, эти скромные создания не будут представлять особой угрозы царствованию динозавров, однако и сидеть сложа лапы тоже не станут: к тому времени, как «ужасные ящеры» сойдут с арены и уступят млекопитающим свое место, последние усовершенствуют систему молочного вскармливания и слуховой аппарат, разнообразят диету растительной пищей, а способы размножения — живорождением, распространятся по всей Земле и породят немало удивительных форм…

Так что, пройдя долгий-долгий эволюционный путь, и мирно кормящая своих котят самка смилодона, и покачивающийся на тумбообразных ногах шерстистый мамонт, и дремлющая на потолке пещеры летучая мышь будут спать и видеть невнятные сны, наполненные запахами влажной прелости и кисловатой горчинки, сырой земли и мокрого известняка.

Видеть свой собственный сон предков.

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Маммалиаморфы (Mammaliaformes, «млекопитающеподобные») — клада, объединяющая млекопитающих и их ближайших вымерших родственников. Возникли в конце триасового периода, около 225 миллионов лет назад, не-млекопитающие маммалиаморфы вымерли только около семнадцати миллионов лет назад, уже во времена сов, трехпалых лошадей и человекообразных обезьян. Вероятнее всего, все маммалиаморфы были теплокровными, покрытыми шерстью животными, выкармливающими своих детенышей молоком, хотя для ранних представителей клады характерны примитивный слух, двойной челюстной сустав и несколько костей, входящих в состав нижней челюсти — примитивные признаки их предков-цинодонтов, утраченные настоящими млекопитающими.

Эозостродон (Eozostrodon, «ранний опоясывающий зуб») — род маммалиаморфов из отряда морганукодонтид (Morganucodonta, «зуб из графства Гламорган»). Длиной около десяти сантиметров, эозостродон, скорее всего, размером и внешним видом напоминал современных землероек, питался мелкими беспозвоночными и вел преимущественно ночной или сумеречный образ жизни.

Гефирозавр (Gephyrosaurus, «мостовой ящер») — вымерший представитель современного отряда клювоголовых (Rhynchocephalia), появившийся в позднем триасе и вымерший в начале юры. Длиной около двадцати сантиметров, гефирозавр обладал сравнительно длинными стройными конечностями и был способен на быстрые, но короткие забеги в погоне за добычей или спасаясь от хищника. Питался мелкими беспозвоночными, которых мог поджидать в засаде и догонять одним стремительным рывком. Учитывая высокий процент обнаруженных сломанных челюстных костей, можно предположить, что гефирозавры были территориальными животными, и пересечение чужого участка могло привести к жестокой стычке.

Архозавры (Archosauria, «правящие ящеры») — группа высших рептилий, от которой произошли современные птицы. Наиболее известными представителями архозавров являются динозавры, птерозавры и крокодилы. Возникли в позднем пермском периоде, существуют и в настоящее время. Размеры архозавров колеблются от 15 сантиметров до 35 метров. Отличаются от прочих рептилий текодонтными зубами (располагающимися в особых ячейках челюсти), суборбитальным отверстием в черепе (находится между глазницей и ноздрей, способствует снижению общего веса черепа) и особым строением бедренной кости, позволяющей архозаврам принимать двуногое положение. Существовали как наземные, так и водные, и воздушные архозавры; расцвет этой группы приходится на всю мезозойскую эру, с середины триасового периода до конца мела.

Динозавры (Dinosauria, «ужасные ящеры») — надотряд высших архозавров, объединяющий два отряда — ящеротазовых (Saurischia; включают зауропод и теропод) и птицетазовых (Ornithischia; включают анкилозавров, орнитопод, стегозавров и цератопсов). Доминирующие ископаемые среднего и позднего мезозоя, на данный момент известно более 1000 видов этих животных, обнаруженных по всему миру. Возникли примерно 220 миллионов лет назад, вымерли около 65 миллионов лет назад. Предположительно, от мелких плотоядных динозавров произошли первые птицы.

Пантидрако (Pantydraco, «дракон из карьера Пант-и-ффиннон») — род примитивных динозавров, родственных зауроподам. Достигал в длину 2,5–3 метров, весил 50–60 килограммов. В отличие от более поздних зауропод, пантидрако был двуногим и использовал свои более короткие передние конечности для хватания. Вероятно, это было всеядное животное, питавшееся как растительным, так и животным кормом.

Хористодеры (Choristodera, «разделенная шея») — отряд рептилий, просуществовавших с конца триаса до начала миоцена. Самые крупные хористодеры, появившиеся уже после вымирания динозавров, в палеоцене, достигали трех с половиной метров в длину, однако в среднем это были существа довольно скромных размеров, около полутора метров от кончика носа до кончика хвоста (то есть не больше современного серого варана). Питались мелкой водной живностью, в основном — рыбой, на сушу выползали только для откладки яиц, поскольку у взрослых животных наблюдалось неполное окостенение конечностей и отсутствующая грудина, что является явным признаком водного образа жизни.

Пахистрофей (Pachystropheus, «толстый позвонок») — род доисторических рептилий, возможно — самый примитивный из хористодер. Животное могло достигать 1,5 метра в длину, питалось, скорее всего, мелкой водной живностью: крупными беспозвоночными и рыбой.

Биргерия (Birgeria, в честь Андерса Биргера Болина, шведского палеонтолога) — род лучеперых рыб триасового периода, обнаруженных в Европе, Гренландии, Китае и США. Достигали в длину 1,8 метра, отличались весьма крупной головой и огромной пастью, усаженной зубами в три ряда. Были активными хищниками, во время охоты, вероятно, догоняли жертву и разрывали ее на куски, а не глотали целиком. Возникнув в начале триаса, вымерли к концу этого периода.

Вариоденс (Variodens, «разнозубый») — род трилофозавров (Trilophosauria, «ящер с тремя гребнями»), растительноядных архозавров, известных из позднего триаса Северной Америки и Европы. Вариоденс является примитивным представителем своего отряда: концы его челюстей не были беззубыми и «одетыми» роговым клювом, как у черепахи, а представляли собой вполне обычные челюсти с конусовидными зубами спереди и расширенными трехбугорчатыми — сзади. Учитывая мощную жевательную мускулатуру и общую прочность монолитного черепа, следует предположить, что трилофозавры питались довольно грубой растительной пищей — например, корнями.

Жестокое время

202 миллиона лет назад

Северо-западное побережье Пангеи

Территория современной Дании, автономия Гренландия

Пройдет, как сон, месяц, пройдет другой, пройдут все девять коротких недель — и это мелководное озеро исчезнет, точно самая обыкновенная лужа, будет засыпано красноватой пылью и обратится сперва в чашу вязкой грязи, а затем — и в сухую землю, по которой будет скользить жаркое дыхание самой смерти. Несмотря на близость моря, в этих краях преобладали юго-западные ветра, несущие жаркий воздух с необъятных внутриконтинентальных пустынь, поэтому эфемерные озера, появлявшиеся и исчезавшие после каждого нового сезона дождей, были единственным источником пресной воды, на который могли рассчитывать местные обитатели, с боем выбивавшие у судьбы каждый новый день, каждый новый вздох!..

— Йи-и-и!

…пусть даже сама Фортуна не всегда оказывалась к ним благосклонна.

— Йи-и-и-и… ик! — и, захлебнувшись набежавшим порывом ветра, молоденькая самка харамийавии временно замолчала, наверное, тем самым изрядно порадовав тащившего ее старого арктикодактиля, который собирался сожрать свою брыкающуюся закуску без лишних хлопот. Обычно подобные ему ранние птерозавры охотились за рыбой, ловко выхватывая ее из набегающих волн своими похожими на зубастый пинцет челюстями, но этот ящер уже давно промышлял чем попало, то подбирая прибрежный мусор, то собирая остатки трапез других хищников, а то и поглядывая на мелких и пушистых, что рисковали попасться ему на глаза. Утренние сумерки не были помехой его глазам — арктикодактиль легко различил темное пятнышко на светлом песке, так что приземление летучего хищника застало увлеченную раскапыванием черепашьего гнезда харамийавию врасплох. Инстинктивно она попыталась закопаться в землю, но песок под ее лапами был влажным, липким и полным осколков скорлупы, да и реакция арктикодактиля была явно быстрее — голова его метнулась вперед подобно змеиной, и вот уже пушистое тельце оказалось крепко зажато в зубастом клюве, после чего, совершив несколько пару скачков, с очередным прыжком летучий ящер расправил кожистые крылья и устремился в небеса.

Будь харамийавиа чуть поменьше — тут же пошла бы на обед: из-за своих слабых челюстей арктикодактиль не мог разрывать добычу на куски, в основном глотая ее целиком, поэтому теперь, нагруженный провизией, он искал безопасное место для того, чтобы расправиться со своим шумным обедом. Сделать это следовало как можно быстрее: как и многие современные птицы, арктикодактили не славились хорошими манерами и уважением к чужой добыче — и, едва высмотрев на горизонте высохшее дерево, летучий ящер торопливо направился к нему, после чего, громко хлопая крыльями, грузно приземлился на корявую ветку. Его лапы неприятно холодила остывшая за ночь кора, но солнце уже встало, а значит, еще часа через три вся земля вокруг нагреется до состояния сковородки — и, собственно, именно поэтому скудная местная фауна старалась для охоты, водопоя, защиты территории и прочих важных «дневных» дел пользоваться краткими утренними и вечерними часами относительной прохлады.

Не всем, правда, удавалось достаточно быстро выйти из состояния ночного оцепенения — скажем, еще один местный ветеран, полутораметровый этозавр, внешне похожий на очень толстого крокодила с короткой треугольной мордочкой и бочкообразным туловищем, просыпался сравнительно поздно, поскольку из-за располагающихся на его спине костных пластин с роговым покрытием солнечному теплу было труднее достичь его кровеносных сосудов. Впрочем, такую цену этот живой «танк» платил за свою броню, которая делала его самым неуязвимым животным позднего триаса: только голова, горло и ноги животного оставались без защиты, тогда как все остальное тело, включая брюхо и нижнюю сторону хвоста, было намертво заключено в натуральный пластинчатый доспех, которому мог бы позавидовать любой римский легионер. Как следствие, поскольку чеканов в то время еще не изобрели, на взрослого этозавра крайне редко нападали крупные хищники — едва почуяв опасность, приземистый толстяк просто ложился на землю, упираясь лапами и подставляя бронированную спину, с которой легко соскальзывали даже очень острые зубы. Если же покушающийся на его жизнь ящер был средне-мелких габаритов, этозавр мог перейти и в активную оборону: шипел, разбрасывал землю лапами, а особо непонятливых «угощал» ударом тяжелого хвоста… хотя обычно плотоядные до такой степени тугодумия попросту не доживали. Конечно, в этом мире философов вообще не водилось — самые сообразительные животные позднего триаса в этом смысле ненамного ушли от ящериц! — но даже ящерица не проживет долго, если вовремя не удерет от охотящейся лисицы, так что с этим у животных во все времена дела обстояли в относительном порядке…

…хотя банального упрямства никто не отменял.

— Кро-о! — возмущенно выразил свое негодование арктикодактиль, когда только-только приготовился ударом о ветку размозжить извивающейся жертве голову — и тут почувствовал, что харамийавиа буквально выкручивается из его челюстей! Инстинктивно птерозавр тут же подбросил неудобно схваченную добычу, точно скользкую рыбину, чтобы поймать ее уже половчее… однако попытка перехватить извивающуюся зверушку за хвостик явно была не самым удачным его решением: в отличие от рыбьего, хвост харамийавии был намного менее прочным, поэтому от резкого рывка тонкая кожица лопнула и сползла окровавленным чулком, тогда как сама малютка, совершив неизящный кувырок через голову, шлепнулась на древесную кору и живенько кинулась наутек. К сожалению, она уже успела напрочь забыть, что находится в нескольких метрах над землей и, в отличие от своего похитителя, не умеет летать; к счастью, слепая удача повернула ее в нужном направлении, так что побежала она не к стволу дерева — голый как сухая кость, он не смог бы предложить ей никакого убежища, — а к обломанному концу ветки, где топорщилась отслоившаяся кора, точно лохмотья бедняка. Век этого дерева давно подошел к концу, но кора его оставалась жесткой и прочной, а глубокие щели между ней и веткой в какой-то степени напомнили харамийавии ее родную норку, так что она без особых раздумий скользнула в успокаивающую темноту…

Уже за спиной услышав, как щелкнули, так и не словив ее за пострадавший хвост, безжалостные челюсти!

Арктикодактиль, явно раздосадованный потерей завтрака, сдаваться не собирался, поэтому тут же нашел своей голове — узкой, продолговатой, с торчащими вперед острыми зубами — иное применение, из удочки для рыбной ловли превратив в зонд для исследования подозрительных щелей. В отличие от некоторых современных птиц, таких как новокаледонские вороны или галапагосские вьюрки, птерозавру не хватало мозгов, чтобы попытаться выковырять окопавшуюся харамийавию с помощью тонкой веточки, но вот своей собственной пастью он пользовался с изрядной ловкостью, так что очень скоро его смрадное дыхание взъерошило и без того вздыбленную шерстку зверька, вынудив молодую самочку отчаянно зашипеть в ответ. В прямом противостоянии шансов у нее не было никаких, вся надежда была на крепость случайного убежища, которое пока что еще держалось против настойчивого внимания хищника… но надолго ли? Вдобавок, в отличие от всегда прохладной норы, где поддерживался собственный микроклимат, щель под древесной корой предоставляла разве что формальное укрытие от палящего зноя, и по мере того, как дрожащий в пыльном воздухе раскаленный шар начал прокаливать старое дерево до самых корней, зажатая в узкой щели харамийавиа начала чувствовать себя курицей гриль в хорошо разогретой духовке.

Впрочем, ее тюремщику было немногим слаще — хотя летучий ящер и был оснащен превосходными легкими с хорошо развитыми воздушными мешочками, которые облегали все его внутренние органы и не позволяли им перегреваться, на такой жаре даже он чувствовал себя некомфортно и, встопорщив редкие волосовидные чешуйки на теле, пыхтел как паровоз, помутневшим глазом косясь в сторону озерной глади. Ему явно хотелось зачерпнуть воды в пролете, а еще лучше — поплескаться где-нибудь у самого берега, блаженно хлопая по ветру мокрыми крыльями… но теплый запах харамийавии пока что манил его сильнее, и вот уже, словно забыв о прошлой неудаче, он снова штурмует ненадежное убежище, заставляя только-только успокоившегося зверька возмущенно пищать.

Такая настырность не в его привычках, но что поделать: свежей рыбы ему уже давно не перепадало (тем более, в периодически высыхающем озере водились разве что флегматичные двоякодышащие, которых еще требовалось разглядеть в мутной воде), выброшенной на берег — тем паче, а для погонь за насекомыми он уже был слишком стар и, чего скрывать, маялся болью в распухших суставах. Потому, собственно, он и жил здесь, на отшибе от сородичей — шумные сборища на морском побережье его неимоверно раздражали, и даже возможность отбить рыбку-другую у какого-нибудь не слишком осторожного юнца уже не прельщала: тут самому бы не стать объектом для гонений!

Парадоксально, но факт: хотя ранние птерозавры были ярко выраженными индивидуалистами, заботящимися о благополучии лишь самих себя, при необходимости они могли действовать достаточно согласованно… скажем, до смерти забивая раненого сородича, если того угораздило показать перед ними свою слабость. Как и нынешние чайки, арктикодактили не были ни на грош преданы своим соплеменникам и относились к ним едва ли не более жестоко, чем к представителям других видов, поэтому жизнь в стае для них была скорее вынужденным неудобством (на морском побережье не так много удобных мест для отдыха), чем необходимостью. Защищаться им в ту пору было не от кого, само понятие совместной охоты в их примитивные мозги попросту не влезало, так что сборища их больше всего напоминали стада морских черепах или группы охотящихся варанов, которые вместе лишь потому, что всем нужно попасть в одно и то же место.

Благо, с помощью своих крыльев птерозавры могли совершать длительные вылеты в открытое море, которому было под силу прокормить такую ораву голодных ртов, так что в сытое время все эти крикливые создания вполне мирно уживались вместе… но если пищи по каким-то причинам начинало не хватать, и без того шаткое перемирие разбивалось вдребезги, после чего летучие ящеры начинали буквально спасаться друг от друга бегством. Особенно не везло в это тяжкое время молодым особям — хотя малютки-птерозавры и обретали способность к полету вскоре после вылупления из яйца, им все же требовалось время, чтобы достичь взрослых размеров и отточить мастерство полета, а потому в течение нескольких первых лет жизни юным арктикодактилям приходилось с опаской выбираться на промысел и стараться не слишком мозолить глаза своим взрослым собратьям.

Звучит жестоко, но таково было само это время: краткие периоды изобилия сменялись продолжительными засухами, когда животные выживали как могли, и любые хрупкие социальные отношения трещали по швам: выживает сильнейший, в самом изначальном и самом кровавом значении этого слова. Любая пища, какой бы неподходящей она ни казалась с точки зрения «обычного» поведения жив