Ольга Леопольдовна Краузе

Пока они спят

Фантастическая повесть

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Ольга Леопольдовна Краузе, 2017

Одна молодая и глупая жена охотника, не дождавшись своей очереди в супружеской постели, пошла искать утехи на стороне и, забредя за городские ворота, встретила одинокого павиана, вволю насладившись им, вернулась домой. Когда же понесла от этого блуда, то обманула мать мужа, сказав ей, что это плод супружеской благодати. Так, благодаря измене и обману, появилось на свет наше племя.

18+

ISBN 978-5-4485-9658-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Пока они спят
2. Шу, который поёт
3. Дочь начальника стражи
4. Угроза
5. Ильчи
6. Странные люди
7. Сон
8. Колдун из племени Чар
9. Жена
10. Знакомое селение
11. Дом
12. Дети
13. Роды
14. Неудавшееся покушение
15. Бегство
16. Мама Уткорука
17. Куколка с секретом
18. Ковчег
19. Вторая жена
20. Разведка
21. Женское племя
22. Да не иссякнет племя
23. Чужие
24. Карантин
25. Обустройство
26. Опять в дорогу
27. Опять чужие
28. Племя монов
29. Зевул
30. Не рожденные дети
31. Самка леопарда
32. На дне моря
33. Совет вождей
34. Раковина

Шу, который поёт

У каждой жизни своя дорога. Шакалы и вороны следуют за охотником и подбирают его объедки. Мартышки с крысами следуют за охотником и роются на пепелище его стойбища. А мать охотника несет часть добычи ее сына на базар, чтобы выменять эту часть на продукты от землепашца у его матери. А жены охотника, приглядывая за детьми, караулят и поддерживают жизнь огня в домашнем очаге, выделывают шкуры охотничьей добычи, вялят мясо и пекут лепешки.

Сын Богини Дизи, сам великий Ар небесным огнем высек основной свод законов для людей на Черном Камне Правды. Только в этом законе про нас ничего не написано, потому, что мы появились потом.

Одна молодая и глупая жена охотника, не дождавшись своей очереди в супружеской постели, пошла искать утехи на стороне и, забредя за городские ворота, встретила одинокого павиана, вволю насладившись им, вернулась домой. Когда же понесла от этого блуда, то обманула мать мужа, сказав ей, что это плод супружеской благодати. Так, благодаря измене и обману, появилось на свет наше племя.

Мы колдуны, артисты и воры. Кто из нас не владеет искусством пляски по натянутому канату — тот должен уметь ловко потрошить карманы и сумки ротозеев, любующихся искусством канатного плясуна или колдовскими чарами привлекать простаков, чтобы они сами несли нам добычу своего рода. Потому-то мы, бродяги, не таскаем за собой жен и детей. Зачем? Жена заблудившегося охотника сама не прочь заглянуть в нашу кибитку. И если у нее родится сын, который потом, когда вырастет, окажется не пригодным к охотничьему ремеслу — она приведет его к нам.

Раз наше племя не указано на Черном Камне, значит все перечисленные там законы не для нас. У нас свои законы, выбитые кнутами и палками на наших спинах. И самый главный из них гласит: НЕ ПОПАДАЙСЯ! А второй закон гласит: Если попался — не выдавай свое племя, даже если тебя будут пытать или угрожать смертью. А смерть нам не страшна, потому что после нее мы возрождаемся в павианах и вольно кочуем по зеленым лесам до самой смерти, пока снова не родимся в семье простофили-охотника, чтобы подрасти, окрепнуть и вернуться в свое племя.

Вот уже пятый сезон дождей, как я сорвал охоту своего рода. В мою западню угодила коза с козлятами. Коза сломала переднюю ногу, а три козленка были совершенно невредимы. Я отпустил козлят, а козу не зарезал, а привязал к сломанной ноге струганную палку, облепил ногу с палкой глиной и стал за козой ухаживать, как за больным ребенком. С той поры все охотничьи неудачи нашего рода были причиной того, что добычу не убили и не съели. По законам Черного Камня, я сам должен был перерезать горло этой козе, и высосав ее глаза, отдать тушу женщинам рода, чтобы они разделали ее. Но я не только этого не сделал — я никого не подпустил к моей козе. Тогда, наконец, в роду поняли, от какого я племени. Но мою мать уже никто не мог обвинить или наказать — она умерла еще при моем рождении.

С тех пор я с племенем Рогуш и со своей козой скитаюсь от базара к базару и гадаю наивным женщинам, сочиняя то, что они так жаждут услышать.

Я счастливый человек. Даже не представляю, как можно было жить иначе. Как можно было родиться и жить в чужом племени, когда есть свое, такое близкое и понятное племя Рогуш.

Дочь начальника стражи

Мой отец начальник стражи. Люди его боятся. Поэтому все парни нашего города в мою сторону даже не смотрят. Но отца это ничуть не беспокоит. Он, еще десять сезонов дождей тому назад, сосватал меня старшему советнику. Старший советник злой и противный. Хоть он и богатый человек, но у него всего две жены. Причем, одна очень старая, которую он постоянно колотит, но никак убить не может, а другая молодая, которая больше года у него не живет, поскольку он ее убивает, и берет себе новую вторую жену. Мой отец не дурак, он все прекрасно понимает, но десять сезонов дождей тому назад я очень больно укусила его за палец, за что он меня проклял и сосватал старшему советнику.

Зато, после этого сватовства, он продал в соседний город мою няньку и я стала свободной до самой свадьбы. Да и какой смысл меня охранять, если парни нашего города в мою сторону не смотрят, а заезжие торговцы вольную девушку не тронут им за хороший товар и так умелую и гладкую рабыню дадут.

Однако, есть на базарной площади один оборванец из шайки проходимцев, который мне подмигивает, когда поет свои сладкозвучные песни, пока его подельники тащат у зевак все, что без присмотра. Знаю, он многим подмигивает, но он подмигивает и мне, а его брыкливая коза позволяет мне чесать ей бока.

После сезона дождей, который наступит на четвертое новолуние, когда подсохнут поля для посева, моя свадьба. Я стану женой старшего советника, откушу ему нос в первую же брачную ночь, за что с меня живьем снимут шкуру, и повесят ее на базарной площади в назидание всем непокорным женам. Или я убегу с этим оборванцем из города и умру где-нибудь на дороге. Зато он до самой моей смерти будет петь мне свои колдовские песни, от которых люди забывают, что они голодные и к сезону дождей могут остаться без крова.

Сегодня я залезла в его кибитку, пока он где-то шлялся, и дождалась его возвращения. Он был готов прогнать меня, но я принесла полный подол первого в этом сезоне зрелого инжира и корзину капустных листьев для его козы, и спела ему песню, которой он нигде и никогда не слышал. Еще бы, ведь эту песню я выдумала сама прошлой ночью, когда извертелась без сна, пытаясь прогнать мысли об этом оборванце. Он спросил меня, много ли я знаю таких песен — я сказала, что кучу, но все подряд ему выкладывать не собираюсь, хватит с меня и по одной песне в день. А он обрадовался, как дитя новой игрушке и сам попросил меня прийти к нему завтра.

Значит и завтра будет песня, обязательно будет песня и пусть моя следующая песня увлечет его, чтобы он снова и снова ждал меня в своей дырявой и продутой насквозь кибитке.

Счастью моему не было границ, вся жизнь до встречи с этим парнем утонула в водовороте новых песен, и дом родной с тигровыми шкурами, и разноцветными коврами постыл, а в его кибитке хотелось поселиться навсегда.

Угроза

У моей козы жирное молоко и характер капризной женщины. Она часто убегает от меня, но не на долго. Когда вымя ее распирает, голос этой плутовки слышен на весь город. Так она кричит, чтобы я нашел ее, схватил за рога и выдоил. А если на ее молоке развести муку и испечь лепешки — обязательно на запах прибежит Ильчи, дочь базарного стражника, и заберется в мою кибитку. Она еще совсем молодая, только грудь слегка округлилась, но уже научилась обманывать мать и петь завлекательные песни. А у меня почти пробиваются черные усы, но жениться мне нельзя никогда. Нет дома, куда бы можно было привести жену и надежно запереть от порчи. В нашем племени женщина только обуза. Я не трогаю дочь стражника, хоть и по сердцу мне ее песни. Мужчины моего племени имеют дело только с чужими женами, а Ильчи еще ничья не жена. Но она зорко следит за мной и готова вцепиться в любую оглянувшуюся на меня бабу.

С тех пор, как Ильчи стала забираться в мою кибитку, я окреп голосом и, когда зазываю на представление народ, способен переорать любую базарную торговку. В этом городе я не гадал женщинам — Ильчи не давала. Но племя придумало для меня другую работу. Я забираюсь на крышу своей кибитки и распеваю песни, внимательно наблюдая, как орудуют наши карманники и щипачи. Если замечу опасность — сразу же бью в бубен и ору песенку про быстрые ноги, которые должны уметь не только бегать, но перепрыгивать любые заборы.

А когда задует ветер странствий, мы должны покинуть этот город, чтобы в сезон дождей укрыться в своей заповедной пещере, где ждет нас голод и холод, где есть проход к подземной реке, по которой мы сплавляем своих мертвых. Эта река потом вырывается из скалы и с шипением, огромной белой змеей падает в зеленую страну павианов. В страну нашего обновления. Поэтому еще никто из нас не умер своей смертью за пределами пещеры. А тех, кто погибал во время странствий, старый Крен высушивал на солнце, только одному ему известным способом и, замотав соломой, крепил на крыше своей кибитки, чтобы привезти его в нашу пещеру.

И не спрашивайте меня, где эта пещера. Я и так слишком уж много болтаю. Но болтать мое ремесло. Должен же кто-то морочить вам голову, пока мои соплеменники чистят ваши карманы.

А вчера отец Ильчи вытащил ее за волосы из моей кибитки, а мне пообещал оторвать яйца. Ильчи упиралась, визжала и откусила своему родному отцу ухо.

Старый Крен сказал, что сам себе я не способен так гладко гадать, как заливаю вам и вашим женам, а он-то видит, что до сезона дождей в этом городе меня, если не убьют, то обязательно сделают евнухом, и тогда я разжирею, и съем собственную козу.

Ильчи

Я уже готовила большую и голосистую песню, которой смогла бы убедить Шу забрать меня из этого города и увезти на край света, когда мой отец ворвался в его кибитку и за ноги вытащил меня оттуда. Хорошо, что я смогла извернуться и укусить его до крови за ухо, а то бы он убил Шу, а так только вертелся от боли на месте и истошно кричал, что оторвет ему яйца.

Теперь я сижу запертая в нашем курятнике, а мой отец по всему городу гоняется за соплеменниками Шу, пытаясь поймать и скормить крокодилам моего возлюбленного, потому что старший советник прослышал про этот скандал и наотрез отказался на мне жениться. Больше всего старшего советника возмутило, что я не принимаю покорно заслуженное наказание, а сразу же начинаю кусаться. Отец не хочет больше ждать ни сезона дождей, ни когда земля подсохнет после. Он решил отдать меня в жены своему помощнику, лупоглазому верзиле Ако, вечно потному, сопливому и страшно вонючему, ему даже нос откусить противно.

Странные люди

Ильчи, конечно, очень милая девушка, но моя коза, мои яйца и моя жизнь мне дороже. Поэтому я быстро собрался, впряг себя и козу в кибитку и тронулся в путь. До вашей деревни я шел три дня и три ночи. А теперь сижу у вас во дворе и лечу вашего дедушку. Странные вы люди. Везде, где бы я ни был, старость не лечится. Старость обуза для молодых. Обычно старики или уходят в пустыню на съедение гиенам, или бросаются со скалы, или заплывают в царство аллигаторов. А вы держите вашего дедушку на почетном месте, в тени, кормите и омываете лимонной водой. С моей козы гораздо больше проку, чем с вашего дедушки, но раз вы так хотите — я разомну его скрюченные ноги, и он еще переживет пару сезонов дождей… Только вы объясните мне: Зачем кормить человека у которого нет ни одного зуба?

Странная эта деревня, где меня приютили. Здесь командуют старики. Везде, обычно, стариков выгоняют и правят сами. И в нашем племени Рогуш старый Крен давно бы отправился в страну Павианов, но он знает секрет, как высушивать наших покойников и больше никто этого секрета не знает. Наверное, в этой деревне старики тоже знают какие-то секреты и не спешат делиться ими со своими соплеменниками.

А тут я заметил, что они стали молиться на мою козу. Я и сам знаю, что она не дура, но чтобы плести ей венки и скармливать отборный виноград… Да, кто она такая? Ну, придумал я с ней пару фокусов, а воду находить она и без меня умела. Еще старый Крен догадался — где моя коза копытом бьет, там нужно копать и вода не далеко. А вчера младшая жена хозяина не утерпела и спросила, каким именем зовут мою козу. Вот еще глупости! Я свистну, и она сама придет. Зачем для козы имя? Но оказалось, что молились на нее не зря.

Однажды, когда ей приспичило долго и противно блеять, я привязал ее к большому дереву, потому как уже выучил козьи повадки и знал, что так она орет только когда собирается в загул. А на ее крики прискакал могучий козел с прекрасной золотистой шерстью, изумрудными глазами и крутыми белыми рогами. Хозяин с сыновьями поймал этого козла и не успел даже еще подумать, как бы перерезать козлу горло, как на крики козла сбежалось целое стадо. Жители деревни быстро и умело поймали и скрутили всю эту скотину. И опять проснулся во мне голос племени Рогуш. Люди — сказал я — зачем убивать этих животных, когда они все, как моя коза, станут со временем вам послушны? У вас будет много молока и вы сможете печь такие лепешки, которые по зубам не только малым детям, но и вашим старикам.

С той поры люди этой деревни не ходят на охоту, а пасут своих коз. А еще, благодаря моей козе, жители этой деревни нашли воду рядом с большим камнем и вырыли там пруд, в котором теперь все дни на пролет сидят старики и плещутся дети. Если же кто понимает, то старость приходит, когда человек сохнет, а вода изгоняет старость. Вот так бы там, с ними жить и жить, но старики решили меня женить на дочери своего знахаря. Девушка ядреная, да ни капельки не похожа на Ильчи. Еще и ветер странствий задул… И я, стянув связку сушеных лепешек и два кувшина молодого красного вина, свистнул своей козе придорожную песню, впрягся с ней в нашу кибитку и, пропав на рассвете за горизонтом, отправился в сторону заветной пещеры, чтобы опередить соплеменников и приготовить пристанище к сезону дождей наилучшим образом.

Сон

По дороге, на двенадцатый день странствий, когда я отдыхал на привале, в тени железного камня, приснилось мне, будто коза моя со мной разговаривает и речь ее ясна и понятна. Это, наверное, потому, что сам я всегда говорю с ней в пути. А с кем же еще делить свои мысли, если идти далеко и долго, а рядом больше никого нет?

И говорит мне коза: «Эй, Шу, я не просто коза, которую ты не добил на охоте и оставил жить при себе. Я воплощенный дух снежной вершины горы Дзеб, до которой ты никогда не дойдешь, которую ты не видел и не увидишь. На той горе сядут не рожденные дети, которым ты дашь жизнь перед самой своей смертью, их вскормит самка леопарда не убитая тобой».

Ах, как все красиво рассказала мне коза в этом сне. Что бы она и наяву так сладко пела… Я бы, в базарные дни, столько выручки приносил своему племени, что никому бы не потребовалось воровать. Все и так были бы сыты.

Колдун из племени Чар

А на следующий день, после этого сна, попался мне по дороге дряхлый, беззубый колдун. Бродячими колдунами в наших краях становятся старики, обманувшие свое племя. Все думают, что они, давно насытив желудок аллигатора, всплыли и осели жирным дерьмом на прибрежных заливных лугах, а они скитаются по дорогам и морочат путникам голову за кусок пресной лепешки. Вот такой колдун пристал ко мне по дороге, испросив разрешения прокатиться в тени моей кибитки. Он был настолько худым и легким, что мы с козой не заметили особой разницы, таща за собой кибитку, что с ним, что без него. Зато этот колдун пел песни, которые даже мне еще неведомы и наврал кучу новых сказок. И теперь, если мы с племенем заглянем на тот базар, где еще не так давно бывали, мне будет чем развлекать людей не боясь повториться. И я счел своим долгом разделить трапезу на привале с этой дряхлой развалиной.

— Ты, сынок, вырос на редкость добрым юношей. Я рад, что дожил до встречи с тобой. Теперь душа моя спокойно может отлетать за хребет Каменного Ящера, на белоснежную вершину горы Дзеб. Я развлеку тебя своей последней сказкой. Ты не сын племени Рогуш. Ты мой сын. А я Хал, сын племени Чар с долины подножья горы Дзеб. Мы целители и шептуны. Когда-то отец твоей матери, которого я вылечил от смертельных ран полученных от самки леопарда, силой захватил моих сородичей и продал на базаре своего города рабами к чужим людям. А меня оставил жить у себя. Я бы сумел сразу бежать, но его младшая дочь стала потихоньку петь мне завлекательные песни, а я был молод и безрассуден, о чем не стоит жалеть теперь, ведь от этого безрассудства родился ты. Я сам принимал роды у твоей матери, но не смог ее спасти и она умерла. А когда ты открыл глаза и закричал — я понял, что находясь рядом, при тебе, очень скоро выдам твое истинное происхождение. Поэтому я выхаживал тебя, пока ты не стал бегать, не держась за мои одежды, а после ушел. С тех пор и странствую с мечтою свидеться с тобой, лечу людей и вспоминаю твою мать. Сердце мое так устроено, что ни одна больше женщина не смогла меня завлечь. Племя Рогуш смелые, добрые и безрассудные люди, но оставь их. Ты не вор и не мошенник, ты лекарь по природе своей. Наше племя должно возродиться. Возвращайся к горе Дзеб. Моя душа уже обретает крылья, она будет вести тебя самым коротким и безопасным путем. Тело мое запихни в ствол разбитого молнией дерева, пусть его растащат змеи, ящерицы и крысы. Прощай, сын мой, и до встречи. — Так сказал колдун и умер, не доев угощения и не допив моего вина.

Откуда и куда они плывут, эти белые облака? Наверное, с той самой вершины горы Дзеб. Вот еще верить первому встречному колдуну! Старик наплел тут, под конец своей жизни, скорее всего, для того, чтобы я не бросил его тело на дороге, а непременно запихнул в тот самый ствол разбитого молнией дерева. Может ему неприятно будет, если потом его обглоданный череп какой-нибудь весельчак станет пинать, от скуки, ногами. Я и сам частенько соблазнялся таким занятием, ни капельки не заботясь, что душа мертвеца обижена и досадует. Ну и схороню я его в этом стволе, хотя бы за то, что мне досталась его штопанная торба, в которой завалялось, довольно приличное количество, кремниевых камушков для высекания огня, пара плошек из обожженной глины и много маленьких человечьих и звериных фигурок из железного камня.

Эта гора Дзеб там, где от нашей заповедной пещеры есть тропинка, не та, по которой мы приходим и уходим, а другая, которая ведет дальше, за скалы, через страну павианов. Ветер странствий дует мне в спину, до пещеры ходу еще семь дней и семь ночей, а по дороге еще два селения, в которых можно и подзаработать, и сменять содержимое торбы колдуна на провизию. Так, что в пещеру я попаду за семь дней до начала сезона дождей. А от пещеры, до горы Дзеб топать не меньше, чем три раза по двенадцать дней. И это в самый разгар сезона дождей. Нет, не пойду я к горе Дзеб, а если когда и пойду, так только по великой надобности, а не из прихоти умершего колдуна. А тут еще и коза моя, что-то слишком прожорливой стала. Не иначе, как покрыл ее козел из пойманного стада. Значит придется мне еще и не только хворосту в пещеру натаскать, а и надрать по более лозы, чтобы и козе, и ее приплоду хватило. Так я размышлял таща в одной упряжке со своей козой нашу кибитку, пока не встала передо мной, посреди дороги Ильчи.

Жена

— Это ты испугался гнева моего отца, но не я. Нет мне жизни без тебя и быть тебе моим мужем, как бы ты не пытался выкрутиться. Я бежала из дома за тобой и никакая сила уже не вернет меня обратно.

— Опомнись, девушка! Я из племени Рогуш, мы не женимся, и женщины с нами не живут! Я иду в заповедную пещеру своего племени, и никто не должен знать туда дорогу. Мое племя придет потом и, что я им скажу про тебя?

— Когда ты бежал, некому стало отвлекать песнями ротозеев. Твое племя поймали на воровстве. А поскольку саранча сожрала весь урожай землепашцев, то по законам нашего города, в голодный сезон, все твои соплеменники пойманы и живьем брошены с большой лодки в пасти аллигаторам. Они не пожалели даже старого Крена, который ни у кого ничего не крал, а только поддерживал огонь вашего племени.

Легко странствовать по дороге и знать, что ты не одинок, что впереди ждет тебя встреча с твоими соплеменниками. Тогда есть смысл и в самой дороге. С тяжелым камнем на душе я снял с себя и с козы ремни, тянущие оглобли и забрался средь бела дня в кибитку, чтобы молча поплакать и сосредоточиться, а Ильчи сказал:

— Раз ты решила стать моей женой, иди и паси козу, пока я думаю.

Как тут ни думай, как ни гадай, а Ильчи обратно не прогнать, да и сам я по ней скучал. Только вместе странствовать, это не в кибитке миловаться. Жену кормить и одевать надо, а у меня у самого сандалии уже, не помню когда, сношены, а новые так и не завелись. Я-то и босиком привычный, а она… А она не долго козу пасла, подошла ближе и говорит:

— Слезами горю не поможешь, а я тебе обузой не буду. Еще солнце сесть на землю не успеет, как ты трижды пожалеешь, что не взял меня с собой в дорогу раньше. За спиной у меня своя торба, а в торбе все мое приданое. Там и кожа аллигатора, и острые костяные иглы, и жилы, которыми я сошью тебе сандалии. Ты ж ничего в жизни не смыслишь. Жену люди заводят, чтобы легче было прокормиться и не корчиться в одиночку в сезон дождей.

С этими словами она забралась в мою кибитку и утешила меня так сладко, как я и в мечтах о ней не догадывался, что такое возможно. И я, действительно, пожалел, что весь этот долгий путь странствовал без нее, без моей прекрасной и нежной Ильчи. А когда мы втроем впряглись в нашу кибитку и весело зашагали по дороге — путь наш стал таким легким, будто дорога сама отталкивалась от наших ног, убегая назад, в то мое одинокое прошлое. И я снова пожалел, что не шагал вот так с ней рядом раньше. Еще день не успел закончиться, как мы пришли в селение, в котором, по моим расчетам, должны были оказаться среди ночи. Конечно, это была, несомненно, заслуга Ильчи и я в третий раз пожалел, что не шел с ней рядом от начала пути.

Знакомое селение

В этом селении меня хорошо знали — я, в прошлую нашу стоянку, помогал местному колдуну изгонять порчу из жены гончара. Колдун шептал над ней заклинания, а я обложил ее капустными листьями и весь день поил капустным рассолом и кормил отрубями. Тогда из нее вышло много белых червей и она поправилась. За что гончар дал колдуну большой горшок с мукой. Тот муку оставил себе, а пустой горшок подарил нашему племени.

Вот и сейчас колдун встретил меня, как родного, поздравил с первой женой и позволил поставить кибитку во дворе своей хижины, чтобы мы не ночевали на дороге.

И всю ночь наша кибитка ходила ходуном от брачного танца. А на рассвете я подумал, что готов умереть за свою Ильчи, только бы она никогда и никуда от меня не уходила.

Утром, уже не одна коза паслась возле нашей кибитки. Рядом с ней, на тонких ножках танцевали два козленка. Разве это не чудо? Ведь я раньше сезона дождей от нее приплода не ждал!

Не успели мы перекусить, когда к нашей кибитке пришла жена гончара и пожаловалась, что колдун совсем стал старым и без меня ни одну порчу, до выхода белых червей, так ни у кого и не извел. А порченых в селении много, только у нее пятеро детей животами маются, да у младшей жены живот большой. А рожать ей рано, она мала еще, гончар ее не трогал, так, по случаю, для хозяйства взял.

Ильчи, как только поняла, что старшая женщина обратилась ко мне по делу — свистнула козу и пошла ее пасти в рощу, за дорогу. Я же стал готовить свои снадобья и инструменты и поджидать, когда проснется мой гостеприимный колдун.

Первой из хижины появилась младшая жена колдуна и швырнула мне под ноги вчерашние черствые лепешки. Странно, в прошлый раз, когда я тут был, она так ласково мне улыбалась…

Перешагнув через лепешки, я пошел с моей Ильчи пасти нашу козу с козлятами. Пусть теперь колдун сам меня дожидается. Ильчи сегодня не доила козу, она наловила в ручье раков, насобирала виноградных улиток, развела костерок, замесила из моих запасов тесто и, раскалив на углях большой горшок, пекла нам лепешки на воде, а в маленьком горшочке весело и ароматно булькала раковая похлебка. Жена, конечно, не старый Крен, но должен же я, хоть с кем-нибудь, посоветоваться.

— Особой странности тут нет — сказала Ильчи — младшая жена колдуна ревнует ко мне тебя, такого молодого и красивого и страшно досадует, что ты женился. А старый колдун вообще никчемный дурак, но пусть об этом будем знать только мы с тобой. Ничего ты в этом селении без него не делай. Слушай его внимательно, не забывай каждый раз благодарить за науку, но поступай по своему, как подскажет тебе твое чутье.

Так вкусно и сытно я не ел ни разу в жизни, хотя моя коза не давала мне повода голодать. Когда колдун разыскал меня, я сытый и довольный жизнью, сидел возле ручья и драл с ивовых прутиков лыко. Ободранные уже прутики лежали в ручье, придавленные камушком, а из тоненьких полосочек лыка Ильчи чего-то искусно сплетала. Колдун понял, что мы не дурака валяем — за извинялся. Но ему очень нужна моя помощь.

Я с радостью согласился помочь великому и могучему колдуну, только пусть моя кибитка стоит не у него во дворе, а здесь, возле ручья, и чтобы за помощь ему он со мной расплачивался не пустыми горшками, а чем-нибудь более съедобным. А то, ведь, я теперь не какой-нибудь голодранец, а женатый человек.

А во дворе колдуна уже стояла толпа народу, и по их желтым белкам глаз, было ясно, что все они живьем кормят белых червей. Старшая жена гончара уже притащила, как я ей велел, целую корзину капустных кочанов и бочку с капустным рассолом. Тут же развели костер, расстелили тростниковые циновки, уложили страждущих, я растолок в своей ступке полынное семя, колдун взял в руки бубен и мы с ним стали изгонять порчу из его соплеменников.

Ох, и трудный был день. Особенно надорвался бедняга колдун, правда, его жены усердно ему подпевали и приплясывали, но до исхода червей он не дожил, замертво упав возле опустевшей бочки капустного рассола. И, как только он испустил дух, из людей стали выползать черви. Мы с Ильчи с трудом успевали цеплять их на палки и бросать в огонь. Уже солнце запалило макушку орешника, когда все закончилось. Ко мне подошел гончар и другие мужчины селения.

— Колдун покинул нас, а где ты видел племя без своего колдуна? Осталась его хижина, его хозяйство и его жены. Детей он так и не прижил ни с одной из них. Нельзя, чтобы хижина стояла без мужчины. Нельзя и племени без колдуна. Оставайся, бери его хижину и его жен, ты нам всем нужен.

Другой бы, наверное, с радостью на такое согласился, но я им сказал, что мне нужно очиститься после тяжелой работы и подумать. Так я сказал этим почтенным мужчинам, поклонился и отправился в свою кибитку, где уже ждала меня моя Ильчи.

— Жена моя единственная, что ты мне скажешь?

— Скажу тебе я две правды: Одна правда в том, что я не видела твоей заветной пещеры и не знаю, как там возможно пережить сезон дождей, а здесь тебе предложили сухую хижину со всем добром и почетное место колдуна, которое будет кормить тебя до последнего зуба. А другая правда в том, что со всем этим ты становишься мужем еще трем женщинам, а сердце мое не сможет терпеть, если ты будешь с ними добрым и ласковым, это значит, что мира в этой хижине не жди. Я же не для того за тобой бежала по пустынным дорогам, берегла себя, прячась в канавах от встречных путников и рискуя быть съеденной придорожным зверьем, чтобы уступить первым встречным вдовам. Вот и решай, как нам быть.

И я решил. Утром пришли к нашей кибитке мужи племени, а я им и говорю:

— Добрые люди, судите сами: И трех дней не прошло, как я женился на своей первой жене. Я еще не успел насладиться ей, и она не насладилась мной. Все свободное время мы только тем и заняты, что раскачиваем нашу кибитку в брачном танце. А жены колдуна в, честь траура, должны быть утешены. Смогу ли я быть сосредоточенным, как положено колдуну? Сумею ли сохранить свою колдовскую силу в такой семье? Ищите в эту хижину другого хозяина. Три дня траура я еще побуду возле вас, а потом уйду, чтобы поспеть в надежное укрытие до сезона дождей. Пусть за эти три дня приходят к нашей кибитке все болящие, я готов каждого лечить за горсть муки, двенадцать орехов и плошку масла. Так и вы сезон дождей, авось, без колдуна перетерпите, и я сохраню свою колдовскую силу, чтобы и дальше жить своим ремеслом. После моих слов мужи ушли думать.

Дом

Думали они не долго. Я еще не успел разложить свои инструменты, для приема больных, как они уже вернулись.

— Уважаемый Шу, покажи нам место, где мы поставим тебе твою хижину.

— Пусть моя хижина будет стоять там, где стоит сейчас моя кибитка. Негоже колдуну жить посреди селения. Сколько людей, боясь пересудов, терпят боль и не идут лечиться, только бы соседи не узнали, что они больны. Здесь всегда есть чистая вода и за ручьем растет много трав, которые нужны мне для колдовства.

— О великий Шу! Разум твой светел не по годам! Не иначе, как духи наших предков привели тебя к нам. Отныне ты будешь не только лечить наших людей, но и учить наших детей, чтобы они выросли такими же мудрыми и справедливыми. А за это ты будешь получать от нас столько муки, зерен и орехов, сколько тебе понадобится, все охотники нашего селения будут делиться с тобой своей добычей.

— Нет, я не буду учить всех ваших детей. Пусть дети охотников и землепашцев остаются охотниками и землепашцами. Приведите мне самых слабых детей, которых вы приготовили для задабривания Голодной Пумы в сезон дождей, я буду готовить из них настоящих колдунов, а Голодную Пуму выследите и убейте, пока она не сожрала мою козу, а то без козьего молока я потеряю колдовскую силу. Это мое последнее слово.

Когда мужи ушли, Ильчи сказала:

— Я всегда видела в тебе своего царя, а теперь я вижу, что ты способен стать царем народа. Значит, я не зря бежала из дома отца, отказавшись от теплого очага, сытой жизни и прочной крыши над головой. Ну и отдал бы он меня седьмой женой первому стражнику уездного князя, и сидела бы я взаперти и старилась. С тобой же мы покорим целое царство. Только ты и впредь советуйся во всем со мной, даже когда я постарею, а у тебя будет много молодых и красивых жен и наложниц.

Очень скоро возле нашей с Ильчи кибитки закипела работа. Люди местного племени прикатили большие камни-валуны, развели под ними огонь и, когда камни раскалились, вылили на них огромный котел студеной воды. Самые большие треснувшие пополам камни, положили плоской стороной на четыре угла, на землю, с которой удалили предварительно весь дерн. Из остальных камней сложили очаг, обмазав его снаружи и внутри глиной с песком. Они свалили в ближайшей роще большое дерево, содрали кору и распилили его. Одного этого дерева хватило на прочный каркас моего будущего дома.

Дети

Женщины привели детей, которых племя уже приготовило для жертвы Голодной Пумы. Это были семь мальчиков, и пять девочек. Из них трое мальчиков и одна девочка были слепы, у одного мальчика оказались сросшиеся пальцы на обеих ладонях, одна девочка-горбунья, один мальчик-карлик, а остальные просто хромоножки. Вся эта ребятня была очень грязная, совершенно голая, не обученная человеческой речи, явно недокормлена и совершенно ослаблена. Ильчи их накормила, и весь день обтирала полынным соком, чистила от блох, обучая детей основным правилам здоровой жизни. Лучше всего приспособились ловить на себе и товарищах насекомых слепые дети. Я уже тогда понял, что самые способные колдуны выйдут именно из слепых детей.

Малыши быстро к нам привязались. Они были усердны и старательны, слова наши схватывали на лету и начали говорить уже на пятый день. Возраста они были одного, потому что именно после пятого сезона дождей мужчине разрешено смотреть на свое потомство. Именно в это время и происходит выбраковка, поскольку сами женщины не способны критически оценивать детей.

С нашими подопечными нам удалось успеть собрать и засушить много соломы из которой Ильчи сплела столько циновок, что их менять можно было бы каждый день на протяжении всего сезона дождей.

Дом получился сухой и теплый. Даже у старого колдуна пол был земляной, а у нас настелены струганные бревна, как в родовом святилище. И это не удивительно. Если племя уступило мне сезонную жертву Голодной Пумы, значит, они теперь верят в меня и мою силу более, чем в жадных духов сезона дождей и их коварное воплощение, Голодную Пуму. А наши приемыши более всего молились на мою козу и на двух ее неугомонных козлят. И не просто молились — они дали ей имя! И теперь коза не просто коза, а Сладкая Сиська. А козлят прозвали Прыгунья и Брыкун.

Голодную Пуму охотники выследили и убили еще за три дня до сезона дождей. Я дал им густого отвару синих грибов, в нем они вымочили наконечники своих стрел и копий. Этим отваром они еще натерли ствол дерева, об которое Пума любила точить когти. Теперь шкура Голодной Пумы лежит на моем полу и на ней играют дети.

Два слепых мальчика и девочка прозрели. Достаточно было несколько дней промывать их глаза травяным отваром, как они прояснились и заблестели. И только один мальчик остался безнадежно слепым. Но его руки видели больше, чем очи зрячих. Я дал ему имя Снег, потому, что он необычно белый, как снег с вершины горы Дзеб, и даже волосы его были невероятной белизны. Снег быстро научился определять травы. Его чутье настолько сильное, что он безошибочно мог указать, где какая трава растет. Задолго до прихода гостя, Снег мог сказать, кто к нам собирается и зачем. От него бесполезно было что-либо прятать, а хворь он узнавал, проведя рукою по человеку. Снимать боль Снег умел от рождения. И такое сокровище племя собиралось отдать на съедение зверю.

А девочку-горбунью мы назвали Куколка. Она не отходила от Ильчи ни на шаг, стараясь помогать ей во всем. С утра до вечера суетилась по хозяйству, да так проворно… Ее ручками была сшита и аккуратно починена вся одежда нашей семьи. Если другие четыре девочки все больше играли, то Куколка, просто боялась лишний раз присесть.

Не все хромоножки остались хромать. И к концу сезона дождей я вернул племени здоровых детей, оставив себе Снега, Куколку и Уткорука — так я назвал мальчишку со сросшимися пальцами, потому, что пальцы не просто были сросшимися, а их соединяли перепонки, как на лапках утки или лягушки. Я бы смог попытаться вырезать эти перепонки, но зачем? Ребенку будет больно, руки же его и так достаточно проворны. Кто знает, для чего он таким родился? А карлик перестал быть карликом и обогнал в росте всех своих сверстников. Двух же косолапых мальчишек у меня взял к себе в обучение гончар. Он сам когда-то был хорошим и быстрым охотником, но вепрь покалечил ему ногу и не дожидаясь изгнания, покалеченный охотник освоил более сподручное ремесло. За время сезона дождей мы подружились с гончаром. В сырую погоду старая рана болела, и он часто заходил в нашу хижину снять боль и полюбоваться на большого белогрудого орла, которого со сломанным крылом ребятишки подобрали за деревней, в поле. Конечно, это была их добыча, и они имели полное право свернуть птице шею, общипать и зажарить на костре. Так поступают все нормальные дети, но эти дети поступили иначе — они его вылечили и собирались отпустить в первый же солнечный день. Ильчи только смеялась:

— Эти дети все в отца своего, а отец их ты!

И кончился сезон дождей, и воссияло солнце. И вывел я всю семью свою в поле, и выпустили мы на волю белогрудого орла. Высоко взлетела большая и гордая птица. Долго кружил орел в небе, пока не упал камнем в заросли тростника, а потом вернулся, неся в когтях жирную водяную крысу, и бросил ее к моим ногам. Он еще и еще летал, принося кроликов, гусей и уток. Вернулись мы в хижину, к закату, с большой добычей. Орел же свил гнездо на макушке ивы, что склонилась над ручьем возле нашего дома, и стал там жить, зорко охраняя наше жилище от гиен, проказливых мартышек и змей.

Роды

Ильчи стала задумчивой. Я уж было решил, что она загрустила по родному дому, но Снег сказал мне:

— У нашей доброй мамы теперь стучат два сердца. Ее и той, кто придет на восьмое новолуние от сегодняшнего дня. Это будет девочка. Я сын не из вашего рода, значит, я смогу взять ее в жены, когда она подрастет.

— Эй, мальчик мой, а не рано ли ты заговорил о свадьбе? Девочка еще не пришла, да и тебе до взрослого мужа расти и расти.

— Когда к тебе, с другого конца нашего селения, собирается прийти младшая жена охотника Скорая Пятка, чтобы ты избавил ее от ночного зубного скрежета, от которого она сама плохо спит, и не дает спать никому в доме — ты же не возражаешь, что я рано об этом заговорил.

А Ильчи сказала:

— Не спорь с мальчиком. Пока наша дочь родится и вырастет, много воды утечет. Лучше подумай, как встретить и чем угостить эту несчастную женщину, младшую жену охотника Скорая Пятка.

— А что ж тут думать? Она скучает без своего единственного сына Уткорука. До зубовного скрежета по ночам скучает. А ее строптивый муж не позволяет забрать ребенка обратно, хоть я и говорил ему, что Уткорук здоров и проворен, и чем раньше он начнет приучать его к охоте, тем больше пользы для всей его семьи.

— Бедняжка жаловалась мне, что Скорая Пятка не хочет плясать на ней по ночам — боится, что она опять родит какого-нибудь Уткорука.

— Ладно, вы со Снегом тут примите ее без меня, а я схожу к Скорой Пятке и поговорю с ним по-мужски.

— А зачем с самодовольным дураком зря разговоры вести? Дай лучше женщине отвар из болотных цветочков. Плеснет она разок ему это зелье в вечернюю кашу, он до следующего новолуния сам к тебе прибежит. А вы со Снегом «поколдуете» над ним чуток и скажете, мол духи его хижины злятся на него, что он младшую свою жену больше не радует, и ее сына обратно в дом взять не хочет. Дурака убеждать — воздух даром сотрясать. Дурака только дурить и надо.

С тех пор, как мы с Ильчи встретились на дороге, и я стал ее мужем, сновидения оставили меня. И только в ночь восьмого новолуния, от того дня, как Снег предупредил, что жена моя в тяжести, я увидел сон:

Будто снова я бреду по дороге, таща за собой раздолбанную кибитку и снова встречается мне Хал, сын племени Чар с долины подножья горы Дзеб. Только теперь он не дряхлый старик, а прекрасный юноша и он сказал мне:

— Жена твоя родит, а дорога подсохнет. Коза принесет еще трех козлят. Пора чинить кибитку и отправляться дальше.

— Куда? — спросил я — Разве не прочно стоит моя хижина? Разве голодает моя семья? Разве не уважает меня это племя и я у них не в почете?

— Племя уже молится на тебя, а это значит, что обязательно есть в этом племени человек, который завидует тебе так, что жаждет твоей смерти. Оставь это племя на утренней заре, как и пришел.

Больше ничего я не успел ответить этому достовучему дервишу. Снег разбудил меня, у Ильчи начались роды. Я собрался было кликнуть повитуху, но Снег остановил меня.

— Отец, повитухе заплатили кожей и печенью гиппопотама, чтобы она навела порчу на Ильчи и того, кто родиться. Вся деревня не спит. Они ждут, когда родит Ильчи. Они очень надеются, что тогда ты уже точно останешься с ними навсегда. Но есть среди племени человек, который готов свою жизнь отдать за твою погибель, и начало твоей погибели он видит в смерти Ильчи и ее приплода. Давай сами примем роды, и пусть никто не узнает, что в эту ночь Ильчи родила.

— Снег! Сын мой названный! И ты знаешь кто это?

— Это тот, кто родную мать мою посадил на дороге, чтобы она за лепешки и соленую рыбу торговала собой. Это тот, кто сам выдал племени придорожного ребенка и убедил всех в моем уродстве, чтобы племя сочло возможным скормить меня Голодной Пуме, а теперь завидует, что я стал твоим сыном. Это страшный колдун. Он стал колдуном от злости потому, что на охоте зеленая мартышка ему прокусила яйца. С такой раной он не пошел к колдуну, а прижег рану сам, чтобы никто не узнал, что ему нельзя жениться.

— Тогда ты прав, мой мальчик, это страшный колдун! Жена моя единственная и любимая, дозволь нам, без чужих людей, помочь нашей девочке появиться на свет.

Когда Ильчи родила, в своей клети громко заблеяла коза. Я вышел помыть руки в ручье и увидел, что коза наша в клети не одна, рядом с ней стоят прекрасных три козленка. И я понял, что дервиш из сна ни в чем меня не обманул.

Неудавшееся покушение

Утром пришли ко мне женщины племени, и с ними была повитуха. — Слышали мы в эту ночь, будто младенец кричал в доме твоем. — Ошиблись вы, женщины — это кричала коза моя. Трех козлят она принесла этой ночью. — Тогда мы сядем на пороге, и будем ждать. Скоро должна родить твоя жена, и мы хотим ей помочь. — Моя жена не должна принимать помощь от той, которая отведала еще вчера печень гиппопотама. — Никто из нас не ел печень гиппопотама уже давно. Сказали и даже не смутились, только повитуха опустила глаза. Очень я боялся, что скоро проснется моя дочь и ее услышат. Но белогрудый орел подлетел и выпустил из когтей удушенную черную змею. Женщины отпрянули. Это была самая ядовитая змея, из всех змей, что водятся в округе. — Очень плохой знак — сказал я — вам теперь надо бы срочно идти по домам и до вечерней зари плести ловушки для змей. Этот орел, дух моего дома, он предупредил меня. Завтра змеи нападут на наши жилища. — Да, да — высунулся из-за моей спины Снег — этот орел еще ни разу никого не обманывал. Не то, что наша почтенная повитуха. Загляните в ее хижину, там вы найдете шкуру гиппопотама, а в котле плов из гиппопотамовой печени с диким луком. От этих слов повитуха закрыла лицо и убежала прочь. Мне эти женщины могли бы и не очень-то поверить, но слепой мальчик уже давно стал непререкаемым авторитетом среди односельчан. Когда они ушли, я сказал Снегу: — Пора чинить кибитку и собираться в дорогу. Вы, Уткорук и Куколка пойдете с нами. Жаль, конечно, такой хороший дом оставлять, но лучше жить на дороге, чем в змеином логове, где вроде бы все безобидные ужики, да только одна из них точно гадюка. До сезона дождей еще далеко и мы успеем устроиться где-нибудь в другом месте. А пока пошли собирать пожитки и придумывать нашей малышке имя. — Я уже придумал имя — ответил Снег — мою будущую жену будут звать Снежана. — Какая же она Снежана? — возразил я — она же вся черная, как я и ее мать! — Вот и хорошо — засмеялся Снег — значит, никто не сможет догадаться, как ее зовут, и наслать на девочку порчу!

Бегство

Благодаря подкинутой орлом черной змее, в селении целый день было не до нас. Но к вечернюю трапезе у костра заглянул гончар. Положение Ильчи не позволяло посторонним мужчинам входить теперь в нашу хижину. Он справился о здоровье моей первой и единственной жены, и очень удивился, что мы, вместо того, чтобы готовить ловушки для змей, чиним и снаряжаем кибитку.

— Разве так страшно это нашествие змей, что лучше всего от него бежать?

— Нет, ответил я, завтра, на утренней заре, я обману духа черных змей. Пусть он думает, что я готов принести ему в жертву свою козу и ее козлят. Только в это время никто не должен выходить из своей хижины. Мы с моей семьей дойдем до подножия хребта Дракона и на круглом плато совершим этот страшный обряд. Вы же до первой звезды сидите тихо, а потом приходите к этому ручью и принесите в жертву белогрудому орлу печень гиппопотама, которую дал повитухе звонкоголосый охотник Тар.

— А почем ты знаешь, что Тар дал печень гиппопотама повитухе? Уж не хочешь ли ты сказать, что одна из жен Тара, наконец-то, собралась рожать?

— Вот об этом ты подробненько повыспрашивай у Тара, а твои жены пусть поинтересуются у его жен и повитухи. И скажите им, что если они и впредь будут пытаться так колдовать, то их дома я поражу небесным огнем, когда они будут крепко спать, и не смогут выйти и спастись.

Гончар ушел озабоченный, а мы продолжили сборы в дальнюю дорогу.

Хорошо и просто странствовать одному, но лучше с козой. А со всем своим племенем еще лучше. Правда, если ты в этом племени не главный и на твоих руках нет жены с новорожденным младенцем, и рядом с тобою не топают еще не окрепшие, и не привычные к дороге дети из которых один слепой, другая горбатая девочка и только Уткорук ладно сбитый и крепкий парнишка. Козу нынче в кибитку не запрячь — она при козлятах. И жену, только родившую, рядом не поставить. Ее место теперь в кибитке. Да и Куколка своей походочкой вперевалочку далеко не уйдет, значит и ей в кибитке нужно место оборудовать. Вот и быть мне коренным, а Снегу и Уткоруку пристяжными. Но они дети и их помощь не велика. А съестных запасов брать придется много…

— Жена моя единственная, жена моя верная, все ли я так делаю?

— Все так, мой Шу. Если начнем голодать — будем резать козлят, но я думаю, что нам и этого не придется делать.

— Лучше бы не пришлось, потому что, если быть честным до конца, я так за свою жизнь ни разу, никого и не зарезал. Я знаю, что это неправильно, что мужчина не способный никого зарезать, не имеет право называться мужчиной…

— Ты мой мужчина, и мне другого не надо. Ты не можешь убивать, потому, что сильнее других чувствуешь чужую боль. Поэтому-то ты и хороший колдун.

Как только солнце запалило макушку ивы, что свесила свою серебристо-зеленую гриву над ручьем, я впрягся в кибитку и мы тронулись в путь. Сначала в кибитке сидела только Ильчи со Снежаной, а наша приемная ребятня шла рядом, погоняя перед собой маленькое козье стадо. Мы договорились, что впрягаться они будут только, когда придется тащиться в гору.

Вскоре за нами увязался и наш белогрудый орел. Мы ему закинули на верх кибитки корзину, вместо гнезда, которое осталось на иве и он занялся попутной охотой. Уже к полуденному зною эта корзина была полна добычи. Сердце мое радовалось — козлята останутся жить.

На полуденном привале огня не разводили, перекусили и забрались под кибитку переждать жару. Все крепко уснули, только белогрудый орел кружил в небе, зорко охраняя наш покой.

И мне опять приснился Хал, сын племени Чар с долины подножья горы Дзеб. Он сел рядом со мной на корточки и развернул шкуру убитой по моему приказу Голодной Пумы пушистым мехом к земле:

— Здесь начертан путь, по которому тебе идти дальше. Сверни с этой дороги на тропу диких буйволов и ступай, следуя начертанному, не сомневаясь.

Я проснулся. Ильчи, как раз выбралась из кибитки и вытряхивала шкуру. Я вывернул эту шкуру на изнанку и увидел на ней тот же рисунок, на который указывал мне во сне Хал, сын племени Чар. Дальше я повернул оглобли с дороги, и мы пустились в путь по тропе диких буйволов. Даже если бы я и не увидел такого сна, с дороги все равно когда-то нужно было сворачивать, хотя бы для того, чтобы не попасть в селение, в котором проживали сородичи покинутого племени, которые не должны были нас видеть.

К сумеркам добрались до маленького озера, обозначенного на шкуре еле заметной дыркой. Поставили кибитку и развели вокруг нее семь костров, чтобы отпугивать гиен и красных волков.

Уткорук, увидев озеро, аж задрожал от радости. Проворно скинув с себя одежонку, он бросился в воду. Когда он нырнул — я забеспокоился, ведь мальчик вырос там, где никто никогда не плавал, да там и негде было бы так нырять. Но он вынырнул и очень быстро выбрался на берег, вытащив за собой большую черепаху.

— Смотри, отец, какой я ловкий охотник!

— Молодец, сынок! Только мы еще не съели всех крыс и сусликов, которых нам натаскал белогрудый орел. Пусть эта черепаха пока поживет.

— Ладно, пусть поживет, я ее завтра поймаю. Там, на дне озера, светятся камни. Надо бы их собрать.

Когда Уткорук снова вынырнул, то в руках у него была наша корзина полная камней.

— Обыкновенные черные камни. Почему ты решил, что они светятся?

— Там, на дне озера они светили!

— Мальчик мой, оставь свои детские фантазии и выбрось эти камни. Нам не нужен лишний груз в дороге.

— Я сам их понесу, они легкие.

— Ты кибитку со мной потянешь, куда еще и камни таскать!

Но наступила ночь и камни из озера озарили все вокруг.

Мама Уткорука

А под утро, к нашему стойбищу пришла младшая жена охотника Скорая Пятка. Она забралась под кибитку, прижалась к Уткоруку и плакала.

— Как же ты нашла нас, женщина, ведь мы уже давно свернули с дороги? Эй, Ильчи, жена моя, эта женщина выследила нас, что же теперь делать? Ведь за ней могут прийти все охотники племени!

— Материнское сердце сильнее любого охотника-следопыта. Не гони ее. Я еще слаба, а она сильная и здоровая. Будет тебе второй женой, пока я кормлю Снежану.

— Не хочу я никакую другую жену. Лучше я буду ждать, когда ты снова станешь готова плясать со мной брачный танец, чем возьмусь прыгать на первой встречной женщине.

— Не гони ее, Шу! Она еще долго будет счастлива только тем, что с ней рядом ее единственный сын и в дороге она нам не обуза, а верная подмога.

Тут, эта бедолага, и сама взмолилась:

— Не гони меня, Шу! Не хочешь брать в жены — буду рабыней твоей, позволь только рядом с сыном быть.

И мы стали снова собираться в дорогу.

По дороге младшая жена Скорой Пятки рассказала:

— Как ты велел, Шу, так все женщины нашего селения сели дома плести ловушки для змей и, на следующий день, никто и носа из своей хижины не высунул. Только мне одной не сиделось. А, как прознала я, что вы все отправились на жертвоприношение, чтобы увести змеиного духа от наших домов, так у меня и разум помутился. Выбралась я из дома и бегом за вами следом. На дорогу-то вышла, а в какую сторону идти? Спасибо, орел белогрудый высоко парил, я и догадалась, что вы в той стороне, где он. Так за орлом и шла, пока вас не нагнала. Не могу я своего родного сына на такое страшное дело отпустить. Дозволь мне рядом быть, когда вы жертву приносить будете.

Мне даже немного стыдно стало, что я так ловко всех обманул. Ведь среди жителей того селения только один человек моей погибели хотел, да его сподручница-повитуха, по своей жадности на подлость способна была. А остальные-то люди нам поверили и теперь переживают за нас. Но, если уж взялся врать — ври до конца и так, чтобы аж самому в эти враки верилось.

— Спасибо тебе, добрая женщина, что ты так самоотверженно готова быть на жертвоприношении, только мы со змеиным духом уже договорились. Сам Уткорук вчера поймал в озере большую черепаху. Я пошептал над ней и отправил обратно туда, где как раз и проживает змеиный дух, чтобы она передала ему, что если его змеи вздумают досаждать вашему племени, великий Уткорук разрушит их дома. Ты же не просто мать мальчика, у которого руки не такие, как у всех — ты мать великого Уткорука. Потому-то ты не можешь быть ни моей женой, ни моей рабыней, а только сестрой мне равной. Отныне нарекаю тебя великой Мамой Уткорука.

От таких моих речей женщина взбодрилась и наша кибитка, легко и проворно покатила дальше.

Мы обогнули озеро и шли еще три дня, пока не показался вдали хребет Каменного Ящера, за которым и была та самая гора Дзеб, про которую мне говорил старый Хал из племени Чар. Но до этого хребта еще идти и идти, да потом переход через хребет предстоит не легкий. Мы уже довольно далеко ушли. Охотники покинутого племени сюда еще не заходили. А место, где надо было бы свернуть к заветной пещере казненного племени Рогуш, пройдено еще вчера. Все чаще стали попадаться не пуганные человеком стада диких буйволов. Рядом с ними было как-то спокойнее. Не станут ни львы, ни леопарды, а уж пумы-то и подавно, нападать на тощих и вонючих людишек, когда рядом пасется столько жирного мяса. Наш белогрудый орел зоркий сторож и, похоже, что это понимали и буйволы. Так за нами увязалось одно небольшое стадо, которое сперва паслось в отдалении от нас, а потом уж и вовсе увязалось за кибиткой. Коза их нисколько не боялась, а козлята даже устраивали игрища с маленькими бычками и телками.

До сезона дождей еще далеко, но я решил дойти только до подножия хребта Каменного Ящера и выбрать там подходящую пещеру для укрытия на сезон дождей. К переходу через хребет с таким многочисленным семейством надо было готовиться основательно.

Мама Уткорука не просилась обратно в свое селение. Она предпочла быть великой Мамой Уткорука, нежели последней женой грубого и жестокого охотника Скорая Пятка. Сильная и выносливая женщина оказалась просто незаменимой в таких странствиях. С Ильчи она не просто ладила, а стала ей верной подругой и хорошей нянькой Снежане. Ведь у Ильчи не было материнского опыта, а тут рядом такая советчица.

Куколка с секретом

Тяжелее всего приходилось Куколке. Из-за нее мы задерживались на привалах. Она это понимала и очень переживала. И вот настал день, когда Куколка больше не смогла идти сама. Чего нам стоило уговорить ее не покидать кибитку. Но моя Ильчи, все таки, нашла верные слова:

— Знаешь, Куколка, я теперь не могу так долго сидеть в кибитке, а Снежана такая вертушка. Кто, как не ты, моя помощница, присмотрит за моим ребенком, пока я гуляю по полям?

И Куколка осталась в кибитке. А по ночам я слышал, как она стонет, сквозь сон. Что-то происходило с ее спиной. Горб рос и заострялся кверху. А однажды стоянка задержалась на три дня. Куколка лежала на животике а я тихонько растирал ее горб, пока он не треснул. Крови совсем не было. Сквозь посеревшую и сморщенную кожу пробивались блестящие черные крылья.

— Эээ — сказала Мама Уткорука — теперь я знаю от кого эта девочка. Ее родила повитуха, одинокая вдова охотника Рваный Бок. Муж ее уже давно сгинул где-то в болотах. Но люди поговаривали, что он сбежал, испугавшись мона, который повадился к ним в дом. А мона потом изловили и живьем зажарили, принеся в жертву знойному солнцу. Если солнце задобрить сожжением мона, оно пощадит урожай. Нам повезло, у нас такой мон нашелся.

Да, бедный мон! Про то, что существует племя крылатых людей, мне еще рассказывал старый Крен. Иногда, во время бури, они отбиваются от своей стаи и попадают в наши края. Кто-то выдумал, что они вампиры, потому что крылья у них, как у летучих мышей, среди которых есть и такие, которые прокусывают у спящих кожу до крови, но так, что ты это даже и не чувствуешь, и порхают над тобой, слизывая капельку за капелькой. Это, конечно, не кровососущие насекомые, но тоже приятного мало. А вот моны, даже мясом лягушек не питаются. Их еда фрукты и орехи. Но разве людям втолкуешь, что человек не похожий на тебя не опасен. Я давно уже понял, что нет ничего страшнее дремучести людской. Представляю, что было бы с нашей Куколкой, появись у ней крылья в том племени. Я даже не знаю, смог бы я спасти ее от жертвенного костра?

— Куколка, Куколка, вот ты у нас какая Куколка с секретом! Гордись, девочка, ты самая редкая птица в мире.

— И вы меня не бросите в костер?

— Как можно? У моей Снежаны вон какая удивительная сестричка! Мы остановимся возле первого же родника, и будем ждать, пока не окрепнут твои новенькие крылышки. Ты даже не представляешь, как ты меня обрадовала своим преображением. Отдыхай и готовься летать. Я тебе в этом деле не учитель. Одна надежда на белогрудого орла.

Мы шли еще два дня, пока наша коза не стала бить копытом о землю. Я выкопал в том месте колодец, и мы рядом с кибиткою построили большой шалаш для моей семьи. Окружного огня больше разводить не понадобилось. Мы обложили стойбище светящимися камнями, которые Уткорук собрал на дне озера, по дороге. Нас теперь окружало стадо диких буйволов, окончательно принявших нас за своих. Мама Уткорука даже приноровилась доить одну буйволицу. Так что молоко ребята теперь пили каждый день.

— Жена моя любимая и единственная, и чего ты опять загрустила? Мы уже почти у подножья хребта Каменного Ящера. Дочь наша скоро встанет на свои резвые ножки, нас окружают чудесные дети, у тебя крепкая и надежная подруга. Так почему же глаза твои печальней день ото дня?

— Сны меня одолели тревожные, не стало покоя по ночам. Как усну, так стоит передо мною скала крутая и неподступная, а позади меня бездонная пропасть. И так тоскливо…

— Это потому, что мы давно не раскачивали нашу кибитку.

— Я уже готова раскачать ее с тобой, только боюсь, что Мама Уткорука затоскует.

— Там, у самого подножья, будет большое озеро. Мы отправим ее с сыном на рыбалку и, наконец-то, порадуем друг друга.

К озеру добрались вечером следующего дня. Буйволиное стадо вошло в воду, спасаясь от одолевшего гнуса. Уткорук тоже не долго сидел на берегу. Когда он вышел из воды — в его руках билась большая рыбина.

Куколка уже махала крыльями во всю. На следующее утро она облетела вокруг и подробно рассказала, где, что и как. Мы решили перебираться на другую сторону озера. Обходить было бы долго, нужно строить плот.

— Это ты, Ад-Рабу, здорово придумал! — возмутилась Мама Уткорука — А как же моя буйволица?!

— А если мы построим такой плот, чтобы и буйволицу с собой прихватить? Ведь кибитку-то мы на этот плот обязательно погрузим. Мы погрузим на этот плот и кибитку и еще много чего. Мы построим плот с домом. Тогда нам не страшны никакие хищники. На ночь наш плот будет отплывать на середину озера. И в сезон дождей нам не будет угрожать наводнение. Мы уже будем на воде.

— Да, но моя буйволица не рыба, она захочет травку пощипать!

— Слушай, женщина, почему ты решила, что твоя буйволица оставит свое стадо ради тебя?

— Она его уже оставила, смотри.

Все стадо сидело по шею в воде и только рыжая буйволица стояла возле нашей кибитки.

Наверное, если бы у буйволицы были телята, она бы не привязалась к Маме Уткорука, а так должен же ее кто-то выдаивать. Впрочем, обычно, в стаде, телята сосут всех буйволиц подряд. Но в этом стаде черных буйволов, она рыжая, была явно не в почете, если даже их дети обходили ее. Молоко у буйволицы жирное и желтое, совсем не такое, как у нашей козы. А у козы молоко скоро совсем пропадет, да и старая она стала. Я уже и не помню, сколько сезонов эта коза со мной. Считайте сами. Ну, ничего, из всех козлят, что она принесла будет, кому приумножить козье стадо.

Ладно, что зря болтать — пора плот строить.

Как рассказала Куколка, в это озеро впадает маленькая речушка, что течет прямо с хребта Каменного Ящера. Видимо, в сезон дождей, эта речушка очень здорово разливается, раз в запруде, у ее устья, скопилось много поваленных и смытых потоком, гладкоствольных горных сосен. Куколка покажет Уткоруку где это. Уткорук пригонит сюда пару бревен, я смастерю из них двойную лодку и мы тогда уже с Уткоруком и Снегом вместе, много поваленного лесу к нашему стойбищу перегоним.

Как все-таки хорошо, что у нас есть Мама Уткорука. Иначе бы я не рискнул уходить далеко от жены и ребенка. Белогрудый орел, конечно, верный стражник, но что он сможет против тигра? В то же время эта женщина не зря была дочерью и женой охотника. Рог дикого буйвола, который она подобрала в пути, уже не раз показал нам, что в ее руках это очень серьезное оружие. Такой же рог она подарила и Куколке. Куколка, на редкость, оказалась способной ученицей. И теперь, при атаке с земли и воздуха, перед ними ни один зверь не устоит. И почему я нашу крылатую девочку до сих пор Куколкой зову? И почему я вообще ее когда-то назвал Куколкой? Откуда я мог знать, что ее горб однажды развернется, как у куколки ставшей бабочкой. Но сейчас уже, называть ее прежним именем, совсем не правильно. Тогда, как же ее назвать? Надо будет посоветоваться с женой.

— Может, мы ее Нетопыркой назовем?

— Вот еще! Она же девочка! Как ее муж потом звать-то будет?

— Да, где ж ей такого мужа-то сыскать?

— Не наше дело. У этих браки на небесах совершаются. Назови ее Чернокрылка.

— А, что, звучит.

Чернокрылка быстро усвоила свое новое имя, только под вечер, прижавшись к Ильчи и Маме Уткорука, она ворковала:

— А вот так, я всегда буду вашей Куколкой.

Ковчег

Работа спорилась, и на третье новолуние мы только закрепили канаты, ловко сплетенные Снегом, на камнях-грузилах. За семь дней, до начала сезона дождей наше семейство взошло на ковчег и отчалило. Чем приворожила Мама Уткорука рыжую буйволицу? Но она легко прыгнула на плот и позволила привязать себя у мачты. Да, что буйволица, самая упряма в мире скотина, моя коза, вместе со всем своим выводком, мирно стояла на плоту, под навесом, и щипала веники, специально припасенные для нее. Умение Ильчи плести большие и прочные циновки очень даже пригодилось. Из них я приладил парус, и легкий ветерок понес наш плот прямо к подножью хребта Каменного Ящера. Там, в тихой бухте, Уткорук уже соорудил крепкий причал. Оставалось только молиться попутному ветру и гладкой воде.

И наступил сезон дождей, и полились небесные потоки, и мы качались на воде, но нам было тепло и сухо. В обожженном глиняном очаге пылал огонь, в котле варилась рыба с грибами и пахучими травами, семья грызла орехи и сочиняла новые истории про то, как спадет вода, просохнут горные тропинки, и ветер странствий позовет наше отважное племя снова в путь. Снежана уже резво прыгала на своих крепких ножках, и давно бы могла угодить за борт, если бы не чутко стерегущий ее Снег.

А мне каждую ночь снился Хал из племени Чар, который все учил и учил… Достал он меня своей наукой, но делать нечего, я уже поверил, что он мой предок, а голос предка плохому не научит.

Вторая жена

Сколько у человека должно быть жен? — Столько, сколько он сможет прокормить. Так сказано в том своде законов, который Сын Богини Дизи, сам великий Ар небесным огнем высек для людей на Черном Камне Правды. Но женщине, как и мужчине, еще нужны радости брака, иначе она перестает быть женщиной и превращается в гадюку. Мама Уткорука уже давно была мне не чужой женщиной. Я даже не заметил, как она стала второй женой. А Ильчи и бровью не повела, как будто иначе и быть не могло, просто подруги породнились еще крепче.

Когда мы собрались в путь, Уткорук сказал:

— Жаль мне оставлять такое хозяйство. Шу, отец, позволь остаться мне на озере. Я водяной человек. От меня мало проку в горах, а здесь я дождусь вашего возвращения.

— Может ты и прав, мой мальчик, всегда наступает время обратной дороги, но у тебя есть еще и мать, пусть она решает. Эй, Мама Уткорука, жена моя прилежная, не могу я без тебя волю твоего сына исполнить.

— Здесь он, как рыба в воде и я за него спокойна. Расстанусь, буду тосковать, но он в моего дедушку пошел и ему с нами не жить. Мне еще моя мать рассказывала, что мужчины ее рода все такие, потому живут отдельно, а к ним только на новолуние много рыбы приносят, чтобы жены ласковей были. Так три дня и три ночи побудут и уходят обратно в воду до следующего новолуния. А я за тобой, Шу, последую, и не гони меня. Второе сердце во мне стучит. За перевалом, в дальних краях, рожу я для твоей Снежаны сестру.

— Нет, женщина, — вмешался Снег — там и еще одно сердце стучит. У Снежаны будут сестра и брат!

— Вот и ладно! — сказала Ильчи — Род Шу должен умножаться, а Уткорук будет охранять границу нашего рода. Здесь, на озере, он быстрее окрепнет и станет мужчиной. Отныне это озеро будет названо озером Уткорука. Владей, Уткорук, озером, оно твое!

Хорошо, что Уткорук остался на плоту. За перевал мы отправились налегке, а так бы еще кучу скарба за собой поволокли, ведь с нажитым добром тяжело расставаться, особенно, как подумаешь, что чужак какой-нибудь подберет. Ты старался, стругал, а он прыг, на все готовое.

От подножья и до самого верху, этот хребет Каменного Ящера покрывал густой сосновый лес, легко проходимый, и насквозь просвечиваемый солнечными лучами. В этом лесу не было страшно. Хищный зверь, если здесь и водится, не станет нападать на такую большую компанию, он предпочтет одинокого путника. Но наша скотина разбредаться по лесу не спешила и держалась к нам поближе.

Разведка

Семь дней мы тащили свою кибитку вдоль берега реки, против течения, в сторону перевала без особых приключений. Благодаря Чернокрылке избегали всякие неожиданности. Она время от времени взлетала и обозревала предстоящий путь. Но, на восьмой день она вернулась со стрелой в правом бедре. Я вынул стрелу, промыл рану и наложил повязку с тампоном из болотного мха. Еще хорошо, что стрела не была отравленной. Чернокрылка плакала, не сколько от боли, сколько от обиды, потому что я теперь запретил ей летать над лесом. Нашу крылатую девочку подстрелили уже на том склоне, за перевалом. Значит, на том склоне промышляют охотники. В Чернокрылку-то они стреляли, допустим, просто, как в большую птицу, а вот как они будут вести себя при встрече с нами. Как бы эту встречу избежать? До перевала еще три дня ходу.

— Эй, Снег, чуткое ухо, на тебя вся надежда. Охотники умеют быть не слышными и незаметными, но у нас есть ты, который слышит и чует то, что не видит никто.

— На этом склоне и в этом лесу других людей, кроме нас нет. Охотников спрятал от меня перевал. Я пока не знаю где они и сколько их. Как только мы достигнем вершины перевала, я их услышу.

А тут еще буйволица отелилась, порадовав нас бычком и телочкой. Бычок был рыжий — вылитая мать, а телочка черная с рыжими подпалинами и огненной звездочкой во лбу. Это означало, что не видать нам буйволиного молока, но козлята уже перестали сосать козу, и детям немного козьего молочка перепадало.

Вот и река почти иссякла, превратившись в еле заметный ручеек. Теперь кибитка станет гораздо тяжелее. Пришлось запастись водой, да так, чтобы не нуждаться в ней до ближайшего водоема. А где тот ближайший водоем? Чернокрылку теперь отпускать страшно. Мы остались без разведки.

На третий день, ближе к вечеру, после ранения Чернокрылки, Снег прижался ухом к большой сосне и сказал:

— Я их слышу. Они с добычей спускаются обратно, в свое селение. Их деревня стоит у большой реки. Речь охотников мне не понятна, но мысли уловимы. Простые мысли. Они очень расстроены, что не удалось пристрелить мона и теперь боятся, что моны их выследят, и будут мстить. Вернувшись домой, охотники соберут совет и решат, что делать, скорее всего, племя пошлет сюда разведку.

— Значит, нам придется свернуть с дороги.

— Нет, Шу, — возразила Мама Уткорука — в разведку они пошлют опытных следопытов, и они нас выследят, как бы мы не петляли.

— Что же делать?

— Ноги делать, ноги.

— Какие ноги?

— Обыкновенные ходули, какими мы пользуемся в сезон дождей.

— А скотина? Ее на ходули не поставишь. А кибитка? Она-то, всяко, оставляет след.

— Ильчи, не молчи, что ты-то думаешь?

— Я думаю, что убегать бесполезно. Мы их разведчиков поймаем сами.

— Как это?

— У нас есть Снег — он поможет нам их подстеречь. А Мама Уткорука должна знать, как ставить ловушки на большую дичь.

— Ничего этого не нужно, — сказала Чернокрылка — они пойдут искать монов, а не людей. Ночью я подлечу к стойбищу охотников и запутаю их так, что они больше в эту сторону и сами не сунутся, и разведку не пошлют.

— Правильно, — сказал я — они пойдут искать монов, а мы простые странники. Чернокрылка снова превратится в Куколку-горбунью и охотники ничего не заподозрят.

— Конечно, — согласился Снег — тем более, что я всегда смогу угадать заранее все их намерения.

Мы решили, пока, не отклоняться от курса, а идти своей дорогой, а по дороге, на всякий случай, я приказал женщинам плести сеть и мастерить капканы.

В эту ночь я видел сон. Опять приходил мой Хал из племени Чар и гундел мне сказки:

— Ты спустишься к реке и построишь город. Слава целителя будет нестись впереди тебя на черных крыльях прекрасной девы. Придет много народу, чтобы служить тебе. Не бойся говорить им все, что на ум взбредет. С тобою Белый Пророк. Ты посадишь его во главе города, а сам переправишься через реку и пойдешь дальше, в долину подножья горы Дзеб. Не бойся оставлять детей своих на новом месте. Только никогда не расставайся с первой женой и крылатой девой.

Иногда Хал из племени Чар куда-то пропадал, а на его месте трясла передо мной своей бородою коза:

— Я, Шу, не просто коза, которую ты не добил на охоте и оставил жить при себе. Я воплощенный дух снежной вершины горы Дзеб, до которой ты никогда не дойдешь, которую ты не видел и не увидишь. На той горе сядут не рожденные дети, которым ты дашь жизнь перед самой своей смертью, их вскормит самка леопарда не убитая тобой.

Я просыпался, подбрасывал в огонь хворост и засыпал снова. И опять Хал из племени Чар с козой морочили мне голову до самого утра.

Утром Снег спросил Чернокрылку:

— А у тебя хватит сил подняться со мною в небо?

— Хватит, но не на долго.

— А мне долго-то и не надо. Как только я почую, что охотники добрались до своей деревни, так мы поднимемся.

— Как высоко тебя нужно поднять?

— Так, чтобы деревья не мешали мне слушать.

— Посажу тебя на макушку самого высокого кипариса, и слушай, хоть весь день. А потом ты мне свиснешь, и я тебя сниму.

— Согласен.

Мы отправились в путь и Чернокрылка весь день доставала Снега:

— Еще не пора взлетать?

— Нет, еще рано.

— А теперь?

— И теперь еще рано.

— Может уже пора?

Так ей хотелось подняться в воздух. Бедная девочка! Ну, что у людей за манера стрелять во все, что летает и бегает? Уж и полетать ребенку нельзя в свое удовольствие!

И, наконец, настал такой момент, когда Снег сказал: «Пора».

Они улетели на рассвете и долго не прилетали. А у нас, на дневном привале, случилось чудо: Откуда-то появилась большая корзина, заполненная живой рыбой. Такой рыбой угощать мог только Уткорук, но он, даже если бы и захотел, уже бы нас не нагнал, да еще и с полной корзиной рыбы, которую вытащили из воды не позже длинной тени после этой ночи. Гадать было некогда, поели рыбы и в путь. Ведь мы наших разведчиков на месте не ждали, а шли дальше им на встречу. Вернулись ребята уже к сумеркам, и тогда рыбный фокус прояснился.

— Пока Снег на дереве сидел, я к Уткоруку сгоняла! У него все хорошо, он вам приветы шлет.

— Вы ее не ругайте, зато я все про охотников подробно узнал. Это не охотники, а охотницы. Мужчин в их племени нет. А быстро так до своей деревни они добрались, потому что не сами ходят, а сидят на буйволах. Они решили не рисковать своими разведчиками и укрепляют деревню, ставят частокол, чистят арбалеты и гарпунные пушки, будут ждать нападения монов дома.

Мама Уткорука крепко обняла Чернокрылку и я тоже не смог на нее сердиться. Наверное, для нашей крылатой девочки этот водяной мальчишка был первой любовью. Она еще долго щебетала о нем, пока так и не уснула у Мамы Уткорука на руках.

Женское племя

Когда-то старый Крен рассказывал мне про племя Орг. Это были страшные женщины. Они умели завлечь к себе любого, даже самого стойкого мужчину, насладиться им, а потом убить и съесть. У них даже свои рецепты на блюда из мужчин были: «Если мужа бросить со скалы, его будет легче разделывать, а если по нему прогнать стадо буйволов, то получится отменная отбивная». Рожденных от несчастных мужчин девочек они оставляли себе, а мальчиков тут же съедали. Я-то думал, что старик просто страшными сказками на ночь нас развлекает, а они оказывается тут, неподалеку живут.

Сама идея быстрой езды лесных охотниц на буйволах очень понравилась Ильчи и она потихоньку стала сажать Снежану на маленького бычка, задабривая его мягкими древесными грибочками, которые он страшно любил, но не всегда мог до них дотянуться. А Мама Уткорука поступила еще решительнее, она впрягла буйволицу в кибитку. Животные не сразу смирились со своей новой участью, но упорство женщин победило. То, что есть и такие женщины, которые сами правят своей деревней и ходят на охоту, вдохновляло моих жен на подвиги. Я же не торопился их разочаровывать, к тому же одно дело басни старого Крена, а совсем другое может оказаться на самом деле.

Что-то я совсем забыл про шкуру Голодной Пумы, а ведь на ее изнанке изображен весь этот край, вплоть до нашей конечной цели. Шкура валялась в углу кибитки. Я достал ее и развернул. Все это время на ней ели пили и спали, поэтому изображение на изнанке обросло новыми подробностями и пока, что эти подробности совпадали. Вот озеро Уткорука, а на нем жирная точка-причал. Вот речка, по которой мы шли, вот перевал. Вот ближайший, еле заметный ручей, который потом уже более четкой царапиной стекает, впадая в большую реку. А вон то самое женское селение. Значит, нам нужно пройти в сторону от этого селения и встать, как можно дальше, вверх по течению от него.

Мы прошли перевал и, добравшись до ближайшего ручья, стали спускаться к реке. Наш белогрудый орел важно восседал на крыше кибитки. Он спал. Он всегда теперь спал днем и, только ночью взлетал в небо, добывая нам зазевавшихся сурков и сонных куропаток. Сейчас он спал и даже не догадывался, что его изображение украсит герб великого царства.

Человек потому и человек, а не скотина, что только он способен мечтать и верить в свою мечту. Я верил в свою мечту, а в меня верила моя семья. С этой верой вырастет великое племя и почему бы этому племени не стать новым народом, у которого найдется место под солнцем для каждого здорового и больного, для молодого и старого. И любое отличие от большинства станет не уродством, а особенностью, которая не унизит человеческое достоинство, а откроет иные возможности.

Мы спустились с полуденного склона хребта Каменного Ящера, со стороны восхода и встали на реке, назвав ее именем первой жены моей Ильчи. Мы не хоронились и не прятались, а прямо на высоком утесе сложили вкруг кибитки шалаши и семь раз по семь дней собирали камни и городили город Шу. Потом еще семь раз по семь дней рубили прибрежный лес и городили город. К началу сезона дождей у нас, возле кибитки, стоял просторный, сухой и теплый дом, ничуть не хуже того дома, что мне когда-то поставили у ручья люди того племени возле своей деревни, откуда мы с Ильчи сбежали. У скотины были прочные навесы, а вокруг всего нашего хозяйства высокий частокол с помостами и бойницами для дозора.

В первое новолуние с начала сезона дождей Мама Уткорука разрешилась от бремени, подарив мне сына и дочь. Такие же черные и кудрявые, как моя Снежана, только перепонки между пальцами у мальчика были точь-в-точь, как у нашего Уткорука, а ручки девочки ничем не отличались от обычных детских ручек. Радости в семье не было предела. А моя Ильчи снова была в тягости и, как сказал Снег, теперь нужно ждать трех сыновей.

В этот сезон дождей никто не сидел без дела. Женщины были заняты детьми, пряли пряжу из козьей шерсти да плели циновки из тростника, а мы со Снегом повадились ходить в лес за грибами, да во время особо сильных ливней осваивали гончарное ремесло. У Снега получалось гораздо ловчее, чем у меня.

А еще мы спорили, как назвать новорожденных, но под конец решили более не мудрствовать и дать им обыкновенные человеческие имена, которыми обычно нарекают детей сезона дождя. Девочку назвали Струйка, а мальчика Тритон.

— Как хорошо, — сказала Ильчи — наконец-то у нас свой дом, свое хозяйство. Надеюсь, что мы больше никуда не пойдем?

Ничего я ей не ответил, только обнял еще крепче. Спи спокойно, моя дорогая Ильчи. У тебя будет время отдохнуть от дорожной тряски в бродячей кибитке. Мы уйдем, когда наша Снежана родит первенца.

Если идешь, идешь и, наконец, пришел — почему же нет радости в конце пути? Это Сын Богини Дизи, сам великий Ар не дает тебе покоя. Пока его огненная кибитка катит по небу, пока луна и звезды не стоят на месте, все живое куда-то летит, идет, плывет и ползет. И мой город будет стоять здесь, только для того, чтобы приходили караваны разных племен и народов, толковали на базарной площади про свое бытье и чужие страны, меняли добычу на, то чего у них нет, а им надо и шли дальше, в другие города, на другие базарные площади, неся весть о моем племени, о моем народе. А пока моего племени всего ничего: я, две мои жены, трое наших детей, Снег, да Чернокрылка. И еще далеко, за хребтом Каменного Ящера сидит на озере Уткорук. Зря я оставил там мальчишку, как бы он мне здесь пригодился.

— Не жалей, что нет с нами Уткорука — сказал Снег — он там не зря на своем озере сидит.

— Откуда ты знаешь, Снег? Не можешь ты чуять, что там за хребтом.

— Я чужих за хребтом не учую, а со своими у меня связь крепкая. Сидит Уткорук на Озере прочно. Плот еще более укрепил. Теперь подводную хижину строит. А ты лучше посмотри, какие себе Черноерылка доспехи шьет.

— Эй, Чернокрылка, что это у тебя?

— Крокодилова кожа.

— Откуда?

— Не, сердись, отец, я каждую ночь на охоту летаю. Насобирала в лесу ядовитых грибов, которые светятся, и кидаю на берег приманку. Приманка на веревочке, я ее дергаю, крокодилы бросаются, глотают и дохнут. Я шкуру снимаю, а мясо им же бросаю. Они его жрут и еще больше борзеют. Я уже так много крокодилов наловила, а шкуры на крышу закинула. Теперь вот доспехи шью и себе, и тебе, и всем нам. Очень уж мне интересно к тем охотницам слетать, да все про них разведать.

— Снег, и ты это знал?

— Знал. Ну, не помирать же девочке со скуки. А ты не думал, почему по этой реке к нам до сих пор еще никто не приплыл? — Река кишит крокодилами. Эти охотницы не спроста без мужчин. Их отцы, сыновья и мужья были такими же, как наши Уткорук и маленький Тритон. И всех, однажды поглотили крокодилы, которые спускаются сюда из болота, что в излучине, вверх по реке в трех днях пути за нашим городом.

— Значит эти женщины такие же, как Мама Уткорука, а не кровожадное племя Орг! Может к ним наведаться?

В разговор вмешалась Ильчи:

— Сколько у тебя жен, Ад-Рабу?

— Две, ты и Мама Уткорука.

— А сколько у тебя детей?

— С Чернокрылкой и Снегом пятеро, да еще там, на озере, Уткорук сидит, да еще я от тебя троих жду.

— Маловато, пока, для племени твоего. Посылай-ка Маму Уткорука с дарами на переговоры.

— Снег, ты сказал, что речь охотниц тебе была не понятна. Они, что на другом языке говорили?

— Да, но это не страшно — я же могу угадывать их мысли.

— Зря я, что ли пять лет с племенем Рогуш по базарным площадям разных городов таскался? А, вдруг, их речь окажется мне знакома.

— Хорошо, я попробую повторить звуки, которыми обмениваются женщины, купающие сейчас своих детей в чистой запруде.

Мне эти звуки ничего не напомнили, но Мама Уткорука оживилась:

— Так говорили в моей родной деревне, откуда меня похитил охотник Скорая Пятка. Я была совсем еще девочкой, он запихнул меня в мешок и унес. Потом он долго охотился по горам, всюду таская меня за собой. Потом привел в свою деревню, где я сначала стала прислугой его первой жены, а потом он и меня женой сделал, пока Уткорук не родился.

— Значит, ты сможешь говорить с этими женщинами на их языке. А скажи мне, Снег, какого возраста их дети?

— Самый младший мальчик пережил третий сезон дождей.

Да, давненько бедные женщины вдовствуют. Маму Уткорука нужно отправить к ним с надеждой и благой вестью. И, конечно, благую весть лучше всего украсить таким сказочным враньем, чтобы эти буйволиные всадницы повелись и купились с потрохами на всю оставшуюся жизнь. Пока Чернокрылка обряжала Маму Уткорука в доспехи из крокодиловой кожи, подгоняя свои изделия строго по фигуре, я поучал вторую жену, что ей говорить вновь обретенным соплеменницам.

— Пойми, ведь, мы не просто здесь оказались. И ты не случайно с нами. Сама великая богиня Провидения направила нас к этим женщинам. Теперь их род не иссякнет никогда. Пусть они разделятся и часть их уйдет за перевал к твоему сыну, великому Уткоруку. Сама отбери для него трех будущих жен и с матерями отправляй за перевал. Отважные охотницы, на своих буйволах туда доскачут гораздо быстрей. С остальными же, здесь, на месте, я буду строить город, причал и большие лодки. Такие большие, что ни один аллигатор нам не будет страшен. Про меня скажи им так: Сидит, мол, выше по реке в своем городе великий колдун-целитель Шу, который будет рад помочь одиноким женщинам и готов разделить их невзгоды, только пусть они в мона больше не стреляют, потому, как это мон мести, которого Шу вызвал специально, для наказания крокодильего племени за погибших мужей их деревни.

Да не иссякнет племя

С переговоров Мама Уткорука вернулась гордая, счастливая, верхом на огромной буйволице, у которой вымя распирало от молока и не одна, а с тремя охотницами. Встречать их, от моего имени вышел Снег. Женщины, молча, сложили к его ногам три головы ароматного жирного сыра, большой глиняный кувшин с маслом, огромный короб с мукой и два железных топора. О таком богатстве я и не мечтал. Но ведь и мы гонца посылали не с пустыми руками: Семь шкур взрослой особи аллигатора, десять связок сушеных грибов из которых две связки веселящих и усыпляющих, короб сушеных сусликов и короб сушеной рыбы. Но их железные топоры… Я такие видел только один раз в жизни, на базарной площади большого города и продавались они страшно дорого.

— Они хотят, чтобы Шу так наколдовал, чтобы у этих женщин родились дети.

Я сидел за стеной, наблюдал за ними в щель и все слышал, а Снег отвечал им то, что я ему потихоньку, в уме приказывал.

— О рождении детей Шу колдует только в полнолуние. До полнолуния осталось три дня. Пусть эти женщины войдут и отдохнут с дороги.

— Они хотят вспахать поле возле нашего города и засеять его капустой. Сейчас наступило время сажать капусту. Это поле вместе со всем урожаем будет по прежнему принадлежать нашему городу, просто они хотят, чтобы Шу не сердился за мона, и чтобы мон не сердился, а прилетал к ним и гостил у них. С тех пор, как Шу послал этого мона мстить крокодилам, их сети никто не рвет и они приносят много рыбы.

Я твердо помнил, что завещал мне Хал из племени Чар в моих снах и не собирался расставаться с Чернокрылкой никогда.

— Мон к вам не прилетит, уж очень они пугливые, ведь все, кому ни лень, жаждут поймать их и изжарить на жертвенном костре. Вам остается радоваться, что его уговорили не улетать совсем и не оставлять вашу деревню на растерзание крокодилам.

— Еще они говорят, что на другом берегу осталась пустовать деревня их мужей, которых сожрали крокодилы. И вся надежда на колдуна, чтобы он заворожил эту деревню так, чтобы не поселились там зеленые мартышки и не разорили мужнины хозяйства окончательно.

— Вот потому и велено вам строить большие лодки. Зачем оставлять хозяйство, когда его можно просто поддерживать.

— Нет! — заявили буйволиные всадницы — Женщины не должны входить в мужскую деревню! Иначе нарушится закон водяных людей.

— Давайте разведем сегодня гадальный костер и спросим у духов племени водяных людей разрешения вашим женщинам войти в мужскую деревню.

Не шуточное это дело пообещать сразу трем женщинам детей наколдовать. Колдуй, не колдуй, а без мужчины не обойтись. Один я муж двум своим женам. С двумя женами быть хорошим мужем не в тягость, а в радость. Но, вот пришли еще три…

— Скажи, Мама Уткорука, сколько в той деревне еще женщин?

— Семь раз по пять. Из них есть такие, которым детей уже не надобно и такие, которым еще рано.

— А сколько таких, у которых еще не было детей вовсе, но они уже созрели?

— С этими тремя их не больше пяти раз по пять.

В жены больше брать никого не хочу. Может Ильчи посоветует, как быть.

— Ильчи, жена моя первая, придумай что-нибудь.

— Разведи костер, колдуй с танцами и песнями, потом мы их уложим в разные места, а ты посыпь волосы мукой, разукрась лицо и входи к каждой по отдельности. Я тебе отвар приготовлю, чтобы сил до утра хватило.

Вот так и колдовал я всю ночь. Женщины поле вспахали, капусту посадили и через три дня ушли, пообещав строить большую лодку, собираться в мужскую деревню на тот берег, а к следующему полнолунию просили позволения еще троих своих соплеменниц прислать, что бы я и им детей наколдовал.

А Чернокрылка на ловле крокодилов до того вошла в азарт, что чуть было не погибла. Среди крокодилов тоже, видать, умники попадаются. Вот один такой уже дохлым прикинулся, да как набросится на нее. Хорошо, что наша девочка летает, если бы не крылья, точно бы догнал. И тогда мы нашли более надежный способ: Вырыли большую яму, провели от этой ямы к реке канал и привалили рядом с каналом большой валун-камень. Как только яма наполнилась водой, набросали туда светящихся ядовитых грибов и стали ждать. Крокодилов туда набралось, аж дерутся за эту приманку. Яма уже кишит. Ну, мы валун-камень качнули и он обратный проход-то им и прикрыл. Так они там и дохли. А уж как вонять стало, мы яму сеном закидали, землей засыпали и семенами дикого лука засеяли. Ох и лук попер! А мы таких ям потом много еще нарыли… Шкур нам крокодиловых больше было уже не надо, а поля у нас теперь плодородные.

Мама Уткорука собралась и повела несколько женщин и детей обратно, за перевал к своему старшему сыну, на озеро Уткорука. А наших с ней детей Тритона и Струйку оставила нам с Ильчи. Моя же дорогая Ильчи родила мне, как и обещал Снег, трех сыновей.

Так уж повелось, что на каждое полнолуние приходили с дарами теперь к нам три женщины, помогали по хозяйству за мое умелое колдовство и уходили довольные. Они и в сезон дождей не ленились приходить и очень удивлялись, что и у меня, и у наших мальчиков «женские руки».

Чужие

Однажды, когда сезон дождей уже закончился, ближе к вечеру, Снег со Снежаной, как обычно, играли с малышами, а Чернокрылка пряла на пороге. Вдруг Снег остолбенел. Он просидел, как вкопанный до сумерек, а потом и говорит:

— На двух очень больших лодках спускаются по реке страшные люди.

— Когда их лодки дойдут до нас?

— К следующему новолунию они явятся.

— Что же делать?

— Звать на помощь, иначе сначала погибнем мы, а потом и наши соседки.

Я хорошо понимаю Снега, он зря паниковать не станет.

— Эй, Чернокрылка, девочка моя, страшно мне тебя отпускать и если бы не еще больший страх за все наше племя, не посылал бы я тебя никуда. Но, делать нечего, лети в женскую деревню и зови сюда всех ловких и умелых охотниц. Скажи, чтобы взяли с собой все железные топоры, какие у них еще есть, луки, стрелы и копья для охоты на вепря и льва.

Чернокрылка слетала быстро:

— Они уже скачут на буйволах, скоро будут.

Как же все-таки не кстати Мама Уткорука не с нами. Но, не зря же я колдовал над их племенем каждое полнолуние. Речь эту и я стал немного понимать, а Снег вообще научился лопотать на их языке по свойски.

К вечеру примчались трижды по семь женщин. Мы привязали буйволов, пригласили охотниц в дом, усадили возле горящего очага, угощали и решали, как нам быть. Первой заговорила самая большая женщина. Когда она встала, ее голова задевала потолочную балку.

— К нам на двух больших лодках плывут мужчины. Когда мужчины долго живут без женщин, они становятся очень злыми и грубыми. Их нужно отловить по одиночке и задобрить. Кто знает, может быть из них получатся потом хорошие мужья и наша мужская деревня больше не будет пустовать.

— Правильно, — отозвалась другая — только они высадятся здесь все вместе и начнут друг перед другом такую удаль выказывать, что нам их придется перебить раньше, чем они захотят стать нашими мужьями.

Тогда заговорил Снег:

— Нужно рыть вокруг города большую канаву и заманивать туда крокодилов. Пусть крокодилы теперь охраняют нас.

Рыть мы уже научились и работа закипела.

Снег все это время стоял на утесе и слушал:

— У них в каждой лодке четырежды по пять гребцов. Гребцы железом опоясаны и пояса эти цепями к днищу лодки приколочены.

— Значит это рабы. Рабы не воины, они нам не опасны.

— А без цепей у них сверху в каждой лодке всего то по семь человек, да на дне каждой лодки, в трюмах, много-много людей шевелятся, мне их никак не сосчитать, там один большой страх.

— Может мы и зря канаву роем, надрываемся? Впрочем, канава пусть будет. А вечером я нашим охотницам колдовать на удачу у костра обещал, вот и посовещаемся.

Как стемнело, мы развели костер и я завел свое колдовство. Поплясал, попел, по земле покатался, а потом и говорю:

— Было у меня два видения. Одно хорошее, другое плохое. Начну я с плохого: Чужаки плывут к нам такие злые, которые нападают на разные племена, захватывают людей, чтобы потом продавать этих людей на базарной площади в чужом городе. Эти охотники за людьми не людоеды — они страшнее людоедов, ибо никогда не насытятся. А хорошо то, что от жадности своей они уже много людей захватили, столько, что если захваченных освободить, то каждой вашей женщине лично по мужу достанется.

Такая моя речь очень воодушевила охотниц и они решили разделиться. Одни будут завтра продолжать рыть канаву, а другие отправятся вверх по реке навстречу большим лодкам.

А я думал и думал, всю ночь думал, очень надеялся, что Хал из племени Чар явится во сне и уму-разуму научит, но тот куда-то пропал.

Утром половина охотниц ускакала вверх по реке, а Снег встал на утесе и говорит:

— Очень уж у этих страшных людей много железа. Они даже одеты в железо.

— Ты сказал об этом буйволиным всадницам?

— Угу, они теперь только об этом железе и мечтают.

— Ты знаешь, что они придумали?

— Они укроются в засаде, а одна выйдет на берег и будет завлекать мужчин обручальными танцами.

Обручальный танец, это очень красивое искусство обольщения жениха. После него, даже тот мужчина, который не собирался жениться, входит в экстаз и ни о чем больше думать не может, кроме как о том: Когда же, наконец-то, он женится? Но эти бледнолицые и мохнорылые путники тупо и угрюмо таращились на тот берег, где виртуозно крутила бедрами и трясла грудью прекрасная черная аборигенка. Трюмы их до отказа набиты пленниками и спускать на воду шлюпку еще за одной аборигенкой было лень. Но, наконец-таки жадность взяла свое и прикинув в уме, на что можно будет выменять такую плясунью на ближайшем невольничьем рынке, командир галер приказал спустить на воду шлюпку, и двум своим воинам отправиться за красоткой.

Когда воины причалили и втащили шлюпку на берег, черная нимфа скромно удалилась в ближайшие кусты, знаками показывая мужчинам, что им пора уже скинуть с себя и доспехи, и одежды. Речные странники рады были бы исполнить желание девушки, но за ними зорко наблюдали с корабля. Тогда девушка побежала глубже в лес, охотники за людьми рванули за ней. А на ближайшей поляне их ожидали пять обольстительных чернокожих нимф, у которых на расстеленных на траве циновках стояло угощение. Одного воина девушки быстро разоблачили и усадили рядом с собой, а другому знаками велели отправляться обратно на борт корабля и звать остальных друзей. Предвкушая душевную пирушку, второй срочно рванул обратно.

Конечно, товар в трюмах может испортиться и любая задержка с таким товаром не желательна, но в конце-то концов, почему бы произвести ревизию товара, больных и немощных скормить крокодилам, заменив их этими бойкими молодухами. Да и командам двух кораблей необходим приятный отдых. Так и решили, спустив на воду с каждого корабля по две шлюпки, оставив на борту только по два дежурного на каждый корабль.

Для веселой гулянки, воины отсутствовали совсем недолго. Вернувшись, они пришвартовали шлюпки молча, ни звуком не отвечая на вопросы, в небрежно, плохо застегнутых латах, но с опущенными забралами. Когда же один из дежурных заметил, что о перила капитанского мостика опирается черная, гладкая и узкая рука с длинными пальцами, а не белокожая широкая и крепкая с рыжими волосками, было уже поздно.

Пленение кораблей заняло не много времени. Эти охотницы лихо справились с командой, затолкав их в те же трюмы, где находились и приготовленные для продажи живые люди. Они не стали освобождать гребцов, а встав за руль пустили корабли, как ни в чем ни бывало дальше вниз по реке прямо к городу Шу.

Мы стояли со Снегом на утесе и слушали. Снег слушал реку, а я слушал Снега.

— Они пленили их и теперь всех везут на этих же больших лодках в твой город. Нужно ставить клетки для злых людей. Эти люди нашим охотницам не понравились.

— Этим несчастным женщинам, у которых так давно не было мужей, не понравились мужчины? Что же в них не так?

— Я не знаю, что это значит, но они говорят, что мало того, что эти мужчины злые и грубые, так они же еще и противно-бледные и мохнорылые.

Обычно, в больших городах есть тюрьмы, я даже сам в такой сидел два дня за украденную на базаре тыкву, и был бы брошен на съедение аллигаторам, если бы племя не расплатилось за меня кувшином молока из под моей козы. И еще я знал, что гребцами к большим лодкам приковывают не рабов, а преступников. Я ж не знал в чем, у кого и как провинились эти люди. Решено было ставить клетки на расстоянии друг от друга, и с гребцами через одного, чтобы ни воины, ни гребцы не могли друг с другом договориться, но гребцов было гораздо больше, чем воинов. Ладно, придется гребцов, пока, сажать по трое в одну клетку. Иначе мы не успеем за этот срок все клетки соорудить.

А вот пленников будем отпускать и пусть они сами решают уходить им или оставаться.

— Среди пленников есть женщины и дети, много больных, есть и мертвые.

— Значит нужно стелить циновки во дворе, готовить снадобья и сложить большой костер. И еще за городом строить погребальные костры, и это все нужно успеть… Пусть Чернокрылка летит в женскую деревню и зовет всех.

— А еще, со склона хребта Каменного Ящера, к нам спускается Мама Уткорука с двумя женщинами и тремя детьми. Я не говорил тебе, отец, что Мама Уткорука была в тягости, чтобы ты не боялся отпускать ее за перевал к старшему сыну. Теперь у тебя еще два мальчика и одна девочка. А у этих мальчиков руки такие же, как у нас с тобой.

Карантин

Как решать, кто хороший, а кто плохой? Обычно, это решает тот, кто самый главный. А правильно он решает или нет, об этом судят люди. Люди судят по разному и всем не угодить. Корабли причалили. Из команды воинов с этих кораблей не выжил никто. Все они, прямо в трюмах, были задушены своими же пленниками. Конечно, бедолаги-гребцы и так натерпелись, но мы их все равно поместили в клетки, предоставив женщинам возможность кормить и ухаживать за ними. Пусть, пока, отдыхают. Нужно разобраться с бывшими пленными: Кого лечить, кого принять в свое племя, а кому помочь отправиться домой. А к этим гребцам будем приглядываться и решать с каждым отдельно. Для заселения мужской деревни, народу теперь предостаточно, только нам важно, чтобы эти мужчины сами хотели там жить, ведь среди них нет ни одного похожего на водных людей. А если кто-то из них предпочтет жить семьей постоянно, а не так, как принято у водных людей?

Наша непрестанная охота на крокодилов позволила нам заняться и рыбной ловлей. Аллигаторы больше не рвали сети. Однако, и поля теперь новые вспахивать надо и белокрылый орел всех не прокормит, и уже ни с козьего стада, ни с буйволиного на всех молока не надоить. Решено было снова молоко давать только больным и детям, а гребцов выводить на работы, только не всех вместе, а приходила женщина, выбирала гребца, завязывала ему глаза и уводила на свое поле. Были пара человек пытавшихся убежать, а мы их и не ловили. Нам Снег всегда рассказывал, где они плутают, а потом он же, потихоньку, и зазывал их обратно. Снег только и успевал меня предупреждать про любые дурные намерения наших новых соплеменников, так что мне было достаточно лично подойти к человеку и строго погрозить ему пальцем. Зря, что ли я, Шу, главный колдун и вождь объединенного племени?

А как прочно женщин и мужчин подружила совместная охота, и уже не страшен был грядущий сезон дождей — погреба ломились от запасов.

Важнее же всего было то, что среди гребцов объявился кузнец, а среди бывших пленных камнетес, гончар и плотник. Все латы перековали на топоры, серпы и лопаты. К мастерам подобрались и подмастерья, город строился. Город Шу строился вдоль реки Ильчи, вниз по течению, в сторону женской деревни. А деревня потихоньку росла в сторону города Шу. Впрочем, она уже перестала быть женской деревней. Несколько новоявленных мужей категорически отказались покидать своих жен, а те и не возражали. Скоро все гребцы были разобраны по домам. Мужскую же деревню облюбовали бывшие пленные женщины с детьми, они и последних гребцов себе забрали.

Обустройство

Плотника звали Тук. Он был небольшого роста, но жилистый. Он первый приглянулся огромной охотнице Адлы, которая готова была бы носить его на руках, если бы он не отбрыкивался. Тук сказал:

— После сезона дождей будем строить переправу через реку, большой плот, чтобы и буйволов на другой берег переправлять, а то нам здесь за ними уже не уследить, они топчут наши посевы, а козы вконец обнаглели, будто вся капуста только для них и посажена.

Я не возражал, моя любимая коза покинула меня. Она издохла тихо, когда все спали. Только я и Снег были в ту ночь с ней рядом. Моя старая коза, та самая, из-за которой меня отдали когда-то племени Рогуш.

А племя множилось, вырастало и взрослело. Скоро Снег женится на Снежане, потому, что он для нее единственный и любимый. Я все реже и реже появляюсь у вечернего костра. Все колдовские обряды за меня справляет Снег. Народ его слушает, народ в него верит. А меня опять по ночам одолевает Хал из племени Чар. Он не дает мне покоя, он зовет дальше, за реку, в долину у подножья горы Дзеб. Как только соединится город Шу с бывшей женской деревней, как только наладится постоянная переправа с бывшей мужской деревней, как только моя Снежана родит первенца, мы с Ильчи и Чернокрылкой тронемся в путь. Кто еще разделит с нами все тяготы дороги?

Странная девушка Чернокрылка. Она не взрослеет. Отрастила крылья и все. Ей не нужен муж, она не хочет иметь детей. Или нет здесь пары для нее. Кто знает, может там, дальше, за рекой, за лесом нам встретится еще, хоть один мон? Нет ничего опаснее и жестокосерднее тупого людского страха. Почти всех монов люди извели только за то, что те крылаты не как все остальные бескрылые. И чего им вместе не жилось?

А Мама Уткорука уже перестала быть моей второй женой. Ей больше полюбился кузнец. И это правильно. Ведь раньше-то у ней и выбора никакого не было. Я поплясал на раскаленных углях, обмыл дождевой водой наших с ней детей и объявил всем, что духи племени приказали мне отдать Маму Уткорука в жены кузнецу.

Люди не муравьи. Хоть и любят селиться рядом друг с другом, а все ж таки, каждый предпочитает жить по своему. И чем больше людей живут вместе, тем нужнее им колдун. Они-то сами не всегда понимают, что без колдуна никак. Но, кто остановит жадного? Кто припугнет спесивого, кто утешит страдающего? Кто им напомнит, что они люди, а не крокодилы? — только их колдун. Зверю колдун не нужен. Зверь поймал добычу, съел и отдыхает. Потомство у зверя растет быстро, брачный гон после сезона дождей тянется не долго. А человек может гнездо свое обустраивать, хоть всю жизнь, и все ему не то и не так. И тут очень важно, чтобы колдун, хоть чем-то отличался от остальных людей. Барсучью косточку себе в нос любой дурак вставить может и клык гиены в нижнюю губу вживить, тоже много ума не надо. Спасибо племени Рогуш, что научили меня глотать огонь, шевелить ушами, выворачивать веки и плясать на раскаленных углях. Это все было вполне, пока, убедительно. Однако, с приходом новых людей таких фокусов стало маловато. Многие из них бывали в больших городах, где им бездельники, вроде меня, на базарной площади и не такое показывали. То ли дело Снег, уж он-то настоящий колдун. Я его только травы распознавать научил, да зелья разные готовить, а в остальном он гораздо сильнее меня. Опять же Снег белый и от него никто ничего утаить не способен. Вот плясать он совсем не горазд, но зато так складно поет, так сладко играет на бамбуковой дудочке…

Дом у Снега свой должен стоять, не меньше моего. Как только дом ему поставим, так на Снежена и женим, пора. Тук переправу уже почти наладил. Плот готов, осталось на том берегу причал достроить. А здесь причал надежный, высокий, с широкими ступенями, чтобы и разлив реки не снес, и в засуху до воды доходил.

Легкая кибитка моя, старая, как новая. Другие колеса прикрутили, крышу залатали, днище подправили. Что ей зря под навесом стоять, место занимать. Пусть везет меня она, пусть раскачивается в нашем брачном танце с Ильчи, как прежде. Так уж в мире повелось, что сперва идет еле заметная звериная тропа, а потом проезжая дорога.

Оставлю свой дом кузнецу и Маме Уткорука, там и мои дети растут, это справедливо.

А сердце, как в молодые годы, выстукивает: — «Пора в путь, пора в путь».

Ветер странствий зовет, неизвестное манит. Уйду во время — оставлю по себе славную память в народе. Останусь доживать на месте — забудут меня еще до смерти моей. Царство Шу, это не один город с деревней на другом берегу, да с рыбачьим селением, за хребтом Каменного Ящера, на озере Уткорук. Пока я жив — нужно двигаться дальше, туда откуда пришел мой Хал из племени Чар.

Опять в дорогу

Свадьбу Снежене и Снегу справляли громкую с первым дождем, не пришли только хворые и вчера родившие. Подарков надарили, хоть сарай под них отдельный ставь. Снег был счастлив так, что скакал козликом вокруг костра, и даже, чуть в него не прыгнул.

Наступал сезон дождей, время топить очаг, плести циновки прясть шерсть, печь лепешки, разливать прошлогоднее вино по кувшинам, ходить друг к другу в гости, а по ночам плясать жаркие брачные танцы на своих женах. Наступило время сбора в дорогу и мои соплеменники повадились к нам за нашими пожитками:

— Шу, зачем тебе в дороге такое большое корыто? Отдай его мне.

— Нет, я отдам его кузнецу, он растит моих детей.

— Шу, ты же не потащишь в за собой все стада буйволов? Оставь нам пару буйволиц, мы за это дадим тебе острый железный нож.

— Нет, я отдам все свое стада кузнецу, он растит моих детей.

— Шу, зачем тебе в дороге столько коз? Возьми одну козу с козлятами, а остальных сменяй у нас на три короба сухих лепешек буйволинного навоза.

— Нет, эти козы будут кормить будущих детей Снежаны и Снега.

Все, что было не нужно кузнецу и Снегу, и что не пригодилось бы мне в дороге, я отдал одному бывшему гребцу за то, чтобы он учил моих сыновей и дочерей, вместе с Чернокрылкой, сражаться на длинных ножах. Пять моих сыновей и три дочери из наших с Ильчи детей, пожелали отправиться с нами в путь. Кузнецу и плотнику были заказаны еще три кибитки.

А Чернокрылка снова повадилась по ночам потрошить крокодилов. Приспичило ей шить на нас всех доспехи. Так, она еще к этому молодых парней пристрастила. Ильчи не велела ее ругать. Пусть потешится. А доспехи и впрямь не помешают в неизвестной стороне от шальной стрелы уберечься.

Там, откуда пришел мой Хал из племени Чар, стоит заброшенный город в котором теперь, разве только мартышки обитают. Я верну этому городу жизнь и былую славу, обязательно верну, если только дойду до него, а не лягу костьми где-нибудь по дороге, чтобы случайный путник пинал мой обглоданный термитами череп, не задавая себе вопроса, о чем думала, о чем мечтала эта уже безносая и безглазая, совершенно пустая голова.

Вот и прибрежные поля вспаханы и засеяны. Сезон дождей окончен. Моя первая дочь Снежана готовится родить мне сразу двух внучек. Это хорошо, что первыми будут девочки. Девочки раньше взрослеют, а из старших сестер потом обязательно вырастают умелые и заботливые матери.

Моя дорогая Ильчи тоже готовится разрешиться от бремени. Теперь будет только один мальчик. Снег сказал, что это последний наш ребенок, а он знает, что говорит. Но я не возьму больше себе жены. Трижды по семь детей у меня от Ильчи и еще кузнец четырежды по пять моих детей от Мамы Уткорука растит, да Струйка с Тритоном уже своими семьями обзавелись и на озере Уткорук детей плодят. Грех на судьбу жаловаться, все мои дети живы и здоровы. Да и сам Уткорук мне не чужой, и его жены плодовиты.

Сегодня мы с Чернокрылкой отправились на тот берег, в бывшую мужскую деревню. Вернее, Чернокрылка уже перелетела на тот берег, а я сижу на плоту и жду, когда соберется народ. Перевозчик из бывших пленных детей. Я хорошо помню, как дни и ночи мне пришлось выхаживать истощенного ребенка, а теперь это парень, хоть куда, уже и насечки себе на скулах прорезал, и костяное кольцо в нос продел, сразу видно, что жених. Этот жених никого даром не возит. У него даже специальный короб для уплаты за проезд стоит. Кто голубиными яйцами рассчитывается, кто свежим молоком, кто лепешками или сыром, кто орехами. Молодец! Хорошая подмога для жены плотника, его приемной матери. А то она уже пять лет, как на охоту не ходит и поле не пашет. Как раз с той поры, как загнанный вепрь прокусил ей ногу, да так крепко прокусил, что даже кость раздробил. Я лечил, я хорошо лечил. Нога осталась, только очень хромает и болит в сезон дождей. Ну, вот народ собрался и мы отчалили. А люди у нас усердные и работящие. Никто, пока плыл наш плот на тот берег, зря не сидел, все ловили рыбу. И, конечно, от каждого по первой рыбине перевозчику. Ведь ему-то некогда рыбу ловить, он же плот ведет ровно аккуратно, чтобы течением не снесло и прямо к причалу пришвартоваться. Славный парень. Этот наш перевозчик, вот бы кому из моих дочерей такой достался. Да, за него можно и сразу двух отдать — прокормит.

Опять чужие

Чернокрылка ждала меня на берегу притихшая и загадочная.

— Отец, только ты не ругай меня.

— Что, опять далеко летала?

— Ага, я еще когда над рекой летела, дымок за тем лесом увидала, ну и любопытно стало.

— А если тебя опять подстрелят?

— Нет, я же теперь только в доспехах летаю.

Это уж я без доспехов ей категорически запретил летать.

— Ну и что ты там увидела?

— Не наши там и, к тому же, белые и мохнорылые. Все в железных доспехах и к нам идут.

— Что ты там еще видела, сколько их?

— Их семь раз по семь и еще два раза по пять, и еще один. Все они на безрогих буйволах. Буйволы эти тонконогие и прыткие, так что идут они гораздо быстрее, чем наши обычно на буйволах передвигаются.

— Странно, почему же Снег мне ничего не сказал…

— Он слишком счастлив в браке, чтобы каждое утро и каждый вечер на утесе стоять. Не учуял Снег этих людей.

Пришлось отложить дела на этом берегу и срочно вернуться домой. Да не одним вернуться, а увести за собой всех женщин и детей. Здесь, не как там, у нас. Здесь нет ни одной охотницы и ни одной женщины-воина. Мужчинам же я приказал сгонять стада и переправлять их на наш берег.

Снега я застал в его доме, он еще даже и просыпаться не думал.

— Ну, и какие же сны ты сейчас видишь, сынок?

— Вижу свою Снежану на белом облаке и несет ей орел белогрудый медовое яблоко…

— Все ясно, а ну вставай, неженка! Ты когда последний раз на утесе слушал?

— Не помню.

— Я помню, ты после свадьбы ни разу на утес и не вышел! А, ведь, это работа твоя. Уж я не говорю о вечернем костре, когда больных и раненых с охоты приводят, давно без тебя справляюсь.

— Прости, отец, я все забыл!

— В браке с любимой женщиной такое бывает, но сейчас не время рассуждать, пошли на утес.

Мы стояли на утесе, Снег слушал тот берег, я слушал Снега:

— Там, за горой Дзеб так много воды, что и другого берега не учуять. Они привели свои большие лодки издалека. Эти лодки вошли в большую реку, что огибает гору Дзеб и, на лодках обогнули гору. Потом, часть людей сошли на берег и идут в нашу сторону. Они знают куда и зачем идут, они поймали одного из наших бывших гребцов, который решил покинуть своих трех жен, как только первая принесла ему четырех девочек, а две другие были тоже на сносях. Да ты знаешь его, единственный белолицый и мохнорылый, который был тогда гребцом, а не воином.

— Да, странный человек, бежать от жен родивших тебе столько детей! Он что, дурак?

— Он не дурак, он другой и нам его никогда не понять.

Мы перевезли всех людей и весь скот на берег города Шу. Все лодки и плот стояли пришвартованные на нашем берегу. Конечно, крокодилы еще в реке водились. Но я знал зелье, которое, если добавить в барсучий жир и намазать им человека, то крокодил может проплыть мимо. Я собрал всех водных мужчин своего племени и сплясал им боевой танец. Они воодушевились и подплясали мне. Потом мы решили этой же ночью наловить, как можно больше, крокодилов. А днем их искромсанное мясо кидать с нашего берега, чтобы все крокодилы, которые еще будут плавать в округе, собрались именно здесь отведать крови и тела своих сородичей. А тем временем водные люди будут стоять на дне у того берега и ждать, когда чужаки начнут переправу.

Когда их войско пришло на тот берег и не застало там ни души, они не придумали ни чего лучшего, как сжечь причал. Мы смотрели, как полыхает наш только что построенный причал на том берегу и кормили крокодилов. Полыхал причал и каркасы домов, которые мы собирались строить вокруг него.

Если человек пришел в твою деревню и жжет ее, значит это враг, а врага нужно убить и съесть его сердце. Их нельзя скормить ни крокодилам, ни какому-либо другому зверю, чтобы зверь, отведав человечины, не стал охотиться на людей. Поэтому нам придется самим их съесть, и ждать, когда вслед за ними придут другие. Нам на этих людей придется охотиться.

А водные люди уже поджидали на дне того берега, когда чужаки затеют переправу.

Наконец, переправа началась. Из приготовленных нами бревен для строительства новых домов, чужаки строили плоты и спускали их на воду. В своих доспехах они были так неуклюжи, что часто падали в воду, но доспехи все же не снимали. На первый плот вошли всадники и плот отчалил. Тогда Снег сказал:

— Попробую я взбесить их безрогих буйволов.

И уже через какое-то время эти красивые и грациозные животные, сбросив с себя седоков, прыгнули в воду и поплыли обратно к берегу. Водяные люди ждали. Чужаки больше верхом на плот не входили, а заводили своих животных и привязывали их. Водяные люди ждали. Наконец, пять плотов с семью чужаками и семью безрогими буйволами на каждом из них направились в сторону города Шу. Как только первый плот чуть перешел середину реки, а последний был уже на середине — водные люди пошли в атаку. Они сбросили в воду всех чужаков и утопили их, а плоты с животными направили в нашу сторону к причалу, где никто не кормил крокодилов специально, чтобы путь от причала до причала был свободен. Я сам пошел встретить этих прекрасных животных. Кузнец сказал, что это кони. Удивительные кони! А водные люди уже затаскивали на берег тела наших врагов. Они утопили всех, кроме бывшего гребца, беглеца и предателя, его притащили живьем. Он совершил страшное преступление, он бросил своих жен и своих детей и судить его будут матери его жен. Таков закон. Сын Богини Дизи, сам великий Ар небесным огнем высек основной свод законов для людей на Черном Камне Правды и там этот закон тоже должен быть, я так думаю. А если там такого закона нет, так это только потому, что даже Сын Богини Дизи не подозревал, что человек на такое способен.

А на том берегу оставалось трижды по семь и еще три чужака всадника.

Снег стоял на утесе и слушал тот берег, а я слушал Снега.

— Другой переправы сегодня не будет. Они думают.

— Они не собираются уходить?

— Сейчас они разбивают лагерь на пепелище и выставляют охрану.

К нам подошла Чернокрылка.

— Отец, теперь настал мой черед.

— Что ты хочешь делать, моя девочка?

— Пять подносов, на каждом из которых лежат по семь сырых вражьих сердец для наших охотников и охотниц, готовы и ждут вечернего ритуала. Мне же позволь, прежде чем вы бросите все вражьи тела в костер, отрезать их головы.

— Девочка моя! Ни один человек не сможет это сделать!

— Я сама это сделаю. Я не человек, я мон и я мертвецов не боюсь. Поверь мне, отец, теперь только мое колдовство остановит врага.

Снег нахмурился и вздохнул:

— Чужестранцы думают, что на их подельников напали огромные лягушки. Утром они хотят снова строить плоты и переправляться станут с факелами, чтобы отбивать атаку огнем. Даже если мы их всех одолеем, там, на реке, за лесом стоят большие лодки, где таких мохнорылых еще больше. Они упорные, друг другу не верят и если к ним никто не вернется, то решат, что те, кого они сюда послали, просто нашли что-то ценное и не хотят делиться с остальными. Чернокрылка сумеет напугать наших врагов так, чтобы они убежали обратно и рассказали всем остальным про те ужасы, которые им покажет наша девочка-мон.

— А если она погибнет?

— Отец, ты же сам постарался, чтобы о том, что Чернокрылка летает, знало, как можно меньше народу. Этот перебежчик наверняка не знал, что Чернокрылка мон, а значит и не смог бы рассказать о ней нашим врагам. Они не ждут атаки сверху.

— Ладно, пусть Чернокрылка действует. А мы, пока она будет летать, разведем костер здесь, на утесе, чтобы с того берега наши враги видели, как мы колдуем.

— Это хорошо, отвлекайте их, пока я летаю.

И мы со Снегом пошли колдовать.

Костер на утесе сложили быстро. Высоко в небо рвануло его пламя. И загудели кипарисовые трубы, и застучали барабаны, засвистели бамбуковые дудки, и заплясали наши охотники и охотницы. Потом притащили связанного перебежчика. Жен его на суд не пустили. Они сидели дома и правильно. Раз проворонили мужа, да еще так долго не говорили о его пропаже, значит они сами плохие жены и не им решать судьбу отца своих детей, пусть за них решают тещи. Тещи решили просто: «Плохой муж не должен быть мужем никому.»

Откуда я знал, как нужно оскопить мужчину, если я никогда в жизни этого не делал? Мы даже буйволов не кастрируем, они и так нас возят и не очень брыкаются. Не пристало мужу другого мужа стати мужеской лишать. Раз эти женщины так решили — пусть сами это и делают, я же готов прижечь его рану и лечить потом, пока не заживет.

Когда все пошли опять ловить крокодилов, чтобы утром было чего кромсать с нашего берега, я остался с мохнорылым перебежчиком, возиться с его свежей раной.

— Скажи, чего тебе у нас не хватало и почему ты не ушел сразу, когда мы снаряжали в дорогу всех желающих вернуться домой?

— Мой дом страшно далеко, а ваши женщины были такими ласковыми. А потом твой белогрудый орел принес морскую раковину с той стороны. Я видел откуда он прилетел, прежде чем эта раковина упала к моим ногам. Это был знак, я понял, что должен добраться до моря, построить плот и вернуться домой. Мне повезло, я встретил своих соплеменников еще не дойдя до моря. И мне не повезло, я рассказал им про ваш народ и они приказали мне возвращаться к вам вместе с ними. Здесь, по берегам реки много золотого песка. Вы даже не представляете, какое это богатство для белых людей. Ваш кузнец, иногда, выплавляет из него гребни и запасные зубы для ваших стариков. Спроси у него, сколько он мне выплавил таких гребней за перепелиные яйца и сухие буйволиные лепешки. Я их все сложил в торбу и унес с собой. Вы же просто топчите этот песок. Мои соплеменники уже знают про золото и не перед чем не остановятся, чтобы завладеть вашим краем, а из вас сделать рабов, которые будут всю оставшуюся жизнь копать этот песок для них.

Пока мы плясали вокруг костра, пока тещи судили своего зятя, пока наши охотники и охотницы совершали обряд сердцеедения, а чужаки, пристально следили за нами с того берега, Чернокрылка незаметно, вокруг, чтобы ее никто не заметил, подлетала к столбу с перекладиной, который установили на том берегу мохнорылые чужаки для своих колдовских обрядов, и за волосы развешивала на нем головы поверженных врагов. Потом она набрала полную корзину термитов и посыпала ими сверху все это сооружение.

Утром на том берегу были слышны вопли и рыдания. Чужаки больше не строили плоты для переправы к нам. Они, спешно запрыгнув на своих коней, умчались обратно в лес.

Снег стоял на утесе и слушал тот берег, а я слушал Снега.

— Они в панике, думают, что мы повсюду. Очень, очень быстро удаляются. Теперь нужно ждать, когда чужаки доберутся до той реки, на которой стоят их большие лодки и поведают страшные злоключения своим людям.

— Значит, пока, победа за нами?

— Пока, да. Этот столб с перекладиной они называют Святой Крест. Мы для них очень сильные злые духи, которые даже эту святыню не побоялись осквернить.

— Тоже мне, святыня, столб с перекладиной. Надо бы предупредить своих, что крокодилов больше прикармливать не нужно. Как ты думаешь, наши уже могут возвращаться на тот берег и восстанавливать деревню?

— Давай подождем, когда враги дойдут до своих и узнаем, что они решат.

— Ладно, будем тогда здесь строиться, а той деревней займемся позже. Не ютиться же людям в шалашах до самого сезона дождей. Хотел я к следующему новолунию отправиться в путь, да не судьба. Пойду я оскопленного перебежчика проведаю, как там его рана.

А перебежчик меня не дождался — бросился в реку, как раз в том самом месте, где мы последнее время кормили крокодилов. Страшная смерть. И так мне жалко стало его. Надо будет закон объявит, чтобы никто, ни за какие грехи больше не имел права оскопить мужчину. Попляшу сегодня вечером у костра, поваляюсь на раскаленных углях и скажу, что голос мне был от самого Великого Сына Богини Дизи, солнцеликого Ара, и страшно ругался тот голос, и запретил народу своему так жестоко наказывать мужей.

Теперь мы все вместе строили дома для погорельцев. А охотницы из женской деревни сказали, что на пепелище строить ничего нельзя. Раз там враги поставили столб с перекладиной для своего колдовства, то нужно все то место перекопать и засадить диким луком. Ну, что же, они местные, им виднее, только вот наша скотина на том берегу пастись уже привыкла…

Вот и Снежана родила двух прекрасных девочек, а через семь дней и моя Ильчи мне последнего мальчика подарила. Закончился на этом мальчике мой родовой ствол, теперь будет веточками обрастать. Что может быть слаще этой тихой радости, когда сидишь ты у своего очага и качаешь тихо колыбельку сына и поешь ему ласковую песенку безо всякого смысла.

Только нет мне покоя — зовет меня Хал из племени Чар в дорогу, и нет ничего тоскливей ожидания. А ждать придется. Но любое ожидание, это не бездействие. И приказал я всем ребятишкам сооружать на том берегу, в лесу, на кипарисовых макушках такие крепкие гнезда, чтобы в них могли свободно сидеть взрослые охотники. Отныне пусть в этих гнездах, до самого сезона дождей, с луками и стрелами, и днем, и ночью дежурят стражники. От каждого дома, для этих стражников, чтобы была еда и питье на все время их дежурства. Враг далеко, его, может быть, и вообще больше не будет, но мы теперь готовы отразить нападение всегда.

Снег стоял на утесе и слушал тот берег, слушал дальше, за лесом, слушал до самой той реки, где стоят чужие лодки, а я слушал Снега.

— Они не все добрались до своих. Одного из них смертельно ранил вепрь, двух других разорвала львица, пятеро умерли от лихорадки, двое взбесились и их убили свои же, и только дважды по семь взошли на лодки. Вождям они сказали, что наш перебежчик всех обманул и заманил в ловушку к людоедам, а золота никакого нет. Просто эти гребни он где-то украл, выдав за местные изделия. Они поставили на берегу столб с перекладиной, встали перед ним на колени и долго-долго колдовали. Потом они все сели в свои лодки и отчалили.

Этот бой мы выиграли. До сезона дождей оставалось еще пять лунных циклов и я засобирался в дорогу.

Племя монов

В первое же новолуние мы переправились на тот берег. Мужской деревни больше не было. Вместо нее вспаханные поля, огороженные плетнем и пастбища с нашими козами и нашими буйволами. А теперь у нас были еще и кони. Мы отобрали одного козла и трех козочек, трех буйволиц и одного буйвола, а в кибитки впрягли коней и сами сели на таких же коней верхом.

Наш белогрудый орел последовал за нами. Это был, действительно, наш старый орел. Почему он покинул Снега, я не знаю. Наверное потому, что с нами была Чернокрылка, с которой они вместе облетали ночным дозором наше стойбище в лесу. И от реки Ильчи, и до той реки, что уходит за гору Дзеб, не горело больше нигде ночных костров, кроме нашего. Значит не было кроме нас людей в этих краях. А зверей мы не боялись, потому что по дороге мы стучали в барабаны и дудели в кипарисовые трубы, отпугивая любую живность, а ночью разжигали огонь. Мы ни на кого не охотились, питаясь молоком буйволиц и коз, грибами и плодами леса, да сухими лепешками. Я знал, что львица, растерзавшая двух наших врагов, познала вкус человечьего мяса и теперь ходит где-то рядом, но мы, в отличие от мохнорылых, курили трубки и обтирали коней и буйволов свежей полынью, а козью шерсть обсыпали пеплом. Когда мы дойдем до той реки и встанем, чтобы строить новый город, мои сыновья поймают львицу. А, пока, пусть она кружит вокруг нас, пусть охраняет наш путь. Мы идем по следам врагов, разжигаем костры на их кострищах и так до самой той реки по которой пришли и ушли их большие лодки. Надо спешить. Надо успеть поставить на той реке город, построить большие лодки и спуститься на них к морю. Там, на берегу моря, построить еще один город, а на горе Дзеб сторожевую башню, чтобы больше ни одна лодка с кровожадными мохнорылыми не попала на эту землю. Потому, что это царство моего народа, великое и могучее царство Шу. Царство в котором нет и не должно быть рабов. Только бы мне успеть дожить до того дня, когда на горе Дзеб встанет первый дозорный.

Я слышал, еще от старого Крена, рассказы про царей, которые завоевывали земли и народы. И не было ни одной истории про царя собирающего земли и народы. Теперь же наступит время такой истории. Буди, буди меня, мой Хал из племени Чар, не давай покоя до самой смерти моей и пусть эта смерть наступит не скоро, еще слишком много дел впереди. А на берегу того моря я прикажу нашему кузнецу отлить из золотого песка образ моей старой козы, чтобы все помнили, что это царство зародилось в голове моей еще тогда, когда я не убил на охоте козу, а сделал ее своим верным другом.

Сегодня, под вечер, опять Чернокрылка с белогрудым орлом улетели в разведку. И вот орел вернулся, а Чернокрылки нет, и нет рядом Снега, который мог бы слушать пространство и сказать, что с ней и где она. Мы с Ильчи не спали всю ночь. Вернулась Чернокрылка утром и не одна, а с целой стаей монов, молодых, красивых и сильных. Все они, оказывается, гнездятся в пещерах горы Дзеб, со стороны моря. Когда они встретили нашу крылатую девочку, и узнали про ее судьбу, им захотелось повидаться и с нами.

Дальнейшее наше странствие было, как в сказке. Сильные моны переносили по воздуху нас и наши пожитки. Они не могли перенести только взрослых буйволов, кибитки и коней. Те мои сыновья, которые в городе Шу были подмастерьями у плотника Тука, уже ставили на берегу реки, что течет у подножья горы Дзеб, новый город. Я не дал имя этой реке. Ее уже, за долго до моего рождения, назвали моны. Река Рагна была гораздо шире и глубже реки Ильчи. Я вернулся к тем, кто продолжал погонять наш скот и сопровождал кибитки. У Чернокрылки теперь появилось право на полную свободу полетов не зависимо от времени суток. И наша крылатая девочка порхала от строителей к путникам со своими новыми друзьями и подружками, передавая тем и другим приветы, пожелания и поручения.

Львицу, что кружила вокруг нас, моны выследили и поймали прямо в ее логове с двумя львятами. Сыновья мои хотели оставить себе, хоть одного львенка, но я запретил. Лев, не травоядная скотина, а вольный охотник. Ничего, кроме опасности для нас, наших детей и нашего скота его неволя нам не принесет. Львицу, с ее детьми, посадили в прочную бамбуковую клетку и четыре крепких мона перенесли и выпустили их на Кроличьем острове, расположенном где-то там, за горизонтом. Моны сказали, что все лодки мохнорылых, обычно, причаливают там, для пополнения продовольствия и воды. Сейчас на острове никого нет, но, как только наступит сезон дождей, они повадятся туда обязательно. Мохнорылые ленивые охотники. Они никогда не выслеживают добычу. В сезон дождей кроличьи норы заливает и много кроликов толпится на кочках. Вот тогда и приходят мохнорылые и собирают их с кочек готовыми.

Пока наши погонщики скота не дошли до строителей и не соединились друг с другом в дружеских объятиях — я оставался с ними. Теперь, собравшись вместе, на реке Ранга, мы развели высокий костер и всю ночь колдовали за здоровье и благополучие новых друзей, чернокрылых монов, за процветание этого края, за всех своих сородичей и соплеменников, оставшихся на реке Ильчи, и на далеком озере Уткорука. На этом нашем колдовском костре присутствовал сам вождь племени монов, великий и могучий Зевул. Он поднял большую сердоликовую чашу вина и сказал:

— Я счастлив, что дожил до того дня, когда люди и моны встретились и обнялись. Когда нашелся человек удочеривший и вырастивший девочку нашего племени не для позорного показа на базарных площадях больших городов, а равной себе и своим детям. Да не оскудеет род такого человека! Пусть множатся его поля и стада. И мы, моны, встанем вместе с племенем этого человека и не пустим больше белолицего врага на нашу землю. Запомни, Шу, все реки и долины — твои угодья. Снежная вершина горы Дзеб наш дом. Захочешь в гости — мы тебя сами, на своих руках, туда принесем. Хочешь, чтобы там, у нас стояла дозорная башня с масляной чашей для сигнального огня — поставим. Только, пусть это будет наша чаша, с нашими дозорными.

Я тоже был искренне счастлив и все мои люди были счастливы. Интересно, счастлив ли мой Хал из племени Чар? Наступит время сновидений и я спрошу у него.

Зевул

Уж больно мне по жизни въедливый Хал попался. Не угомонится никак. Ворчит и ворчит. Город его, видите ли, гораздо выше по реке расположен и мы, стало быть, промахнулись. Ему там хорошо, в сновидениях, ни врагов, ни сражений, ни кровопролития. Как же! Так я и встал с утра и пошел своим детям душу травить, чтобы эту стройку бросали и перлись на развалины, в верх по реке, мартышек гонять. У нас уже дома под крыши подведены. Даже малые ребятишки потрудились, пальмовых веток насобирали, тростника речного нарезали, смолы с деревьев соскребли. Завтра плотники стропила последние уложат и можно крыши крыть. А до сезона дождей остался всего один лунный цикл. Мы за этот лунный цикл уж лучше пару крепких лодок построим, крытых, как у мохнорылых, чтобы и в сезон дождей можно было в них по реке ходить, да и доберемся, до тех развалин, а заодно и порыбачим.

Эти местные моны, оказывается отродясь рыбы не ели, и не знали, как это вкусно, а про раков даже и не догадывались. Зато всех крокодилов извели только за то, что когда-то, очень давно, крокодил на купающегося мона напал и пол ноги ему откусил. Причем, крокодил тот на мона напал явно сдуру, поскольку моны для крокодилов страшно ядовитые. Моны вообще-то не только наличием крыльев от нас отличаются. Они, например, для храбрости не мухоморы жуют, а пьют виноградное вино. Вкусная штука, скажу я вам, и сердце веселит. Но человеку вино для храбрости не подходит. Мы от вина добреем.

Чего-то мой Хал из племени Чар путает. Нам ниже по реке, в самом устье нужно город-крепость строить, чтобы ни одна лодка мохнорылых больше не прошла. А в сезон дождей опять наметились свадьбы. Таки нашла себе Чкрнокрылка жениха под стать. И, что примечательно, сыновья мои, которые Чернокрылку всегда воспринимали, как старшую свою сестру и заботливую няньку, влюбились в молоденьких Моних. А уж куда, вроде бы, им? Но и тем пришлые хлопцы приглянулись. А Зевул сказал, что свежая кровь, как для людского, так и для монского рода, только на пользу пойдет. Ну, ему видней, чай уже девять моих жизней прожил.

Решил я как-то у Зевула про город, о котором мой старый колдун Хал из племени Чар уже всю плешь проел, расспросить.

— Да, говорит, стоит уже давно заброшенный город, большой и каменный. Жили там люди. Моны их, как и всех людей, сторонились, но приглядывались. Город был богатый. Промышлял, исключительно, колдовством. Много лодок к ним с моря приходило с больными и припадочными людьми. Они этих людей лечили, а за это, каждый исцеленный отрабатывал у них весь сухой сезон на полях. Вот однажды пришла очень большая лодка с больными людьми в дорогих одеждах из редких и очень красивых тканей. Местные колдуны их вылечили и, по своему заведенному обычаю, отправляют на свои поля на работы. А те ни в какую. Достали красивые кованные сундуки, доверху засыпанные желтенькими металлическими кружочками, и отдают им вместо работы. А что колдунам эти кружочки? От них поля сами не вспашутся, ни засеются и водой не польются. И похлебки из них не сваришь и лепешек не испечешь. В общем, не договорились они. Колдуны их давай стращать, мол, уйдете, не отработав — все лечение насмарку. Те обиделись и всех колдунов перебили, а которых не перебили, скрутили и забрали с собой силой. С тех пор и стоит тот город пустым. Нам он без надобности. Очень мы боялись, что мохнорылые до него доберутся и там поселятся, да спасибо, вы их спугнули.

Не рожденные дети

Сезон дождей наступил. Сидеть бы нам по домам. Зря, что ли строили, щели конопатили? Свадьбы отыграли, молодые в свои теплые закуточки попрятались — тешатся. А я, с четырьмя холостыми сыновьями и тремя юными Монами сел в большую лодку и отчалил вверх по реке обозревать заброшенный город. Ну, дома там большие, каменные. Мастерские заброшенные стоят. В домах подвалы с вином, зерном, сушеными грибами и просоленным мясом. Мартышек в городе не было ни одной. Моны сказали, что люди этого города умели заговаривать свои двери и стены так, что не то, чтобы мартышки — ни одна мышь не проскочит и муха на пролетит. Мы не мартышки, не мыши и не мухи — мы прошли. Погрузили, что смогли и отвезли к себе домой. Мало еще нас, такой город населять. Не доросли мы до такого города.

А Чернокрылке, даже со своим молодым мужем, на месте не сидится. То они с ним к Снегу на реку Ильчи слетают, новости с подарками им отнесут и нам обратные приветы доставят. А то и вовсе, аж на озеро Уткорука смоталась. Но мне за нее уже не боязно. Пусть, пока не в тяжести, полетает. А то потом, как детишки пойдут, будет не до полетов.

Все ж таки, как хорошо, что в моем царстве столько разных народов набралось. И на земле, и в воздухе, и под водой мы все друг другу пригодимся. А какие будут от наших браков дети! Только бы эти мохнорылые к нам больше не сунулись, только б не было войны.

А ко мне привязалась одна молоденькая козочка. И ходит, и ходит за мной. Очень уж эта козочка на мою прежнюю похожа, на ту, которой кузнец из города Шу, что на реке Ильчи, золотой памятник отлил, ее еще наши приемные ребятишки Сладкой Сиськой обозвали. Так вот она вконец обнаглела и стала за мной даже во время моих сновидений шастать. Причем, там-то она еще и человечью речь обрела. И говорит мне эта коза:

— Я, Шу, не просто коза, которую ты не добил на охоте и оставил жить при себе. Я воплощенный дух снежной вершины горы Дзеб, до которой ты никогда не дойдешь, которую ты не видел и не увидишь. На той горе сядут не рожденные дети, которым ты дашь жизнь перед своей смертью, их вскормит самка леопарда не убитая тобой.

Когда-то я подобное уже слышал. Но вот она гора, до ее вершины можно, хоть сейчас слетать, дети мои все родились и растут на моих глазах, ну кроме разве тех карапузов, которых доращивает за меня кузнец. Но это ж был выбор Мамы Уткорука, и не отнимать же у матери детей, только за то, что она предпочла другого мужа. А то, что я вчера приказал отпустить самку леопарда, попавшую в силки нашим охотникам, так у нее соски набухшие, не оставлять же где-то беззащитных маленьких детенышей на голодную погибель. Да и эту молоденькую козочку я прекрасно помню с самого ее рождения, поскольку коза моя была уже совсем старая, и рожала напоследок с большим трудом. Она всего-то и родила мне тогда только эту одну козочку. Именно после этих родов ее и не стало.

А Чернокрылка опять со своим мужем летала к Уткоруку, да не просто летала. Они на сей раз, вместо корзины сушеной рыбы, с тамошнего озера притащили с собой младенцев, белого слепого мальчика и такую же девочку. Я сначала думал, что это моя Снежана такое родила, так ведь по срокам у нее родов быть не должно.

— Нет, мы в город Шу не залетали. Если напрямки до озера Уткорука, то Шу в сторонке. Это на озере Уткорука ребята чужую утопленницу спасли, откачали, а у нее и схватки начались, а родить не как. Хорошо, что мы там оказались, а то она при этих схватках и скончалась, а дети там. Спасибо, я твою науку вспомнила, как мы у старой буйволицы телят из утробы вытаскивали.

Сердце мое похолодело. Вот они не рожденные дети. А Чернокрылка мне еще масло в огонь подливает:

— Слабые они очень, если ты их не спасешь, до рассвета не доживут.

Я глянул, а они уже и синеют…

Весь вечер и всю ночь я с ними провозился. Только под утро сел на пороге и трубочку закурил.

— Ну, как? — спросила Ильчи.

— Будут жить. — ответил я.

Многие пожимали плечами, типа, зачем тебе слепые младенцы, белые уроды. А для меня всегда важнее всего было избавление живых от страданий и спасение их от смерти. Не зря же старый Крен из племени Рогуш учил, что красота есть везде, во всем и во всех. А мои дети, как сговорились:

— Вот я сегодня промахнулся на охоте, это потому, что в нашем доме уроды поселились.

— А у меня плуг треснул, это потому, что в нашем доме уроды теперь живут.

— А у меня топор отскочил и бревном на стройке ногу придавило.

— А меня жена вконец запилила.

— Отец, когда ты избавишься от уродов?

А когда залетел ко мне Зевул посмотреть на белых младенцев, он сказал:

— Это дети племени Гелов. Никто не знает откуда они. Если в семье у людей рождается такой ребенок, его обычно убивают, а с женщины, родившей того младенца, живьем сдирают кожу и натягивают на позорный барабан, а саму женщину и ее младенцев приносят в жертву крокодилам. Мать такой женщины должна всю оставшуюся жизнь стоять на проезжей дороге и стучать в этот барабан, чтобы отпугивать духов племени Гелов, дабы те больше не посягали на женщин ее селения. Так положено поступать по законам, которые Сын Богини Дизи, сам великий Ар небесным огнем высек для людей на Черном Камне Правды.

— Ух ты! Хорошо, что почти во всех наших селениях никто не читал, да и читать не умел этих законов.

— Да, ты прав, Сын Богини Дизи был еще тем засранцем. Тебе эти дети не в тягость, еды хватит на всех. Они не уроды и даже не слепые. Родись в их племени ты или я, они скорее нас с тобой сочли бы за слепых уродов. Поскольку видят они, хоть и без глаз, но дальше и глубже нашего. Однако, людскую молву не заткнешь. До этих младенцев уже есть дело всем и если ты оставишь их в своем племени — люди передерутся. А у меня, на вершине горы Дзеб, они спокойно вырастут и окрепнут.

Зевул был, конечно, прав. Стыдно сознавать, что это мое племя и мои дети, которые еще не забыли, как гуляли на свадьбе моей дочери Снежаны и Снега, которые выросли со Снегом в одном доме, сегодня подвержены страшным предрассудкам из-за которых готовы даже убить беззащитных детей.

— Хорошо, мы сегодня будем колдовать на вечернем костре и я торжественно вручу тебе этих детей, как великий дар провидения, чтобы ты вознес их на вершину горы Дзеб. Пусть все видят, какой почет воздается этим детям.

— Ты мудрый человек, Шу! Жаль, что вы, люди, так мало живете. Мне станет не хватать тебя потом. Сегодня я буду молить духов твоего племени, чтобы дети твои успели поумнеть до ухода их отца.

Костер сложили выше обычного и я плясал до седьмого пота. Потом Зевул сказал проникновенную речь от которой все прослезились, а я, для пущей важности, глотал огонь. Я вообще глотал огонь крайне редко, как последний аргумент. Потом принесли корзинку с младенцами, украшенную цветами, и привели белую козу с большим выменем и обвешанную гирляндами из цветов. Моны подхватили наши дары и взмыли в ночное небо. Так не рожденные дети сели на вершине горы Дзеб.

Самка леопарда

А теперь мои сыновья спохватились и оказалось, что при белых младенцах и охота была удачней, и работа более спорилась, и жена ласковей, и трава зеленее. Они уже вконец заездили бедных Монов, мотаясь на вершину горы Дзеб с дарами. И началась обратная песня:

— Отец, а нельзя нам этих маленьких Гелов к себе забрать?

— Это не справедливо, почему у Монов оба Гела живут, давай обратно, хоть одного возьмем.

— Лучше мальчика.

— Нет, лучше девочку!

— Мальчики ясновидящие, наш Снег из мальчиков, а с девочкой еще ничего не известно.

— Что ты понимаешь! У девочек, как у всяких женщин, еще и дар предчувствия имеется!

Они бы долго так спорили и может быть дело дошло и до драки, но случилась беда. Там, на вершине горы Дзеб, в покои, где поселились белые младенцы вместе с белой козой ворвалась самка леопарда. Как оказалось, ее привлек туда не детский плачь, не блеяние козы, а мяуканье ее собственных детей. Кто из моих сыновей или из Монов умудрился выследить ее логово и похитить котят — не известно, все перепугались и молчат. Так, ведь, они же еще этих котят притащили на вершину горы маленьким Гелам на забаву. Козу дикая кошка разорвала сразу, а что она сделала с детьми — страшно подумать. И теперь самка леопарда залегла там со своими котятами, и нет даже возможности в эти покои зайти. Зевул уже было решил запереть весь свой бамбуковый дворец со всех сторон вместе с леопардовым семейством и поджечь, принеся таким образом жертву Сыну Богини Дизи, но тут я вспомнил речи молодой козы из своего сновидения и поведал их вождю Монов. Да, я знаю, что время сновидений делится только с женой, а по этому и про все, что было в сновидениях, только ей и положено рассказывать, но вероятно я уже совсем старый и выживший из ума дурак, даром, что еще ни одного зуба не сломал и не потерял.

Зевул меня внимательно выслушал и говорит:

— Шу, ты когда-нибудь приручал диких зверей?

— Никогда.

— А придется.

— А почему я?

— Потому, что это твоя смерть, а не моя. Только жене ничего не говори, а то ей это не понравится. Теперь, раз появилась надежда, что дети живы, надо будет подкармливать эту зверюгу, чтобы она привыкла к обстановке и ей не приспичило на охоту, а то начнет детенышей своих перепрятывать, а заодно и наших заныкает куда-нибудь.

Ну это он уже хватил через чур. Чтобы я, да при таком опасном деле, и не посоветовался с женой? Может у них, у Монов, это и в порядке вещей, а у нас жена для того и имеется, чтобы всегда было с кем советоваться.

Дома Ильчи всю ночь нарезала круги от стенки к стенке и шлепала без разбору всех детей, которые ей под руку попадались, а потом остановилась и говорит:

— Тебя потерять боюсь, белых младенцев жалко, посылай Чернокрылку за Снегом, а то он у нас в гостях ни разу не был.

Чернокрылка со своим благоверным быстренько за Снегом смотались и он уже при короткой тени у нас отварчик свой любимый попивал и внимательно меня выслушивал.

— Мм-да! Дух нашей старой козы еще при тебе и пророчит то, чего не миновать… Но и судьбу обдурить можно. Младенцы там живые, это я вижу. Вижу, как жадно они сосут самку леопарда рядом с ее котятами. Самка настроена по боевому и к своим детям никого не подпустит. Придется вашему Зевулу другой дворец ставить. А и не дворец-то был две комнаты с бамбуковыми стенами, выходом на отвесную скалу и входом в пещеру. Пещеру они там завалили и ладно. Коза тебе в твоем сновидении не сказала главное: Чтобы жить в мире с леопардом, нужно каждый день загонять в его логово по одному козленку. Причем, каждый следующий козленок должен быть на день старше предыдущего.

— Ну, это понятно, какая коза против своих, что скажет. А козлят жалко. Может заменить чем другим?

— Ни чем другим не получится, этой зверюге свежей убоины захочется.

— Перед козой же неудобно, и не по-честному.

— Ищите кого не жалко, только скорее.

— Может кроликов? Детишки наловят, сколько угодно.

— Значит, ловите кроликов.

Когда тень стала длинной, а вечер еще не наступил, кроликами была забита большая корзинка и Моны перенесли меня и Снега, вместе с кроликами на вершину горы Дзеб к дворцу Зевула, на каменную площадку прямо к самому входу. Снег продолжал колдовать.

— Сейчас она в оцепенении. Вот тебе мазь которую ты давал водяным людям, чтобы их не учуяли крокодилы, намажься. Она тебя будет видеть, но пошевелиться не сможет. Смело входи к ней и ставь корзину с кроликами прямо перед носом. Ни младенцев, ни котят не трогай и уходи медленно, не оглядываясь. Она тебя запомнит.

Когда Моны, со мной и Снегом, взмыли над площадкой, из дворца раздался звериный рык. Снег остался со мной еще на пять дней. И все пять дней мы летали к самке леопарда кормить ее кроликами. На пятый день вводить зверя в транс не было нужды. При встрече она уже ластилась ко мне, но к детям я так же еще не смел подходить.

Отправляясь домой Снег сказал:

— К детям она тебя подпустит сама, как только ее котята научатся терзать кроликов, не раньше. Но пусть они не расстаются с ней никогда. Просто ты не забывай мазаться при встрече и все. А судьбу твою мы уже обхитрили — ты бывал на вершине горы Дзеб и еще не раз там будешь.

На дне моря

Наши Гелы подрастали и дружно кувыркались со своими молочными братьями. Самке леопарда надоели кролики. Она уже доверяла мне настолько, что оставляла всех своих подопечных и уходила на большую охоту в ближайший лес. Зевул построил себе другой дворец, краше прежнего. Пещеру старого дворца я разобрал, чтобы кормилица наших Гелов не успела осознать участь загнанного зверя. А мы с Ильчи вступали в пору стариков, которым пора бросаться в пропасть. Но мы перехитрили судьбу и остались нужны своим детям, своим соплеменникам и своим соседям.

Скоро Гелы станут править моим народом, а Моны, породнившись с нами, окрылят мое племя. Но каждый вечер они все будут собираться вокруг костра и слушать длинную песню про то, как зарождалось царство Шу. И когда мы с Ильчи превратимся в прах, а наши дети состарятся, и тогда не разверзнется пропасть ни перед одним стариком нашего рода, потому что кто-то должен петь эту песню, кто-то должен хранить ее в памяти и разучивать ее с молодыми, чтобы народ оставался тем самым народом, у него должна быть своя история, своя песня. А кто свяжет поколения предков и потомков? Кто донесет эту песню до тех, кому суждено родиться уже под другими звездами?

Можно, конечно, и без истории, и без песни и без стариков, только пусть это будет не мое племя.

— Эй, Снег, сын мой первый! Давно ты тут стоишь?

— Давно. Стою вот, жду когда ты мечтами натешишься. Страх меня одолел.

— Откуда у нашего Снега страх?

— Летал я с Чернокрылкой и ее мужем над морем и увидел на дне морском большую железную раковину. Ну очень большая раковина. Так вот внутри той раковины спят люди.

— Откуда на дне моря, в раковине люди? Может это те самые водные люди из мужской деревни? Кто видел, как их сожрали крокодилы? А если в этой раковине они наелись каких-то подводных грибов? А может в той раковине живет хитрая тварь, которая заманивает водных людей, погружает их в сон, а потом жрет потихоньку одного за другим?

— Нет, это не водные люди. Их там гораздо больше, чем людей из одной деревни.

— Какие они?

— Разные — черные, белые, желтолицые, мохнорылые… Правда они все какие-то мелкие. Если встанут, нам по пояс будут.

— А много ли среди них монов, гелов и водных людей?

— Среди них нет ни монов, ни гелов, ни водяных людей. Это какие-то другие люди. Они еще давным-давно, ну очень давно, так давно, что про них не помнит даже Зевул, были хозяевами этого края. Могущество этих людей не знало предела. Они управляли молнией, ворочали горы, вызывали дождь и летали на своих железных лодках к звездам. Но им этого было мало. Они все умножали и умножали свою силу.

— Зачем?

— Чтобы стать еще сильнее.

— Зачем?

— Не знаю, увлеклись наверное и никак не могли остановиться.

— Ну, это понятно.

— Они стали сильнее всего сущего на Земле и погубили Землю. А на загубленной Земле и их жизнь оказалась невозможной. Вот они и спрятались в той «раковине», на дне моря, и спят пока Земля не возродится до той поры, чтоб им снова стало возможно на ней жить.

— А нас куда?

— Не знаю.

— И когда это случится?

— Не знаю, пока они спят.

— Зевулу рассказали?

— Чернокрылка отправилась к нему. Они скоро будут здесь.

Совет вождей

Зевул прилетел очень хмурый и с порога начал свой рассказ: — Я думал, что это была родовая притча на ночь. Рассказывала мне моя бабка, которая слышала это от своей бабки, а той поведала ее бабка и сколько бабок передавали это от одной к другой уже неизвестно… Будто случился страшный пожар. Огонь был такой, что горели даже камни. Земля тряслась и все бежали спасаться к морю. У причала стоял огромный железный корабль, который должен был всех спрятать в море. Но оказалось, что этот корабль не для всех. Туда пускали по именам — имена моих предков оказались непригодными для этого корабля. Нас бросили на горящей земле. Потом наступила долгая ночь и холодная зима. Многие из нашего племени умерли. Рождались младенцы без кожи, рождались младенцы без лица, без рук и ног. А когда закончилась ночь и стало теплеть — родились горбатые дети из которых потом вырастали крылатые моны. Я не знаю, где у этой сказки правда, а где выдумка, но пока они там спят, меня заботит только одно: Надо успеть обезопасить наши племена, надо успеть обезопасить нашу землю от их пробуждения.

И снова заговорил Снег:

— Кто знает, откуда я такой, откуда такой Уткорук, откуда те мохнорылые, откуда ты, Шу? Сдается мне, что соплеменники всех наших предков спят на дне моря в железной раковине. Спят и видят, как они снова сойдут на землю и станут здесь хозяевами. Мы же с вами, обновленные дети отверженных. Наши предки не покидали эту землю. Когда-то они не дали нашим предкам убежище. Теперь наш черед не пустить их в этот мир. Я не знаю, сколько они там еще будут спать, но мы должны приготовиться. Снег меня почти убедил, но он не сказал, что нам делать. Да и какой же у нас получается совет без водяных людей?

— Нам бы еще с Уткоруком посоветоваться.

— Я здесь. Меня только что Чернокрылка со своим мужем притащила. Понятное дело, что надо прямо на их раковине дозорную будку ставить и всем водяным в ней дежурить по очереди. Даже если они никогда не проснутся, мы найдем их убежищу применение.

— Значит на берегу моря придется дома для ваших жен строить.

— Тоже дело. Там, на озере Уткорука, скоро тесновато станет. Будем расширяться. Изучим эту раковину вдоль и поперек, может лазейку какую найдем. Авось управимся.

— Как-то нехорошо спящих людей убивать. Опять же у них есть такие знания…

— Они этими знаниями Мир на Земле угробили. Это же чудо, что Земля снова возродилась. Ни к чему нам их знания, своими прокормимся. А что спящих убивать, так это гораздо милосерднее, чем обрекать людей на те муки, которые пережили наши предки!

— Ладно загодя приговоры приговаривать. Мы еще до их логова не добрались.

Раковина

Когда Чернокрылка с мужем скинули Уткорука посреди моря в том месте, где Снег обнаружил раковину, ждать пришлось долго. Они уже из последних сил выбивались, нарезая круги над морем, когда он вынырнул. До берега добирались с трудом.

— Ну, посмотрел я на ту «раковину». Всю ее обойти не удалось. Там одной будкой дело не решить. Надо плот строить, чтобы туда три раза по семь человек одновременно высадить. Ничего, заодно и невода с собой возьмем. Будем рыбу ловить. Рыбы много, косяками ходит.

— На ощупь-то она какая?

— Железная, ржавая, вся в моллюсках и кораллах. Сразу видно, давно лежит.

— Может она так проржавела, что и не всплывет?

— Да, но Снег говорит, что они там живые спят. И потом, может они сами из нее выползать начнут, как проснутся? Мы ее всю изучим и, если надо, по косточкам разберем.

— Как бы не потревожить… А вдруг проснутся? Их там много, очень много. Со всеми и не управимся.