Все молчали. Так молчат, когда слова слишком затрепаны и пришли в негодность. Так молчат, когда заканчиваются фразы, заканчиваются взгляды. Так молчат, когда прощаются.
Это было почти три года назад. Я не должен был отпускать его одного. С тех пор я не перестаю слышать его крик, его мольбы, глухой стук, когда его тень бросили, как мешок, в кузов фургона.
Знаете, каково это — когда тебя бросают ради аккордеониста? Когда от матери у тебя осталась только измятая шелковая ленточка? Знаете, что такое украсть три яйца, надеясь выпить их в кустах? Что вы знаете о голоде, господа Праведные Судьи? А о холоде? Закрывали вы картонками дыры в подметках? Знаком ли вам позор рваных штанов? Знакома ли тоска ночей без родителей?
Боженька и все его святые никогда не заглядывали в колонию для несовершеннолетних. Где был Иисус, когда нас избивали, гоняли по Танцплощадке, унижали, морили голодом, когда малышей пихали в ширинки старшим, а охранники и бровью не вели?
Ни мне ни ему не хотелось разводить драм. Ничего театрального. Эта уличная суета была в самый раз для прощания. Она растворит нашу печаль, как дождь размывает слезы.
