автордың кітабын онлайн тегін оқу  Плетущий небылицы

Виктор Стасевич

ПЛЕТУЩИЙ НЕБЫЛИЦЫ

Автор иллюстраций Эрик Октябрь

ЛИМБУС ПРЕСС

Санкт-Петербург

АННОТАЦИЯ:

События сказок, заключённых в эту книгу, происходят в мире загадочном, возможно, даже перпендикулярном к нашему. Герои их – необычные существа: ротаны, скрыги, панцыри и т. д. Чем-то они похожи на нас – так же страдают от любви, как, например, скрыга Тяй, влюблённый в Мулоху-лягушатницу; так же беззаветно помогают друзьям, как ротан Пупырь; ну и, конечно, частенько попадают в невероятные ситуации, выбраться из которых не так просто. А учащиеся школяриев, так в этом мире называются начальные и средние учебные заведения, бывает, нарисуют на серой штукатурке стены павлина, а птица неожиданно оживёт и, распушив хвост, исполнит для них удивительный и весёлый танец…

ISBN 978-5-8370-0923-5

Знак информационной продукции 16+

© Виктор Стасевич, 2022

© Эрик Октябрь, иллюстрации, 2022

© ООО «Издательство К. Тублина», 2022

© А. Веселов, оформление, 2022

www.limbuspress.ru

Посмотри на дорогу, залитую лунным светом. Ты увидишь человека, плетущего небылицы. Он ничем не отличается от окружающих, от тех, кто плетёт корзины, прядёт шерсть, вяжет узлы на рыбацкой сети, печёт пирожки с булками, и от многих остальных. Плетущий бродит среди нас, улыбается, внимательно слушает, впитывает в себя любые мелкие шорохи мира, лёгкие запахи, и в это время к нему приходят замысловатые истории. С ним разговаривают его герои, небо с облаками играют разноцветьем, выливаясь радужными дождями, солнечные лучи рассыпаются новогодними блёстками, а от брызг водопадов рождаются новые созвездия. А что творится у него во сне?! Тут уж целые вереницы небылиц топчутся на пороге снов, беспардонно толкаются, тихо переругиваются и, как только им разрешат войти, влетают, попадая под его тонкие пальцы, сплетающие из небылиц сказочные реальности…

* * *

Пространство и время − узел несовместимостей, стремящихся в бесконечность. Их причудливые изгибы, рождающие перекрёстки противоречий и сплетение судеб. Иногда они словно клубки, сотканные из невесомых паутин космоса, а нередко, подобно лучам солнца в кронах светлого леса, рвутся сквозь причинные препоны и теряются в потоках незримой материи чудес и волшебства. Пространство и время своенравны и подчиняются законам, постичь которые невероятно трудно в их простоте и безупречности. Единые пространство и время, словно гармоники совершенства, динамичны и взаимопроникающи, бурлящие в котле воображений и фантазий, существующие в замысловатых мирах, влияющие друг на друга, соединённые незримыми потоками идей, вещей и – нередко – героев.

* * *

На берегу ручья за порыжевшим осенним терновником между двумя вековыми дубами притулилась избушка одной колдуньи – Мулохи-лягушатницы, прозванной Головастиком. Колдуньи не злой и не доброй, так, бестолковой и шумливой. Суматошность Мулохи рождала нескончаемый поток пустопорожней болтовни и мелочных склок с соседями. В первую очередь доставалось скрыге Тяю. Как все скрыги, тот был молчалив, по-собачьи привязчив, отчего постоянно страдал. Он не мог долго обходиться без Мулохи-лягушатницы, а когда приходил к ней в гости или ненароком встречал её на тропинке, то всегда подвергался допросу, который устраивала Головастик. Ему приходилось выслушивать ворох упреков, рождённых в её воспалённой от ветра голове. Тяй молча смотрел на её ноздреватую кожу лица и всегда удивлялся тому, как добрые голубые глаза колдуньи тонули в складках кожи, менялись в цвете и как она становилась невыносимо сварливой. С настырностью настоящего скрыги Тяй выпячивал губы и сердито что-то гундел. А Мулоха начинала с особой тщательностью пережёвывать копчёных головастиков, которыми были набиты её карманы. И, убедившись, что скрыга уже ничего не соображает от её напора, доставала старый чубук, набивала сухим мхом, смешанным с мочёным мухомором, и ехидно щурилась на усталое лицо соседа. Едкий дым доставлял Мулохе бездну удовольствий, она расслаблялась, очаровательно улыбалась и с какой-то пленительной поволокой смотрела на потерянного Тяя. Тот не мог переносить жгучего дыма, съёживался и тихо уходил от колдуньи. Вслед ему всегда летели едкие замечания по поводу его походки, отвисшего живота, драных лаптей и, конечно, преданных собачьих глаз с какой-то бесцветной водянистой печалью. После таких встреч скрыга долго не мог успокоиться и всегда отправлялся в Нижнюю Балку к своему близкому другу − ротану Пупырю.

Дом ротана располагался на Трескучем ручье, как у всех ротанов, любителей воды. А Пупырь слыл самым оригинальным из всего своего семейства, по­этому даже тут умудрился отличиться. Ручей с шумом влетал в его дом, протекал через пару комнат и, уже слегка умиротворённый, с тихим бульканьем вываливался на широкую лужайку. Всё бы ничего, если бы как все практичные существа, и в особенности ротаны, он бы поставил в доме мельничное колесо и занимался каким-нибудь делом, используя силу ручья. Однако приятель нашего Тяя не любил практичности и не раз говаривал о том, что сама по себе бегущая вода и её весёлый говор это уже великое благо.

Тяй подошёл к покосившемуся крыльцу ротанова дома, как обычно, посмотрел на обильный мох, покрывший неровную крышу, потоптался у двери, вдохнул полной грудью прелый запах старых досок и, рассматривая многочисленных улиток, облепивших листья дикого винограда, потянул ржавое кольцо. Дверь неохотно подалась, соскребая ­накопившуюся слизь с порога, и, выдохнув сырость и домашний шум ручья, отворилась.

Убранство дома Пупыря было незатейливым, за исключением многочисленных перекладин под потолком, где в одном углу шумной компанией расположились голуби, в другом нахохлились воробьи, а в третьем с умиротворяющим спокойствием потребляли дневные сны летучие мыши, повиснув головой вниз, прикрывшись полами своих кожистых крыльев. Тяя всегда интересовал один вопрос: а сны им приходят тоже верх тормашками, – но никто ему так и не ответил. Ротан отмахивался, а мыши смущённо хихикали. Четвёртый угол был пуст, вернее, в настоящее время он был не занят. Там изредка располагалась сова Дуська, но она существо сумеречное, уж не говоря про её таинственность.

Тяй застал Пупыря за странным занятием, тот с самоотверженностью средневековых юных принцесс распарывал на тонкие полоски свою простынь. Cкрыга подошёл к пыхтевшему ротану, посмотрел на результаты его деятельности и присел на краешек просторного стула.

− Ты, случаем, не заболел? − с сочувствием спросил срыга Пупыря. Не получив ответа, Тяй предположил: − Может, после дождя тебе ручьём нашумело в голову?

− Нет, − буркнул ротан и с удвоенной энергией принялся кромсать ткань. Неожиданно, после короткого молчания, он возмутился: − Эти летучие мыши – настоящие коммунальные бестии! Видишь ли, я тут в добрых сердцах решил привязать красную тряпочку к лапке своей подружке Дуське, она вчера залетала на огонёк поделиться совиными новостями. Так вот эти кожаные кошельки заявили мне, что я не компанейское существо.

− Всё так серьёзно? − забеспокоился Тяй.

− А то как же! − неопределённо возмутился Пупырь. − Они, видишь ли, тоже эстеты и эстетки. Они, видите ли, общественно-стайные образования, порхающие в сонливом пространстве звёздного неба, поэтому им подавай такие же отметины. А где я им найду столько тряпочек? Вот тут-то мне и пришла мысль, − ротан с гордостью посмотрел на скрыгу, − употребить на мышиные нужды мою простынь. Хорошо, вдвойне хорошо, что ты пришёл, можно сказать, вовремя: я как раз дорезаю последнюю полоску, теперь осталось подвязать эту кожгалантерею и со спокойной душой двигать в «Гнездо гнувливого Растягая», где сегодня я обязательно закажу две тарелки мухоморов и валавастиков в медовом сахаре. Вот так! А если ты не бросишь друга в беде и поможешь ему расправиться с трудностями жизни, то думаю, что тебе караси с авоськиной кашей гарантированы.

− Звучит заманчиво, − отрешённо пожал плечами Тяй.

− Ты какой-то сегодня особенно кислый. У меня от одного твоего вида тухнут кончики волос. Опять с Мулохой навздыхался?

− А, э-э-э…

− Ох, уж мне эта любовь с морковкиным пирогом, да брось ты к ней ходить! Она тебя в понюшку соломенной махорки не ставит, а ты всё вздыхаешь…

− Ну не скажи…

− И не буду говорить, но меня интересует один вопрос: а если бы она тебе ответила взаимностью и сказала: «Тяй, растакой ты такой, я тебя люблю» – что бы ты делал? А?

− Я бы… − У скрыги дыхание остановилось и возвращаться не собиралось.

− Вот и я о том же, − вздохнул ротан и добавил примирительно: − Рухнул бы как трухлявый мешок с имбирными опилками. Ладно, не будем о грустном, лучше помогай, скоро эта бестиария проснётся, тогда ни один мухомор в глотку не полезет. Приступаем!

− Ты иногда такое загнёшь, что с перепугу тебя не поймёшь. Какие опилки? Какой имбирь?

− Нечего понимать, пусть твоя голова, перегретая солнцем и затуманенная дымом Мулохи, рождает светлые мысли о еде. А сейчас бери ножницы, я начну подвязки раздавать – время не ждёт, оно постоянно куда-то торопится, спешит, стоит остановиться, как опоздаешь.

Ротан сунул Тяю ножницы и остатки недорезанной простыни, сам, схватив охапку ленточек, пошёл в мышиный угол дома. Вернее, летуче-мышиный угол потолка, ведь на полу его дома все углы принадлежали мышам, только не летучим, а совершенно обычным, бегающим где попало. Пупырь посмотрел на висевшую ораву летучих мышей, аккуратно поскрёб крылышко одной из них, потом потянулся и сладко зевнул, растягивая рот до невообразимых размеров. Вздохнул и, осторожно сняв одну из мышей, принялся напевать ласковые колыбельные припевки, его любимые, бабушкины.

Тяя всегда удивляло, как сочетается в этом грубоватом создании, драчуне и выпивохе, трогательная нежность к окружающим зверям и птахам. Ротан мог сидеть ночами над синичкой со сломанным крылом, отпаивая её лекарственными отварами и накладывая тоненькие палочки на крыло для срастания. С умилением склоняться над разинутыми ртами птенцов в гнезде среди колючего терновника. Расплываться в широчайшей улыбке при виде маленьких мышат, делающих первые шаги в его комнате. Блаженствовать весенними вечерами на берегу лесного озера под песни прилетающих птиц.

Нет, всё-таки его друг, ротан Пупырь, необычайно дивное существо не только во всей Нижней Балке, не только в их округе, но, наверное, и во всём Королевстве пустых банок. Хорошо, что они друг друга нашли. В жизни иногда бывают такие невероятно приятные совпадения.

Пока скрыга думал обо всём этом и резал остатки многострадальной простыни, ротан повязал всем мышам ленточки, и у него ещё часть осталась. Он недоуменно посмотрел на обрывки ткани, потом глянул на результаты усердной работы скрыги и как-то безмятежно развеселился.

− Как славно! Теперь мне будет чем пометить свои яблони, а то эти пронырливые кролики ­обгрызли все деревья в округе и уже добрались до моих яблонь. Я им сколько раз говорил, не трогайте их, ведь зимой придёте ко мне попрошайничать сладенького. Говорю им, мол, если обгрызёте яблони, то сухофрукты буду делать из ваших хвостов, а начинку для пирога − из ваших ушей. А они: не желаем есть такие сухофрукты, они, видите ли, будут с шерстью, а яблони надо пометить, чтобы видеть, где какое дерево. Одно косорылое безобразие с этими ушастыми. Вот теперь я все яблони подвяжу ленточками, и у них никаких оправданий не останется. Вот так!

− Неплохо придумал.

− Нет, он не может хоть раз разделить со мной радость моего открытия. У тебя бывает приподнятое настроение?

− Наверное…

− Никогда! − категорично заявил ротан. − Слышишь, никогда оно у тебя не бывает приподнятым, потому что у тебя нет настроения. Ты пребываешь в дыму любовных мечтаний, где нет места ни тебе, ни твоему настроению! И давай не будем об этом! Сейчас мы идём в трактир набивать мне пузо, наполняя окружающий мир наслаждением, а заодно испортим несколько блюд, то есть покормим тебя.

− Уговорил. А когда будем подвязывать деревья?

− Яблони? По пути, они все растут вдоль тропинки.

Друзья вышли из дома и бодро зашагали по дороге, ведущей в дальний конец Нижней Балки, где под глинистым размывом примостился трактир «Гнездо гнувливого Растягая». Этот трактир держал известный в округе дождевой червь по ­имени Граф Гофрированный. Он был из переростков и в отличие от своих заморышей родственников вымахал в два метра. Граф славился своим кухонным искусством. У него останавливались самые разно­образные существа из прочих миров, особенно из подлунного и залунного. Хотя самыми отпетыми завсегдатаями его заведения были погонщики. Тут же сновали зазывалы или, попросту говоря, нанималы. Любой мог под сурдинку с соульдиновым соусом подписать договор на перегон нуждающихся в этой процедуре существ. А нуждающихся хоть отбавляй и отливай – это тебе и киты с котиками, и гуси-лебеди, и прочая пернатая людь, ну и конечно, громадные табуны рогатых с копытами, а также всякие грызуны типа полярных леммингов. А уж про рыб и другую чешуйчатую братию говорить не буду, как и про эфемерных созданий из числа букашек, кузнечиков, бабочек, стрекоз и остальных существ. И что самое невероятное, они каждый год тащатся невесть куда, иногда преодолевая по нескольку тысяч километров. И всё не впрок, приходит время, а им опять надо бродяжничать. Однако тут есть одна загвоздка: вся учёная братия считает, что они сами определяют путь-дорогу, сами находят звёзды, а некоторые, страшно сказать, солнце с луной, сверяют со своими внутренними картами и решают, куда двигать. Хотя на самом деле всё устроено достаточно прозаично – эти многочисленные перелёты устраивают нанималы. Они получают необходимые указания и средства из центра управления полётами, перемещениями, передвижениями (коротко ЦУППП, в народе прозванном «суп два “п”», то есть «суп с выпивкой»), затем ищут желающих поучаствовать в столь грандиозном мероприятии за немалую мзду в зависимости от дальности и кучности (табунности, стадности, стайности и других -сти). И все ключевые мероприятия, а именно подбор кадров, то есть погонщиков, происходят в одной точке мира − в трактире «Гнездо гнувливого Растягая».

Граф, как хозяин трактира, благосклонно относится ко всем посетителям – главное, чтобы посуду не тырили, а с остальным можно разобраться. По­этому у него в заведении нередко вспыхивают драки, в которые хозяин очень любит встревать, правда, после его уразумений многие долго в себя приходят. Поговаривают, что есть особо отличившиеся, так в себя и не пришедшие, а есть те, кто под прессом неопровержимых убеждений Графа менялся содержимым со своим соседом и до сих пор не может понять, кто есть он.

Вот в это заведение пришли наши закадычные друзья. И каждый из них, входя под прокопчённые своды трактира, вряд ли мог бы с точностью до килограмма сказать, что тут может произойти в ближайшие пять или даже десять секунд. Хотя необычности и несуразности в этом месте были обычным делом. Вот и сейчас в дальнем углу сидела требуха по имени Китовый Ус и рассказывала, как она ­уснула на льдине айсберга, а эти бисовы дети (они же тюлени) успели так разбрестись, что она с трудом их собрала.

− Одна выручалочка у меня – моя верная собачка, косатка Силька, − похохатывала она. − Каждый раз, когда мы возвращаемся с перегона, я всегда с благодарностью думаю о кривом дядюшке Нос, который подарил её мне на день моего огнедышащего ангела. Хороший у него питомник!

− Да уж скажешь, − раздался пьяный голос в другом углу трактира, и все узнали известного погонщика леммингов панциря по кличке Кетмень. − Мне он несколько раз выращивал песцов для прогона, да толку от них было что от твоей песцовой шапки!

− Ты сомневаешься в моих словах?! − Требуха закатала рукава обширной рубахи, отёрла ладони о кожаные штаны и поднялась, по пути прихватив кружку с недопитым пивом.

− Я, ежели правду грю, то не отступлюсь! − вскочил молодым петушком Кетмень.

− А я, стало быть, морочу воздух грязной брехнёй? − Китовый Ус подошла к панцирю и нависла грозовой тучей у него над головой.

− Стало быть, так! − не унимался Кетмень.

− Хочешь сказать, что моя Силька пустобрёха?!

− Угу… − только и успел произнести панцирь, как громадная оловянная кружка опустилась на его маковку. Тут же появился Граф и, без особого интереса поглядывая на обмякшего панциря, спросил: − Ты от души или так, для острастки?

− Смеёшься! Если бы от души, она у него вмиг вылетела бы. Так, шоб не рыпался на честных барышень!

− Сама отнесёшь или мне приложиться?

− Тащи, боюсь перепачкаться, − великодушно махнула рукой требуха.

− Тогда с тебя ещё пару монет и выпивка для панциря на весь вечер. Деньги есть или в кредит?

− Да я же с перегону. Конечно есть, видишь? − Она потрясла перед его морщинистой мордой кошельком, затем достала монеты, отдала Графу и вернулась на своё место под бурные возгласы собутыльников. Хозяин трактира поднял панциря как пушинку, отнёс его на своё место, вылил ему на голову остатки пива из кружки, взятой с соседнего столика. А когда панцирь пришёл в себя, то спокойно сказал: − Теперь выпивка будет только под еду, она оплачивает.

− Я всегда знал, что требуха обширнейшей души женщина, − живо возрадовался Кетмень, слизывая текущее по лицу пиво. − Тащи ведро крабовых клешней, креветок, мидий и жбан моего любимого, зеленовато-тёмного, холодненького, с хрустящими льдинками.

Описываемая сцена как раз и произошла на глазах скрыги и ротана за какие-то десять секунд. Она была настолько обычным делом в этом трактире, что на неё никто так и не обратил бы внимания. Если не считать короткого замечания ротана.

− Вот видишь, а ведь это тоже любовь.

− Кого? Панциря, что ли? − удивился Тяй.

− Да, его. Только он так обожает требуху, и она об этом знает, и ей очень приятно от этого обстоятельства.

− Ага, и за свою любовь панцирь получает всегда кружкой по голове, а потом закуску с выпивкой.

− Страдать надо уметь со вкусом.

− По-моему, он просто клянчит выпивку, сохраняя, так сказать, своё мужчинское достоинство.

− Неужели?! А вот подойди к требухе и скажи, что, мол, панцирь, уже который год по ней вздыхает.

− Ей дел до его вздохов что козлу до кордебалета! Она только о своей Сильке думает. Может, иногда ещё о тюленях.

− Попробуй, а я пока закажу поесть, − ротан как-то странно покачал головой и направился к стойке.

Тяй в сомнениях потоптался у порога, его пару раз кто-то толкнул из входящих-выходящих, потом у него внутри что-то засвербело, и он смело шагнул к столу требухи со товарищи.

− А, Тяй, привет, как там скрыжные дела? Выпьешь со мной за здоровье Сильки?

− Спасибо, Ус, всё в кипятке, никаких проблем. А за здоровье я выпью.

− От молодца! − проревела требуха на весь трактир, и Тяй увидел, что сидящий за стойкой ротан открыл рот от удивления (видимо, сегодня день не простой, с явной поволокой!).

Не успел Тяй присесть на скамью, сделанную из грубо тёсаного бревна осины, как ему поднесли его любимого пива. Скрыга поднял кружку и сказал:

− Я хочу выпить во здравие замечательной женщины и неутомимого погонщика, за нашу требуху Китовый Ус. − Тут же за их столом, а также за соседними грянули громкие одобрительные возгласы, но Тяй, не обращая на них внимания и стараясь перекричать всех, продолжил: − И ещё за того, кто её безумно и безответно любит! За панциря Кетменя!

Если бы сейчас в трактире взорвалась со всем содержимым знаменитая бочка Толстуха, что хранилась в подвале, то даже это не произвело бы такого эффекта. Мгновенно повисла такая тишина, что было слышно лишь причмокивание панциря, обсасывающего креветки. Все сначала уставились на Тяя, потом на Кетменя, но при виде последнего стало ясно, что это шутка. И вот тогда громыхнуло так, что Граф забеспокоился о потолке, как бы он не рухнул.

− Ох, Тяй, ну насмешил! Ох, скрыга, во загнул! − посыпалось со всех сторон.

А требуха стояла растерянная и как-то неуверенно хихикала, чокаясь со всеми подходящими. А ко­гда Тяй встал, раскланялся и собрался уходить, она тихо его спросила:

− Это правда?

Скрыга не ожидал такого поворота, похоже, ротан был прав, он смутился и лишь качнул головой. И вот теперь пришло время окончательно удивиться Тяю. На суровом обветренном лице требухи расправились мелкие морщинки, и по просоленной коже покатилась скупая слеза, прямо на потрескавшиеся губы. Она облизала их, вытерла глаза рукавом и благодарно погладила Тяя по руке.

− Спасибо тебе, − тихо добавила она.

Тяй как в тумане подошёл к своему столику, где нервно ёрзал ротан.

− Ну ты герой! − восхитился тот. − День точно необычный, я как-то сразу и не разобрал, когда увидел пёстрые облака с прожилинами.

− А что тут необычного? − спросил скрыга.

− Хм, − многозначительно вздёрнул брови ротан, − в кои-то веки ты совершил поступок?

− Хочешь сказать, это поступок?

− Уже сказал. Ведь требуха могла взять тебя в такой оборот, что потом даже сам Граф не откачал бы. М-да? Ухарский поступок, не похожий на тебя.

− Пусть будет так, но она меня ещё больше удивила. Ты был прав.

− А я всегда прав, − невозмутимо проговорил ротан, − подай лучше соли. Кстати, а в чём я был прав?

− Когда говорил о панцире и требухе, всё так и есть, ты проницателен.

− Я… − Пупырь закашлял, подавившись едой. − Ты хочешь сказать, что все эти небылицы, которые я присочинил на ходу, правда?! Что у них любовь-морковь и селёдка сверху?

− Ага, − Тяй невозмутимо взял ложку и принялся ковырять горячую кашу, с наслаждением разглядывая растерянного ротана.

− Дела… − только и смог тот произнести. В это время к ним подошёл нанимала Хтырьтебя. Он остановился перед их столом со своим зелёным бокалом, наполненным чем-то светящимся, и спросил:

− Позвольте присесть, уважаемые?

− Присаживайтесь, − кивнул Тяй.

− Вот спасибо, тем более у меня к вам есть один деловой разговор.

− Уж не нанимать ли ты нас собрался? − усмехнулся ротан.

− Не вас, − покачал пальцем нанимала, − а вашего уважаемого друга Тяя.

− Меня?! − удивился скрыга.

− Точно, сегодня пёстрые облака были не к добру, вечер удивлений продолжается, − ротан откинулся на спинку стула, и принялся постукивать вилкой о ладонь.

− Да я ни за что!

− Не торопитесь, любезный, − Хтырьтебя откинул полу своего плаща, − я понимаю, что ваш друг ротан не может, у него там всякие мыши, голуби и воробьи, то есть домашнее хозяйство, но вы свободный.

− Моё хозяйство попрошу не трогать!

− О, помилуйте, я в хорошем смысле, как о заботливом отце…

− Каком отце? − с угрозой поинтересовался Пупырь.

− Всех, з-з… жаждущих заботы и тепла, в переносном смысле, конечно.

− А, тогда сойдёт, а то вишь куда загнул.

− Итак, возвращаясь к нашему разговору, я хочу предложить вам небольшую работёнку. Так, на пару месяцев.

− Ничего себе работёнка! Да за этот срок уже зима начнётся, − не унимался ротан.

− Я понимаю, но оплата приличная, да ещё командировочные, приключения и всё остальное, что вам так сейчас необходимо.

− С какой это стати? − не понял Тяй.

− О, все наслышаны о вашей несчастной любви…

− Ты на что намекаешь, сизый потрох?!

− Только поймите меня правильно, − замахал руками нанимала, − я лишь хочу вам помочь. Если вы захотите, то перегоните бабочек данай на другой материк и обратно. Это удивительные создания, они необычно красивы, не пожалеете. Подумайте, завтра утром я буду в этом же трактире. − Хтырьтебя спешно поднялся, коротко поклонился и тут же исчез в дыму, откуда донёсся его голос: − Вам надо срочно сменить обстановку.

− Не, он точно рехнулся! − Пупырь вертел в руках вилку, изображая винт самолёта. В это время дверь распахнулась и на пороге появилась Мулоха со свои­ми подружками, лиловыми ведьма́чками с лохматых болот. Лягушатница повертела головой по сторонам и, увидев скрыгу и его друга, направилась прямо к ним.

− Нет, вы только на него поглядите, сидит аппетитно жуёт, а я голодная, как сухая вобла на заборе, − выпалила она во всеуслышание, подходя к столу.

− Плакали твои караси, − тихо произнёс Пупырь.

− Ух ты! Карасиков заказал. Наверное, всё-таки ждал меня, − увидела колдунья сковороду с карасями под сметаной и, милостиво улыбаясь, потянула её к себе, одновременно усаживаясь и кося глазками на своих подружек.

− А я надеялся провести чудесный вечер, − как-то неопределённо высказался Пупырь.

− Всё ещё впереди, − утешила его Головастик.

− Ты думаешь?

− Конечно, ведь он только начался.

− Для нас уже закончился, − сказал ротан, с деланным интересом поглядывая на своего друга. − Верно, Тяй?

− Вы что, собрались уходить? − строго спросила Мулоха Тяя.

− Ну, в общем, да, − расплывчато промычал скрыга.

− Нет, в тебе не осталось даже мыслимой крошки уважения к любящей тебя женщине. Как смеешь ты покидать её, не заказав ещё пива и жареных лягушек?

− В самом деле, как? − подхватил участливо Пупырь, не расставаясь с вилкою и тыча ею в сторону Тяя.

− Видишь, − не унималась Мулоха, − что друзья тебе говорят?

− Хорошо, хорошо, будут тебе и твоим подружкам лягушки и кружки, − скрыга начинал сер­диться.

− Вот и славно, − согласился с ней ротан, − только Тяй, видимо, забыл, что кредит в этом месте у него давно закрылся, а денег − тю-тю, нет.

− Как так! − возмутилась колдунья. − И после этого ты приглашаешь меня в трактир?

− А ты приглашал? − спросил ротан.

− Вроде нет, − промычал скрыга.

− Видишь, он уже в собственной памяти не уверен, забыл. Это ещё было в прошлогоденном месяце весны, − обсасывая голову карася, заявила ему колдунья.

− Дело табак, − вздохнул ротан, − стало быть, я уже наелся, пойду подышу свежим воздухом. Как ты, Тяй, не хочешь просвежиться?

− Он не хочет, − безапелляционно заявила Мулоха .

− Да нет, я, пожалуй, тоже пойду, у меня ещё столько дел, − сконфужено засобирался скрыга.

Когда они вышли на улицу, уже порядком стемнело. Первые звёзды появились на небосводе, и вскоре должна была взойти луна.

− А не пойти ли нам на озеро встретить луну? − ротан пытался как-то смягчить неприятную ситуацию, возникшую в трактире.

− Пойдём, − обречённо согласился скрыга.

Они повернули за трактир и, шагая по мягкой тропинке, усыпанной хвоёй сосен, направились в сторону лесного озера.

На следующий день скрыга сложил свой нехитрый скарб в небольшую котомку, сшитую из мешковины, и направился в сторону трактира. К ротану он решил не заходить, они на озере просидели далеко за полночь и вроде как всё обсудили, попрощались. Однако, подходя к питейному заведению, Тяй был удивлён, и надо сказать, что приятно удивлён, увидев ротана, который сидел недалеко от дверей и беспечно жевал жухлую травинку. Рядом с ним приплясывал нанимала Хтырьтебя, жестикулируя своими длинными руками. Полы его плаща, заляпанные болотной жижей, вспархивали крыльями большой неухоженной птицы, когда он принимался вышагивать из стороны в сторону. Скрыга так и не понял, о чём так возбуждённо говорил нанимала, потому что, увидев его, Хтырьтебя заулыбался, раскинул свои руки и нарочито весело высказался о погоде: − Не правда ли, какая великолепная сегодня погода? Скоро заморосит дождь, а там смотришь, и первые заморозки. А тебе всё нипочём, ты уже будешь на далёком материке нежиться с бабочками. Я тебе завидую.

− Так вот сам бы и поехал.

− Ох, Тяй, ты многого не знаешь. Я, до того как стать организатором, поработал простым погонщиком. Я изнутри знаю все трудности и прелести вашей будущей работы.

− Ага, только ты гонял мелких улиток с одного луга на другой, − услышали они тяжёлый бас требухи Китовый Ус. Она вышла из трактира и потянулась, счастливо улыбаясь и вдыхая свежий утренний воздух. − Привет, Тяй, здорово, Пупырь, ты чего такой грустный? Друга провожаешь? Ничего, не беспокойся, все когда-то начинают стоящие дела, а потом их за уши не оттянешь.

− Привет, Ус.

− Здорово, китобой, − хмуро произнёс ротан. − А грустный я не поэтому, просто как-то жалко пропускать осень.

− А зачем тебе пропускать осень? С какого айсберга? − изумилась требуха. − Ты же не кикимора болотная, не водяной, в спячку не впадаешь. Вся осень твоя.

− Всё правильно, только я с Тяем улетаю на погоняло.

− Кто? − Ус чуть не села от удивления.

− Ты? − не меньше поразился сам скрыга.

− Да, − скромно согласился ротан, − можете спросить его.

− Можете даже не спрашивать, − махнул рукой Хтырьтебя, − мы уже оформили все бумаги, так сказать, формальности позади. Кстати, Тяй, тебе тоже нужно подписать пару бумажонок.

− Мне тоже, − Тяй был настолько смущён, что не мог сдвинуться с места. И даже когда вышел панцирь Кетмень, поздоровался со всеми и, приобняв требуху (полностью её обнять вряд ли кому удалось бы), склонил голову на её широкий живот – это не произвело должного впечатления. А Ус светилась и ласково поглаживала голову своего возлюбленного.

− Как так? − не понимал Тяй происходящего.

− Да видишь ли, − растерянно начал говорить ротан, − я подумал, что тебе будет трудно одному, скучно.

− Что вы говорите?! − воскликнул нанимала. − Как можно скучать в окружении таких великолепных созданий, как порхающие цветы, они же бабочки.

− Не про то разговор, − обиделся ротан, − я имею в виду близких друзей. Без них трудно в таком мероприятии, как перегон бабочек. Вот я и подумал…

− И меня про это не спросив… − вздохнул Тяй.

− Ты не рад?

− В общем, конечно, рад, но как твоё хозяйство?

− Ничего, перетопчется, хотя на всякий случай я попросил Дуську присмотреть за ними.

− Интересный поворот, − задумался нанимала, − сова приглядывает за мышами и воробьями.

− А что тут интересного? – пожал плечами ротан и сурово посмотрел на Хтырьтебя.

− Нет, я просто подумал, что ведь совы ловят мышей, и всякое прочее…

− Ловят вне моего дома, а под крышей они очень даже дружны. И мне кажется, она их окружит материнской заботой.

− Я тоже с тобой согласен, − спешно согласился с ним нанимала, − иногда для расшалившихся мышей нужна материнская строгость.

− Что вы всё о мышах да совах, − требуха нежно отодвинулась от панциря и достала из-под фартука вязанные носки. − Это тебе, Тяюшка. А то, что Пупырь с тобой отправится в перегон, я не знала, поэтому у меня нет ему дорожного подарка, − она виновато развела руками.

− Подожди, дорогая, − сказал Кетмень, − у меня есть славные перчатки, в самый раз для перелётов.

− Ох, Кетмень, − потряс головой ротан, − ты уже требуху называешь «дорогая»?

− А что тут странного? − буркнул панцирь. – Она теперь моя невеста, мы решили зимой пожениться.

− Вот те раз! − Тяй почесал за ухом.

− Да, − игриво проговорила требуха, − и тебе, Тяюшка, большое спасибо за это. Открыл мне глаза.

− Вообще, это не я, а Пупырь увидел, что вы ­неравнодушны друг к другу.

− Неужели?! − всплеснула руками Ус. − Но ты же мне об этом сказал.

− Да, но первым был Пупырь, он у нас глазастый.

− Всё отлично, всё прекрасно, − затараторил нанимала, − я всех поздравляю, но, к сожалению, времени осталось в обрез. Пора улетать, сегодня отбывает последний недельный дирижабль, вам, друзья мои новоиспечённые погонщики, места уже забронированы, так что прощайтесь с молодожёнами – и в путь.

На Лысой поляне у старого дуба без вершины (когда-то молния посчитала его рост великоватым) пришвартовался дирижабль. Туда они шли, казалось, целую вечность. Суматохой, прощанием, советами, дружеским похлопыванием по спинам, просьбами, всхлипами был наполнен этот, в общем-то, короткий путь. Тяй надеялся тихо, без шума удалиться к своему месту назначения, но многие окружающие его жители и знакомцы узнали, что он стал погонщиком и отправляется в своё первое путешествие. Они выходили на дорогу, ведущую к поляне, чтобы попрощаться с ним, но, как выяснилось, ещё и с ротаном. Последнее обстоятельство привносило дополнительные охи, с оттенками удивления и восхищения, что также сказалось на скорости их продвижения. Когда до поляны оставалось не больше сотни метров, Хтырьтебя уже нервно заламывал руки, тёр свой и без того покрасневший нос, вскрикивал, постоянно говорил, чтобы народ не толпился на дороге, и, подпрыгивая, махал руками капитану дирижабля грейту Мистралю.

Дирижабль с ярко-оранжевыми буквами на гон- доле, которые с трудом читались – что-то типа «Альматрос», «Альбатрос» или, на худой конец, «Альбинос», – возвышался над поляной и лесом, как последний оплот нерушимости мира. И все, кто когда-либо видел этот ­чудовищный сплав техники и сумасшествия (попросту говоря – мысли), считали, что оно (он, она) носит гордое имя птицы «Альбатрос». Дирижабль носовой частью оболочки был прикреплён к мачте, а к гондоле был приставлен трап, у которого стоял капитан и с невозмутимостью айсберга взирал на происходящее, попыхивая папиросой. А когда разношёрстная компания провожающих подошла к трапу, капитан, не вытаскивая папиросы, процедил с мрачностью предстоящего шторма:

− Забронировано только два места, остальным нужно ждать следующего рейса.

− Так улетают только двое, − заискивая и хихикая, проговорил нанимала.

− Остальные провожающие, − хмуро подтвердил ротан.

− Тогда хватит рассусоливать, я уже на полминуты задержал отлёт, грузитесь.

Хор пожеланий и прощальных напутствий усилился до легкого рокота проходящего поезда (если его можно назвать легким). Ротан и скрыга выбрались из толпы и поднялись по трапу. За ними шествовал Мистраль, и как только они нырнули в дирижабль, он тут же захлопнул небольшую дверь, покрутил какой-то винт и уже дружелюбно сказал, указывая на пустующий пассажирский салон:

− Выбирайте любое место, наш «Альбинос» приветствует любых пассажиров в своём ненасытном брюхе.

− Так вы же сказали, что осталось только два места! − удивился ротан.

− Если забронировано два, то значит, имеется в наличии два, тут вам международная магистраль, поэтому строгость, дисциплина и никаких путаниц.

− Странно, − протянул ротан, − а я думал, что ваш летательный аппарат зовут «Альбатрос».

− Ещё чего! − фыркнул капитан.

− Ну не знаю, гордая птица и тому подобное…

− Не люблю птиц, они гадють на казённую обшивку, а здесь нужен порядок и споры неуместны.

− В самом деле, − быстро согласился Тяй, затем снял котомку и понёс её на вытянутых руках, выбирая удобное место.

Ротан повертел головой и, увидев, что передняя часть салона застеклена и перед ним открывается великолепная картина, сказал, что будет сидеть в первом ряду, чего желает и Тяю. Скрыга молча с ним согласился, развернулся и прошествовал к застеклённой части салона, где они разместились в удобных кожаных креслах. Грейт поднялся на вторую палубу, там размешался капитанский мостик. После несколько необычных звуков – скрипа, шуршания падающих тросов, неразборчивого говора наверху, глухих хлопков – они первоначально почувствовали ровную дрожь салона, затем заработали двигатели, а после услышали лёгкий свист запушенных винтов. Дирижабль медленно стал подниматься. Ротан и скрыга зачарованно смотрели на удаляющуюся землю, на пёструю толпу провожаю­щих, на плывущий лес, изгибы реки, на домики, уменьшающиеся на глазах. Дух захватывало от такого зрелища.

Вскоре они попали в плотную пелену облаков, и Тяй только тогда смог немного расслабиться и перевести дух. Он откинулся на спинку кресла и принялся осматривать салон дирижабля. Он заметил потёртости на лакированных поручнях, кожа кресел в некоторых местах полопалась, но была подшита заботливой рукой, плафоны осветителей были мутными. Несмотря на эти мелочи, вокруг них была идеальная чистота и ­порядок.

Через несколько минут после взлёта к ним в салон спустился мехлин, он весело посмотрел на пассажиров и представился:

− Меня зовут Зира, я старший помощник, а также стюард, штурман и кассир в одном лице. Всё, что вам будет нужно, я обеспечу в разумных пределах. На нашем толстяке, − он любовно похлопал обшивку салона, − есть практически всё, чтобы безбедно пробыть в автономке с месячишко.

− А зачем так много? − удивился ротан. − Нам было сказано, что мы долетим за неделю.

− Любая неделя может превратиться в месяц: вот попадём в какой-нибудь циклон и будем с ним бродить, пока не выберемся.

− Обрадовал, − угрюмо проронил Пупырь.

− А мне здесь нравится, − сказал Тяй и, блаженно улыбаясь, добавил: − Я готов месяц пробыть на борту замечательного толстяка.

− Свой человек! − расплылся от удовольствия Зира. − Вы не бойтесь, с нашим кэпом мы враз пройдём любые преграды. Он не любит опаздывать.

− А сколько вас на дирижабле?

− Трое: я, кэп Мистраль и кошка Блошка. Кстати, вы её не видели – наверное, опять пошла холодильник проверять. Представляете, в прошлый рейс я не заметил и случайно закрыл её в сосисочном отделении морозильника. Через пару часов мы её вытащили, к хвосту примёрзла связка сарделек, а последняя сосиска, которую она доедала, так и застряла у неё в глотке.

− Какой ужас! − поёжился ротан. −Что вы потом сделали?

− Ничего, в микроволновке всё растаяло, − весело пожал плечами мехлин, − сардельки с сосисками зажарили на гриле.

− А кошка?

− Что кошка? Жарить на гриле мы её не стали.

− Она погибла?

− Кто? Наша Блоха? Ха-ха, она день лежала, переваривала сосиски, а потом снова как новенькая просила добавки. Да, я пошёл в холодильную, могу принести вам вкусные напитки. У нас есть лимонад, три морса − клюквенный, брусничный, тыквенный, − соков целый букет, пива три сорта, вина четырнадцать сортов и старый виски − только для капитана.

− Эх, мне бы кружечку «Тёмного Джонни», пе­нистого, как прибой, − облизываясь, сказал ротан.

− Такой бурды не держим, могу предложить тёмного пива «Скарлетт».

− Погляди на них… − обиженно начал Пупырь, но быстро смирился. − Тащи, чего уж там.

− Я тоже попробую, − согласился Тяй.

Мехлин ушёл в конец салона, где скрылся за плюшевыми шторками. Скрыга блаженно вытянул ноги и принялся рассматривать облака: видимо, дирижабль набрал высоту и теперь они летели над ними. Кое-где открывались просветы, словно окна в чарующий новый мир. Под ними величественно лежали поля, темнели хвойные леса, забрызганные яркими пятнами желтеющей листвы тополей и берёз. Дороги пронизывали тонкими паутинками желто-зелёную массу леса, перекидывались через реки, петляли среди холмов. Мелкие озёра рассыпались словно бисер, а крупные лежали большими лужами, на краю которых изредка различались мелкие коробчонки домиков.

− Пожалте ваше пиво. − От голоса мехлина скрыга вздрогнул, задремавший ротан также вскинулся и мутным взглядом невыспавшегося носорога посмотрел на Зиру. А тот так радостно улыбался, так искренне радовался им, что у Тяя где-то внутри зазвучала музыка. Последнее время он редко испытывал такое блаженство, но сейчас…

− Хм, вполне приличное, − произнёс Пупырь, погружая свои губы в плотную пену, обхватив кружку двумя руками.

− Обрати внимание на цвет, − обрадовался мехлин, − видишь, оно слегка отдаёт солнцем, это всё от хмеля, который вырастили на холмах Пеналепа, самого хмельного места в мире.

Тяй осторожно взял кружку, подержал в руках холодную ручку, потрогал запотевший бок и лишь после этого потянулся к пиву.

− Хорошо, хорошо, − неожиданно заторопился Зира, − я не буду вам мешать, однако не забывайте, что через час у нас лёгкий обед в кают-компании. Так сказать, маленький банкет в честь новоприбывших гостей. Капитан приглашает, вход в центре салона, за алыми шторами, не заблудитесь. − Он лихо развернулся и, поднимаясь по лестнице, ведущей на капитанский мостик, прокричал: − Кэп, ваш виски!

− Славный малый, − улыбнулся скрыга, − и путешествие обещает быть забавным и приятным.

− Пока всё хорошо складывается, но что будет потом? − разглядывая пиво, с сомнением проговорил ротан.

− А ты не загадывай, лучше наслаждайся моментом, может, в самом деле другого такого не будет, − засмеялся Тяй.

− Зря веселишься, − поёжился Пупырь, но потом вдруг тоже засмеялся, − но пока всё отлично, будет что вспомнить.

Они замолчали, и скрыга погрузился в какую- то необычную дремоту. Он будто не спал и видел всё вокруг, слышал и даже ощущал запахи, но это было явно не в салоне летящего дирижабля. Ему казалось, что поля, как ковры, поднял беззвучный ветер, деревья выскочили из земли и закрутились среди кресел. Он слышал лёгкий шелест травы, чувствовал её простой запах, ему даже показалось, что мимо пролетел лохматый труженик шмель, но его жужжание было похоже на звук моторов дирижаб­ля. И тут он увидел, как ротан летает среди плавающих полей, как он размахивает руками, которые погружены в шерстистые крылья неизвестной конструкции. Он был таким счастливым, таким весёлым и беззаботным, что скрыга даже удивился − ведь надо же, таким он никогда не видел своего друга. С этой мыслью Тяй окончательно уснул.

Разбудил его ротан:

− Пора вставать, нас зовут в кают-компанию.

− Какую кают-компанию? − недоумевал скрыга, но реальность быстро стала восстанавливаться под ехидным взглядом Пупыря. Тяй вспомнил, что они уже не у себя в Нижней Балке, а неведомо куда летят на удивительной небесной машине, дирижабле по имени «Альбинос».

Тяй с трудом поднялся, ноги не хотели его слушаться – видимо, он долго проспал в одном положении. Да и голова как-то не очень соображала, казалось, что все уголки в его сознании завешены плюшевыми шторками, как в салоне дирижабля. Внутри пахло техническим мылом и ноющей тоской? Странно, может, это всё от высоты или… от пива. Они прошли на второй этаж по тесной алюминиевой лестнице, скрипучей и блескучей, где, опять-таки за плюшевыми шторками, открылся просторный зал кают-компании. В центре стоял большой овальный стол, вокруг выстроились строгие стулья. В дальней от них части каюты стояло несколько уютных столиков и кресел. По стенам были развешаны картины, изображавшие битвы с мифическими животными (главным героем, естественно, был дирижабль «Альбинос»), редкие сувениры – капитан любит называть их трофеями – чередовались с корабельной оснасткой наземных посудин, как то: колокол (он же рында), шпангоуты, обрывки верё­вок, блоки, компа́с (не забудьте правильно поставить ударение). В целом в кают-компании было приятно и для новичков очень даже забавно.

В каюту вбежал загадочно улыбающийся мехлин, он подскочил к колоколу и ударил несколько раз. Из-за дверей капитанского мостика раздался глубокий баритон Мистраля:

− Зира, склянки пробили на ужин, пора подавать.

− Так точно, кэп, − Зира встал по стойке смирно и отдал честь, − уже подаю, – и тут же скрылся за очередной шторкой, а через мгновение появился с громадным подносом. Хитро подмигивая пассажирам (то есть скрыге и ротану), Зира быстро расставил тарелки с едой, раскидал ложки, вилки, ножи и вновь скрылся за таинственной дверью. Не успели наши друзья разглядеть блюда, как мехлин вновь появился с еще большим подносом. Однако в этот раз он не стал расставлять тарелки, а лишь поставил рядом с каждым по бокалу и налил зеленоватую жидкость из стеклянного кувшина.

− Это апперитивчик, − мехлин причмокнул губами, − можете пить, кэп всё равно будет прикладываться только к своему напитку. − Затем развернулся и, не снимая полотенца с руки, прокричал в сторону капитанских дверей: − Кэп, всё готово, можете входить.

Неожиданно шторки раздвинулись и степенно по красной дорожке прошествовала… кошка. Ротан не успел описать своё отношение к происходящему, как шторки вновь взмахнули своими краями и в салоне появился капитан Мистраль собственной персоной. Он строго осмотрел сервировку стола, неопределённо хмыкнул, мимолётом глянул на выправку мехлина, затем подошёл к своему стулу, где уже сидела Блошка, наклонился над ней и жёстко спросил:

− Не соизволит ли любезная барышня занять место согласно судовому предписанию?

− Так точно, − пропищал мехлин, и скрыга вздрогнул – ему показалось, что именно кошка ему ответила.

− Тогда позвольте, − Мистраль взял кошку и аккуратно перенёс на соседний стул.

− Больно надо, − низким хриплым голосом сказала кошка. На этот раз ни у кого не возникло сомнений в том, что именно Блоха говорила. Усаживаясь, она добавила, обращаясь к мехлину:

− Мог бы не передразнивать, сама знаю.

− Если знаешь, то почему не следуешь правилам «Альбиноса».

− А кто их выдумал? − спросила она и поставила лапы на стол.

− Они созданы поколениями капитанов! − величественно заявил Мистраль. – И окроплены не одной пинтой крови с ромом!

− Вот именно! – с готовностью подхватил мехлин.

− Довольно морить наших уважаемых гостей, можно сказать пассажиров, пустой болтовнёй вздорной кошки. Приступим к трапезе. А прежде позвольте поднять этот скромный бокал за ваше здоровье, дорогие пассажиры. Надеюсь, вам понравится на нашем судне, − грейт поднял бокал над головой.

− Ура! − крикнул мехлин, но как-то тихо, хотя и торжественно.

− Весьма, − невозмутимо сказал капитан, также невозмутимо опрокинул толстобрюхий бокал, потом вздохнул и придвинул к себе тарелку с ухой.

Разговор как-то не клеился, возможно, виной тому замечательная кухня (хотя как она может быть виновата?) или неразговорчивость капитана. На любые вопросы он отвечал односложно, но, прежде чем произнести очередное «угу», «ага», «отсвистать всех» или «рад», пыхтел, водил языком за щекой, при этом косил глазом куда-то внутрь себя (возможно, искал кариес), потом вздыхал и выдавал что-нибудь короткое, но содержательное. В целом ужин удался. После чая с рассыпчатым бисквитом ротан и скрыга, отяжелённые пищей, спустились к себе в пассажирский салон. Мехлин тут же по­явился и расправил им кресла так, что они разложились в две удобные кровати.

− Вот это смак! − потрясённо проговорил ротан, укладываясь в кровать и закрываясь большим лёгким, но очень тёплым пуховым одеялом. Прикрыв глаза, он спросил скрыгу: − Тяй, ты не знаешь, может, мы умерли и находимся в раю?

− Точно ответить не могу, − сказал скрыга.

− Ничего подобного, − прозвучал хриплый голос кошки, − в раю на каждом углу висят сосиски и реки наполнены парным молоком, а в озёрах из сливок плескаются жареные караси.

− Откуда знаешь? − удивился ротан.

− Сама видела.

− Это когда же?

− В морозильнике, когда засыпаешь, не то ещё увидишь.

− А, понятно.

− Ничего тебе не понятно, − сказала кошка, после этого прыгнула на кровать к ротану и добавила: − Мог бы подвинуться, ишь распластался как черепаха на помоле.

− Каком помоле? − изумился Пупырь, невольно отодвигаясь на край кровати.

− На морском.

− Тогда на моле.

− «Моле» пишется через букву «р», − сворачиваясь в клубок, проговорила кошка.

− Вот как с ней спорить? − обречённо спросил ротан, завернулся в одеяло и засопел.

Скрыга долго не мог уснуть. Он наслаждался ­уютом, покоем, слушал ровный гул двигателей и потихоньку заснул. В этот раз он не успел досмотреть свой сон, как проснулся от неожиданного грохота. Скрыга сел, огляделся, вроде всё было неизменным, в салоне слабо горели светильники, ротан и кошка спали, но что-то же прогремело? И тут он увидел, что плюшевые шторки раскачиваются, дирижабль мотало. Он почти не слышал звука моторов, за окном гудело, шумело и дождь бил по обшивке. Так вот в чём дело − они попали в дождь. Тут же ­сверкнула молния, и сразу же так громыхнуло, что задрожал слабый свет. Скрыге показалось, что весь мир вокруг потяжелел и основательность корабля была мнимой. Весь дирижабль наполнился отчаянными звуками старого корабля, скрипом, скрежетом и дрожью стенок, а периодическое чихание двигателей звучало как просьба о помощи. Тяю стало страшно, и он, как в детстве, накрылся с головой одеялом. Неожиданно с хлопком открылось окно, и в пассажирский салон хлынул холодный воздух с беспорядочными брызгами дождя. Тяй уже собирался встать, как в окно влетела лохматая грязная тряпка и тяжёлым комком рухнула среди кресел. Скрыга вскочил, поёжился и подбежал к открытому окну, его окатило водой, а когда он взялся за фрамугу, полыхнула молния. Резкий гром ударил по барабанным перепонкам, и Тяй на какое- то время потерял слух. Он никак не мог совладать с защёлкой и, видимо, так и простоял бы всю ночь, удерживая окно, если бы не подоспевший мехлин. Тот быстро дёрнул на себя замок, после чего сильно ударил по окну, оно тут же закрылось. В салоне стало тихо, струи дождя беспощадно били в дирижабль, и его раскачивало как корабль в шторм. Не­ожиданно дождь прекратился и ветер сник, но тут же снова ударила молния и двигатели резко остановились. Тишина наполнила всё вокруг и иллюминаторы стали наполняться зеленоватым светом. Тяй невольно прислонился к стеклу и увидел, что все конструкции дирижабля светятся. Неровный зеленовато-синий свет мерцал на тросах, отсвечивал на крепёжных болтах и мерцающей волной окатывал корпус одного из двигателей. Тяй не мог отвести взгляда от такой фантастической картины.

− Огни танцующего Вальмана, − слова мехлина прозвучали так резко, что скрыга вздрогнул. − ­Кое-кто его считает святым, а по мне, обычный пьяница, разливший священный напиток-патоку, вот она и налипает на корабли, особенно после молний. Теперь установится хорошая погода.

− А что с двигателями, они сломались? − обеспокоено спросил скрыга.

− Наверное, грозой пробило обмотку, но ничего, пока поболтаемся на ветру, а там и починим, не впервой.

− А капитан знает о поломке?

− Вот ещё, он, как только началась гроза, пошёл спать, всё по расписанию, его никакие передряги не свернут от графика. Да и в самом деле, ничего необычного не стряслось, − пожал плечами Зира. − Ложитесь и вы, завтра по светлому разберёмся.

Скрыга устало опустился в ближайшее кресло и, повернувшись в сторону ротана, к своему удивлению, увидел, что тот так и спит с кошкой.

− Вот надо же, − только и смог он прошептать. Потом поднялся и поплёлся к своей кровати, но не успел он к ней подойти, как почувствовал, что кто-то смотрит на него. Тяй никогда не мог объяснить, почему он чувствовал чужой взгляд. Когда на него кто-то пристально смотрел, он всегда ощущал неловкость, будто его уличили в чём-то ­неприличном. Вот и сейчас было такое ощущение, что он стащил в булочной старый засохший кекс и стоит в недо­умении, зачем ему этот сладкий сухарь, не говоря уже о скверном поступке, совершённом им, но не по своей воле. Скрыга поёжился, посмотрел по сторонам, но так ничего и не заметил. Он уже собрался идти дальше, как увидел развязанный шнурок на своём ботинке, наклонился, чтобы завязать его, и буквально упёрся взглядом в два испуганных глаза, блестящих под креслом. Тяй медленно поднялся, немного постоял и вновь опустился на корточки, теперь глаза не только блестели, но ещё и судорожно бегали из стороны в сторону. Под взглядом Тяя они остановились, и хриплый голос спросил его:

− Воды не найдётся?

− Сейчас, − поспешил Тяй и облизнул пересохшие губы, он тоже неожиданно захотел пить. − Минутку подождите – кажется, в шкафу есть минеральная вода.

− Пойдёт, − согласились два глаза, − но только быстро, а то пересохну и буду как прошлогодний пряник без начинки.

− Не торопитесь, сидите спокойно, − зачем-то сказал скрыга, поднялся и как сомнамбула побрёл за минеральной водой. Он подошёл к шкафу, с трудом открыл его створки и долго копался, пока не увидел пластиковые бутылки. Найти стакан ему не удалось, и он решил отнести бутылку с водой. Подойдя к креслу и заглянув под него, Тяй не увидел глаза незнакомца и уже подумал, что молния наслала на него всякие видения, как услышал хриплый голос, но уже из-под другого кресла: − Я не там, ты что, своей памятью не владеешь?

− А? − завертел головой скрыга.

− Смотри налево и вниз, − строго приказал голос.

Скрыга ещё немного повертелся под шипящие замечания неизвестных глаз и наконец вновь их увидел. Он подошёл к креслу и сунул под него бутылку с водой.

− А что, стакана не было?

− Знаете, милейший, − внезапно вскипел Тяй, − я вам не стюард и не намерен обслуживать наглецов.

− Это хорошо, что не стюард, − заметил хриплый голос. − Кстати, вы его не видели?

− Кого?

− Стюарда.

− Видел, но он ушёл и будет только утром. Позвать?

− Ни в коем случае, − испуганно засуетился голос, и его хрипота испарилась как прошлогодний снег.

− Если не хотите, чтобы я его позвал, то, по крайней мере, могли бы показаться, а то как-то слишком занятно разговаривать с призраками, рождёнными молниями.

− Я не призрак, − сказал голос, потом закряхтел, и из-под кресла вылез грязный попугай с обгоревшим хвостом. Он поднялся, взял бутылку и вылил в тарелку, после чего опустил клюв в воду. Тяй невольно посмотрел на спящего ротана, но тот даже бровью не повёл, настолько был поглощён просмотром очередной серии снов. А попугай оторвался от воды и, пытаясь изобразить изысканные манеры, поклонился Тяю. Затем дёрнул головой, словно стряхивая остатки сна, вежливо, но с достоинством произнёс: − Я тебе премного благодарен, о достойный из самаритян, ты не дал погибнуть путнику в безводной пустыне.

− Я бы не сказал, что она такая уж безводная. Только что прошёл сильнейший ливень, полдирижабля водой залило.

− Это не вода, а светопреставление. Знаете, мне так засветило молнией, что даже под потоком воды загорелся мой чудесный хвост. А вы даже не можете себе представить, что мой хвост – это достояние королевства.

− Неужели?! И какое же королевство осталось без столь ценного хвоста?

− Зря смеётесь. Когда узнаете о ценности моих перьев, особенно хвостовых, будете гордиться и рассказывать всем, какую услугу я вам оказал, приняв из ваших рук воду.

− Вот это поворот! − изумился Тяй и сел в кресло. − А можно поподробнее с этого места, вдруг я забуду.

− Пожалуйста, − невозмутимо пожал плечами попугай, − но прежде позвольте представиться. Попугай Джухли-Мухли Четырнадцатый, Пурпурный, царских кровей поставщик нежных пёрышек к опахалам, − он склонил голову и слегка скосил глаз на Тяя, оценивая произведённое на него впечатление, но, заметив, что скрыга невозмутимо восседает в кресле, вскинулся и с возмущением спросил: − Вы что, не слышали моё известное в широких кругах имя?! Вам не приходилось бывать при королевских и султанских дворах?

− Нет, − мрачно сказал скрыга. Этот пернатый начинал действовать ему на нервы.

− Ну и зря, − смирился попугай, − хотя знаете, может, даже и хорошо, что вы не придворный. Они такие зануды. Я столько наслушался всяких наставлений, что в мои годы – а хочу вам сказать, что прожил не меньше ста лет – я решил покинуть двор и отправиться в путешествие по странам и весям. Вы мне понравились с первого взгляда, поэтому не сочтите за грубость: а как вас зовут и куда вы следуете?

− Я скрыга по имени Тяй из Королевства пустых банок, округ Нижняя Балка.

− Очень рад знакомству.

− А следуем мы на Суханатру принимать стаю бабочек данай, нам нужно их препроводить через океан в далёкую страну Ахруку.

− Удивительно! − воскликнул попугай. − А можно мне присоединиться к вашей компании?

− Я, конечно, не против, но не знаю, как отнесётся к этой затее мой друг ротан.

− Это который спит в обнимку с кошкой?

− В некотором роде да.

− Почему в некотором? Вы сомневаетесь, что он друг?

− Нет, я не уверен, что он спит в обнимку с кош­кой, она ведь примостилась у него в ногах.

− Ах да, но это мелочи. Вы думаете, он не согласится с вашим предложением принять меня в компанию?

− С моим предложением?

− Естественно, ведь вы же расскажете про меня восхитительную историю и предложите ему взять меня с собой. Если я ошибся, поправьте меня.

− Я совсем запутался. Хорошо, пусть будет по- вашему, надо ложиться спать, я скоро свалюсь.

− Разделяю ваше мнение. Да, а как называется сей летательный аппарат и кто его капитан?

− Это дирижабль «Альбинос», выполняющий международный рейс. Капитан – грейт Мистраль, стюард мехлин Зира и кошка Блошка.

− О боги, неужели это тот самый капитан, который терпеть не может присутствия птиц?

− Вероятно, это он, так как давеча капитан как-то резко высказался по поводу альбатроса.

− Тогда точно он! Я пропал. Надеюсь, до ближайшей посадки вы не выдадите меня.

− Почему вы так боитесь, ведь вы потерпели крушение? Неужели капитан настолько бессердечен, что позволит вам погибнуть в пучине непогоды.

− Элементарно! − с возмущением заключил Джухли-Мухли. − Он заявит мне, что как я тут появился, так и должен покинуть корабль, а у меня сил осталось только допить минералку.

− Не думаю, он настоящий капитан.

− Вот именно, что настоящий! Капитаны дирижаблей считают, что птицы на их кораблях плохая примета. Поэтому стараются их не брать или освобождаются при удобном случае. А такие случаи обязательно возникнут, причём сразу, как только откроется окно, а оно обязательно откроется, поверьте мне.

− Не может быть!

− Может! С этого «Альбиноса» меня самым мерзким образом уже трижды выкидывали из фор­точки.

− Вот это да! − почесал в затылке скрыга. − Хорошо, постараемся скрыть ваше присутствие.

− Отлично! Я всегда верил в тебя как в настоящего друга. Мы ведь можем перейти на ты? − насупился попугай.

− Конечно, можем, но…

− Великолепно, пора спать. Вы к себе в кроватку, а я по старинке под креслом расположусь. И можете не беспокоиться, я не требователен, сухой тёплый пол, пусть и без подстилки, для меня что для вас перина.

− Кто бы сомневался, − вздохнул сркыга и пошёл к своей кровати.

− Спокойной ночи! − торжественно произнёс попугай.

− Спокойной, − согласился Тяй и лёг в постель. Он подумал, что такой поток событий напрочь отбил ему сон. Сегодня, нет, наверное, уже вчера, он был ещё у себя дома, в скромной хибарке среди кривых ив, но в какие-то неполные сутки произошло столько, что вряд ли смогло бы уместиться в жизни обычного скрыги, скромного труженика, домоседа и примерного семьянина. Впрочем, последние характеристики явно не относились к Тяю. Хотя его тянуло к очагу, к тихому потрескиванию дров в камине, к возне ребятишек, но теперь даже эти мечты не приходили к нему, он оттолкнулся от обычного, перевернул страницу жизни, теперь не знает, что его ждёт в будущем. И, как ни странно, скрыга не хотел знать об этом. Он пытался посмотреть со стороны на летящий в ночи небесный аппарат под славным именем «Альбинос», представить себе, как проносятся под ним поля, леса, горные массивы, бредущие стада неутомимых слонов, тихие воды рек со спящими крокодилами, жаркие саванны с жующими антилопами, и у него захватывало дух. Невероятная встреча с попугаем представлялась как первый контакт с ночным инопланетным существом иных цивилизаций. От последнего обстоятельства у скрыги в груди потеплело: видимо, предстоящая слава разливалась тёплым молоком по телу, и он тихо погрузился в сон. Проснулся скрыга от дикого пронзительного визга кошки Блошки. Она прыгала по спинкам кресел и мерзко кричала:

− Заяц на борту! Проникновение воров в морозильник! Спасайте сосиски и ветчину от излишнего употребления! Сушите вёсла и портянки, высаживаемся на берег!

Скрыга вскочил, увидел остолбеневшего ротана и мехлина. Последний держал в руках швабру, словно древневековый рыцарь копьё. На крики и визг кошки в пассажирский салон внёс своё капитанское тело Мистраль. Он хмуро оглядел участников событий и угрюмо спросил:

− Зачем столько воплей и пыли? Двигатели мы уже почти починили, осталось за малым – запустить их. Не стоит паниковать, у нас такой запас прочности, что мы можем непрерывно купаться в молниях и ливнях.

− Какие ливни?! − вновь завизжала кошка. − Посмотрите под кресло, к нам пожаловал очередной безбилетный проныра.

− Где? Под каким креслом? − засуетился мехлин, размахивая шваброй, а капитан ещё больше нахмурился и достал папиросы из кармана кителя.

− Вот под этим! − Блоха торжественно уселась на спинку кресла. − Мне кажется, он уже побывал в холодильнике, приложился к неприкасаемому запасу мяса и рыбы, выпил остатки молока и сливок.

− Ничего подобного! − возмутился попугай Джухли-Мухли, высовываясь из-за ножки кресла. − Я не ем мясного, не пью молочного, и с какой стати мне тащиться в ваш морозильник, забодай его коза!

− Так тут ещё и коза есть?! − изумился мехлин, испуганно озираясь по сторонам.

− Какая коза? − попугай, поняв, что ему не избежать трудного разговора, вылез на свет. − Если у вас есть ещё и это травоядное создание, то я тут ни при чём!

− О, старый знакомый! − прищурился капитан (как потом понял скрыга, этот капитанский прищур ничего хорошего не предвещал) и нервно закурил.

− Капитан, только умоляю, без оперативных вмешательств, я не по своей воле влетел на ваш чудесненький корабль. Молнией надуло.

− Как надуло, так и сдуло! Старший помощник Зира!

− Я здесь, вашество капитанское!

− За борт псису, и смотрите, чтобы она не нагадила по пути.

− Есть! − мехлин направил швабру на попугая.

− Попрошу без грубостей! − важно ответил Джухли-Мухли, встряхнув хвостом. − Мы, то есть я, никогда не позволял себе птичьих вольностей, так что ваши грязные намёки оставьте при себе.

− Он мне ещё и грубит! − капитан с глубокомысленным видом вытащил потухшую папиросу изо рта и указал ею на брюхо попугая.

− Что вы себе позволяете?! − закричал от не­ожиданности попугай. − Прекратить безобразия! Брандсбойтеры на верхнюю палубу, пожар в машинном отделении! Всех переплавить на алюминиевые миски!

Мехлин стушевался и оторопело попятился. Кошка бросилась под кресло, а капитан, посмотрев себе за плечо, строго спросил:

− Какой пожар? Всё промокло до последней нитки, захочешь – не загорится.

− Это я так, для острастки слишком ретивых, − поёжился Джухли-Мухли.

− Тогда ладно, − смирился капитан, − за борт будешь прыгать через дверь или, как обычно, форточкой транспортируешься?

− Постойте, капитан! − возмутился скрыга. − Я свидетель. Когда ударила молния и сильный ветер открыл окно…

− Иллюминатор, − поправил его Мистраль.

− Открыл иллюминатор, − продолжил Тяй, − в него влетел несчастный птиц, он же попугай голубых кровей Джухли-Мухли.

− Поставщик нежных пёрышек для высокопоставленных особ, − спешно добавил попугай, гордо взъерошившись.

− Вот именно. Можно сказать, что наш попугай…

− Так он ваш? − с напором спросил капитан, и теперь конец его потухшей папиросы был направлен в сторону скрыги.

− Нет, это так, к слову пришлось. Вы меня перебили, капитан. О чём это я? А, да! Так вот, он потерпел крушение.

− К чему вы гнёте, пассажир экономкласса?! − взъярился Мистраль и сильно затянулся.

− А к тому, что нельзя оставлять потерпевших крушение на произвол судьбы! Так прописано во всех мировых правилах судовождения на воздушных и водных морях.

− Знаток нашёлся! − Капитан от дыма закашлял.

− А разве не так?! − поддержал своего друга ротан. − Порядок прежде всего, вы же не раз нам об этом говорили.

− Говорил, поэтому требую изъять псису за борт, они гадють на голову!

− Капитан, если у вас был несчастный случай в жизни…

− И не один раз, − поддакнул мехлин, но Ми­страль на него так посмотрел, что Зира неопределённо почесал спину концом швабры в предвкушении взбучки.

− В любом случае, − скрыга напирал на капитана, почувствовав, что тот уже дал слабину, − вы не вправе оставлять на произвол судьбы любого нуждающегося после крушения.

− Хорошо, будь по-вашему, − вдруг согласился капитан, − но только эта псиса нигде не должна шнырять, только в пассажирском отсеке. А как прибудем к ближайшей стоянке, мы от него освободимся.

− Ура капитану, покорителю пространств, от пупа и до середины! − радостно завопил Джухли-Мухли.

Мистраль в сердцах махнул рукой и гаркнул на мехлина:

− Запустить двигатели, рассчитать местоположение, драить палубу!

− Есть! − Зира вытянулся и положил швабру на плечо, будто винтовку.

− И не забудь приготовить завтрак, − добавила кошка, неожиданно появившись на очередной спинке кресла.

− Обязательно! − замотал головой мехлин.

− То-то же, − цыкнул капитан и твёрдым шагом направился к себе на мостик.

− До меня не совсем дошли ваши разговоры, − попугай растерянно почёсывался, − прыгать через форточку или в открытый иллюминатор?

− Ты остаёшься, − сказал скрыга.

− Правда?

− Ох, куриная голова, − вздохнул ротан, − только тебе нельзя будет покидать пассажирский салон.

− Ура! − подпрыгнул Джухли-Мухли. − Свободу вольным птицам! Долой золотые клетки!

− Я не понял, − прервал его Пупырь, − ты желаешь отправиться в свободный полёт?

− Нет.

− Тогда зачем столько криков о свободе? Тебя заперли в этой коробке с креслами до ближайшей станции.

− Я понял, − встряхнулся попугай и вновь заблажил: − Слава покорителям воздушных пространств! Достойный отпор их великодушию! Не порвать связи пространства и времени!

− Какая у него чехарда в голове, − обречённо сказал ротан.

− Где же он этого набрался?

− Обучен, воспитан, трудные годы юношества, дворцовый этикет и прочие милые штучки. Наши короли и султаны обожают громогласные лозунги в их честь. Вот, например: «Не сотрётся борода нашего повелителя! Не пропадут даром труды его великолепного палача! Долой придворных мерзавцев, даром пожирающих королевское печенье!»

− Ой, хватит, хватит, хватит, − замахал руками Тяй, − ещё немного, и я сам открою форточку.

− Зачем? − встревожился попугай, вобрал голову в плечи, покосившись на иллюминаторы.

− Проветрить помещение, − зло проговорил ротан.

В это время к ним зашёл мехлин с подносом, на котором причудливой горкой были сложены печенье, сыр, орехи, фрукты, а также стоял чайник, молочник и кофейник. Зира ловким движением руки открыл столик, вмонтированный в стенку, поставил поднос и, очаровательно улыбаясь, оповестил всех:

− Ваш завтрак, господа. Приношу извинения, что подал не в кают-компании. Сами знаете, руководство запретило птичьим отпрыскам присутствовать в других помещениях, но коль уж его кормить, то я подумал, что будет справедливо, если вы разделите с ним его участь, то есть завтрак. Вы же за него поручились.

− Теперь будем страдать из-за проявленного великодушия, − вздохнул ротан.

− Это ваш выбор, − всё так же улыбаясь, сказал Зира.

− А какая разница, где есть? − пожал плечами скрыга.

− Я полностью разделяю ваше мнение, − высокопарный блеск в глазах попугая ещё не потух, и он вновь набрал в грудь воздуха, чтобы выдать очередные лозунги.

Но ротан поднял руки и спешно с ним согласился:

− Я со всем согласен, приступим к завтраку.

− Вот и отлично, − слегка поклонился Зира. − Если я буду нужен, то жмите вот эти красные кнопки, они над креслами.

− Что, все сразу?

− Нет, достаточно одной, но можно любую, − мехлин щёлкнул каблуками, поклонился и лёгким шагом устремился к себе в каюту.

Ротан поднял салфетку над подносом, и его настроение сразу улучшилось на несколько бокалов по шкале Фрихтера:

− Если бы мне давали такой завтрак, то я согласен питаться даже на улице под дождём, уж не говоря про компанию с сумасшедшим попугаем.

− Постарайтесь сдерживать свои эмоции, − попугай заглядывал ему за плечо. − Хотя я полностью с вами согласен, в сервировке наш мехлин может переплюнуть королевских стряпчих.

− Оставьте ваши дворцовые замашки, − сказал ротан, наливая из кофейника душистый кофе.

− А я хочу вам заметить, − неожиданно прозвучал голос кошки, − что любой рацион у нас на корабле рассчитывается с учётом наличия животных на борту.

− Хватит вам препираться, − добродушно проговорил Тяй, − тут еды достаточно, чтобы зоопарк прокормить. Тебе ветчину или сыр?

− И сосиску тоже, − муркнула кошка, потираясь о штанину скрыги, − и не забудьте молока плеснуть, хотя лучше сливок. Зира обязательно помнит обо мне.

Скрыга налил молока в блюдечко, поставил рядом с кошкой и заодно выложил аппетитной горкой ветчину, сыр и сосиску. Сам же взял листок салата, сложил его с копчёным угрём и положил на хрустящий хлебец, затем взял чашку кофе с молоком и подошёл к стеклу иллюминатора.

− Какой прекрасный вид открывается, я так ещё ни разу не завтракал в своей жизни.

− Всё преходяще, − неопределённо поддержал его попугай.

− Именно, − согласился ротан, − поэтому так жалко, что подобные минуты бывают редко.

− Зато вы можете оценить их прелесть, − смачно откусывая кусок бутерброда, сказал Тяй. – Вот стоишь и смотришь вдаль, а на горизонте появляется ещё один дирижабль, а в нём, наверное, тоже завтракают.

− Ох, и разыгралась твоя фантазия, − довольно пережёвывая ветчину, произнес Пупырь.

− Да какая это фантазия. Вон, смотрите, летит нам навстречу дирижабль, почти такой же, как наш, только чёрный, с какими-то белыми пятнами на шаре.

− Какой шар, какие белые пятна? – Пупырь ворчливо копался на подносе с едой.

− В самом деле, о чём ты толкуешь, коллега? – блаженно заталкивая в клюв кусок банана, проронил Джухли-Мухли.

− Прежде чем говорить всякие глупости, посмотрите в окно.

− В иллюминатор, тебе же капитан говорил, − голосом наставника поправил его попугай.

− Вы посмотрите наконец! – возмутился скрыга. – Он уже совсем рядом.

− Кто рядом? – попугай решил оторваться от своего занятия, но то, что он увидел за бортом, буквально обездвижело его. – Какой ужас! Это же пираты!

− Пираты?! – Блоха запрыгнула на кресло. – Точно они, только у них чёрный дирижабль, да ещё с нарисованными костями. Какая мерзость!

− Караул! Пираты! Спасайся кто может! – завопил попугай.

В салон тут же ввалился Зира и, заикаясь, сказал: − Нам кр-ран-нты! Мы си-сильно сбилися-ся с пути и, кажется, попали в темную область, где промышляют пи-пираты. Товсь к спешной эвакуации-и-и!

− Поздно, − мрачно сказал ротан, − смотрите, они уже выбросили какие-то присоски на верёвках, и очень успешно.

С чёрного дирижабля, на гондоле которого были нарисованы череп и перекрестие костей, а также весёлое название «Розовая килька», были выброшены верёвки с присосками. Они зацепили «Альбиноса», как осьминог свою жертву, и быстро притягивали его к себе. В широких дверях чёрной гондолы столпились пираты с явным намерением посетить международный транспорт и поделиться новостями с командой и пассажирами. Под скрежет такелажа двух дирижаблей и крики команды пиратского корабля в пассажирский салон спустился невозмутимый грейт Мистраль с дымящейся папиросой. Он тяжело вздохнул и, не вынимая папиросы, процедил:

− Я же говорил, что псиса не к добру. Вот накаркала, теперь будем мыкаться с этой рванью.

− Вы сами сбились с пути, я тут ни при чём! – возмутился Джухли-Мухли.

− Поздно об этом говорить, сохраняйте спокойствие и выдержку. − Капитан махнул рукой и, вытащив папиросу, ткнул ею в первого влетевшего пирата, который выбил стекло иллюминатора. Пират закричал и завертелся как юла на полу, за ним тут же влетели ещё двое, которых огрел шваброй Зира, а ротан попытался их пнуть, но следующий пират громадного роста рухнул на него и придавил к полу. За ними тут же влетели ещё несколько пиратов, и дирижабль «Альбинос» был захвачен. Скрыгу схватил за горло пират с пёстрой повязкой на глазу, а на капитана и мехлина были направлены пистолеты других пиратов. Кошка вскочила на соседний шкаф и там притаилась, а бледный ротан лежал на полу, раскинув руки, и бессмысленно смотрел на потолок. Долго ему не дали полежать: громила, который рухнул на него, поднял ротана одной рукой, встряхнул и поставил рядом с капитаном Мистралем. Попугай куда-то подевался. С пиратского дирижабля по шатаюшейся верёвочной лестнице перебрался ещё один пират, аккуратно причёсанный и, в отличие от остальных, в строгом выглаженном костюме и при бабочке – видимо, доктор или командир (а может, и то и другое в одном одеянии). Он вошёл в салон и, брезгливо отряхиваясь, обиженно проворчал:

− Ох, опять этот мусор. Матрос Гнива, ты должен прибрать на этой посудине, а то как мы будем праздновать победу?

− Слушаюсь! – вытянулся сухой, как килевая мачта, пират.

− А зачем нам тут праздновать, когда у нас своя лахудра чудесная? – спросил одноглазый.

− А как же провиант и прочие напитки? – развёл руками предводитель.

− Мы влёт всё перетащим к себе, − гаркнул громила, − нам у себя привычнее, так что, кэп, давай без заморочек!

− Хорошо, пусть будет по-вашему, − ворчиливо согласился капитан пиратов, но тут он увидел кошку Блошку на шкафе и радостно предложил: − А вот кошку съедим, но прежде зажарим!

− Поцелуй меня за хвост, − зло сказала Блоха, внезапно прыгнула и вцепилась в его лицо. Предводитель взвыл и рухнул на пол, а кошка отпрыгнула от него, изогнула спину и, прошипев на прощание, сиганула в разбитый иллюминатор. Зира рванулся за ней, но громила схватил его за талию и поднял над головой.

Мехлин непрерывно причитал:

− Блошка, моя Блошка, она разбилась!

− Как бы не так, − пробурчал Мистраль, но его услы­шал только скрыга.

− И почему не понимают моих шуток? − Предводитель пиратов сидел на полу и растирал ладонью расцарапанную щёку. − Кстати, почему «за хвост», ведь нужно целовать под хвост?

− Вам видней, комадор, − прорычал громила.

− Что видней?

− Куда целовать.

− Ох и тупой же ты. Всех пленных…

− За борт? – обрадовался громила.

− Нет, − поморщился предводитель, − в кладовку, потом попробуем обменять у людоедов на мыло.

− Хе-хе, здорово! А они из них сделают паштет.

− Как в кладовку? − встрял кривоглазый. − Там столько выпивки и жратвы, нам на месяц хватит. А если их туда поместить, они продукты попортят, как портовые крысы.

− За крыс ты ответишь отдельно, − мрачно проговорил капитан Мистраль.

− Тогда в шкаф! − Капитан пиратов поднялся и поправил свой смокинг.

− Там тесно, − нагло заявил ротан.

− В тесноте, да не в обиде. Можно, конечно, обойтись и без мыла, тогда за борт, − мило улыбнулся предводитель.

− А по мне их лучше за борт, − рассердился громила и схватил за шиворот ротана. − И вообще, я не пойму, зачем мыться?

− Э, полегче! − возмутился Пупырь. – Ох и вони от тебя, лучше уж точно за борт, чем с такими протухшими потрохами рядом быть.

− Поговори мне! Полетишь как пушинка, люблю самолётики пускать, − умилился громила. – Разреши, кэп, ну хоть этого прыща запустить, порадуй команду!

− Не стоит торопиться, − махнул рукой предводитель, − пусть промаринуются в шкафу, мы с мылом ещё и верёвок выменяем у каннибалов.

− Как скажешь, коммодор, − расстроился громила и гулким стуком поставил ротана на пол… головой вниз. Когда он опустил руки, Пупырь с грохотом рухнул, вызвав хохот у пиратской команды.

− Отольются кошке мышкины слёзки, − потирая ушибленную голову, сказал ротан.

− Хватит болтать, − предводитель поправил смокинг и, сжав губы, строго посмотрел на пленников, − пора их упаковывать. Я возвращаюсь на нашу кильку. Начинайте перегрузку, первоначально жратву, а то я не ел целую неделю.

− Обижаете, кэп, − воскликнул громила, − сегодня утром я вам самолично приготовил сапогетти.

− Не напоминай мне, аристократу в двадцатом поколении, об этой гадости, − он притянул за пряжку ремня к себе громилу и посмотрел своими чистыми голубыми глазами, полными беспощадной злости и презрения, − твои спагетти больше походили на шнурки с ботинок.

− Почему походили? – недоумённо спросил громила. − Это и были шнурки, из чистой свинячьей кожи, с моих ботинок.

− Только не говори, что ты их не мыл!

− В таких глупостях меня ещё никто не уличал.

− О-о-от… − задохнулся от возмущения капитан пиратов под сдавленное хихиканье команды. Предводитель плотно сжал свои тонкие губы, скривился и неожиданно заорал высоким фальцетом: − Выполняйте приказ, на мыло к каннибалам отправлю! Без выходного пособия!

После столь недвусмысленного намёка команда кинулась утрамбовывать пленников в посудный шкаф, не обращая внимания на их крики и возмущения, затем все кинулись к кладовке и, выстроясь в цепочку, стали перегружать продукты с «Альбиноса».

В шкаф с трудом мог уместиться один человек, но пираты умудрились туда затолкать четверых, причём в два этажа. На верхнем так называемом этаже разместились скрыга и довольно грузный капитант Мистраль. На другом, нижнем, − ротан и мехлин. Естественно, наибольшее неудобство испытывали обитатели нижнего слоя. Хотя наверху также было несладко. В шкафу, где раньше хранилась посуда, было пыльно и пахло старой засохшей тряпкой, что вроде никак не вязалось с идеальной чистотой, которая была на «Альбиносе» до захвата пиратами.

− Какой ужас, − ворчал капитан. − Зира, я тебя уволю, но прежде ты будешь драить палубу целый месяц без перерыва на обед.

− Я согласен, только бы выбраться отсюда.

− Он согласен, это возмутительно, развёл на вверенном мне судне такую грязищу, что даже вздохнуть невозможно.

− Капитан, − тяжело проговорил ротан, − тут невозможно в принципе говорить, я уж не говорю про пыль…

− А я именно про неё и толкую, − он сдавленно чихнул, ещё сильнее придавив мехлина. Тот от чрезмерного давления и обилия пыли тоже чихнул несколько раз подряд, что вызвало возмущение Мистраля: − Стюард Зира, он же старший помощник, попрошу сдерживать себя, а то у меня почему-то сыреют штаны, видимо, от вашего усердия.

− Тогда вам надо сдерживаться, − зло прошипел ротан.

− Отставить замечания командному составу, у Зи­ры от пыли обильное слюноотделение, я-то знаю, поэтому и беспокоюсь, что сейчас мы утонем в выделениях мехлина.

− Ох, нам этого ещё не хватало, − с трудом проговорил Пупырь.

− Хватит тарахтеть в шкафу, − раздался голос какого-то пирата, − если не нравится, то отправим в свободный полёт.

− Куда угодно, только вытащите нас отсюда, − яростно закричал скрыга.

− Что ты с ними разговариваешь? − раздался другой голос. − Нам пора идти на нашу «Кильку».

− А кто будет на этой лахудре?

− Да никого, куда она денется, мы её привязали и сейчас дрейфуем с попутным ветром, он как раз дует в нужном направлении.

− А что скажет комадор? − голос засомневался.

− Он сам сказал, что сегодня будет банкет в честь великого завершения.

− Чего «завершения»?

− Я бы знал. Пошли, а то наша орава съест все припасы.

− Идём, идём, − поспешил пират, − а что с пленниками делать? Они воють.

− Главное, чтоб не сбежали.

− Не получится, смотри, какой громадный замок, а ключ у капитана.

Вскоре пленники услышали удаляющиеся шаги, звук закрывающейся двери, и необычная тишина заполнила всё пространство. Было тихо, пыльно и до отчаяния грустно, не говоря уже про тесноту.

− Никогда не думал, что так проведу остаток своей жизни, − филосовски заметил капитан Мистраль, с трудом двигая рукой.

− Прекратите, капитан, мне больно от вашего локтя, − прохрипел скрыга.

− А всё из-за этой псисы, − не унимался Ми­страль.

− Кэп, давайте помолчим, мне невмоготу слышать ваш голос, − отчаянно проговорил мехлин, − он отдаётся во всём моем теле, это невыносимо.

− Стюард Зира, он же старший помощник, прекратите панику!

− А вы – свой вольный трёп, − прорычал ротан, − от него пыль поднимается.

Капитан ничего не ответил, а лишь обиженно засопел.

Так они просидели, казалось, целую вечность. Все части тела у пленников окаменели и отяжелели, словно якоря. Некоторое время всем ужасно хотелось пить, но чуть погодя от невыносимой тесноты даже скромные желания пропали, и лишь тяжёлый стук в голове загонял их мысли куда-то внутрь. Галлюцинации и видения блуждали среди крепкой укладки пленников, поэтому звук падающего замка и скрип дверцы никто не воспринял как реальность. А когда яркий свет и свежий воздух хлынули в шкаф, то всем показалось, что они точно попали в рай. Однако радостный голос Джухли-Мухли быстро опустил их на бренную землю (ну не может же быть, чтобы в раю встречались такие попугаи!).

− О, приветствую вас, мои замечательные друзья! Я так рад, что вас не выбросили за борт. Да здравствуют счастливые обстоятельства!

− Я никогда больше не буду есть сардины в банке, − неопределённо протянул капитан и свалился с мехлина тяжёлым мешком.

− Ура бодрым покорителям воздушного пространства! − не унимался попугай, прыгая рядом со шкафом.

− Выключите, пожалуйста, радио, меня тошнит от вашего парада! − обречённо попросил мехлин. Скрыга, подобно капитану, также упал и долго не мог выпрямить ноги, они сложились в невероятную фигуру цирковой гимнастки, демонстрирующей прелести змеиного поведения.

− Достойный отпор агрессорам!

− Я сейчас убью эту псису, − выдавил из себя ротан.

− Свежие пастилки детям, драные подстилки вероломным искусителям!

− Положите, пожалуйста, этот испорченный приёмник в шкаф, − командным голосом тихо попросил капитан Мистраль.

− Это вы о ком, храбрый капитан? − деловито осве­домился Джухли-Мухли.

− Всё о тебе. − Скрыге наконец удалось подняться, но он ещё неуверенно стоял на ногах, приходилось придерживаться за дверку.

− Я что-то недопонял, вы недовольны моим вмешательством в ваше избавление?!

− Ещё один лозунг, и это будет в самом деле, − уверил его ротан, с удовольствием растирая затёкшие ноги.

− Дорогая псиса, − обратился к попугаю капитан.

− Можно просто Джухли-Мухли Четырнадцатый, Пурпурный, царских кровей поставщик нежных пёрышек к опахалам, − поправил его попугай.

− А-э-э, слушай, как тебя, Джу-хлам… − капитан старался быть вежливым.

− Что, трудно запомнить такое короткое имя?! – недовольно заметил попугай. − Я могу привести вам тысячу примеров очень длинных имён.

− Хватит, Джу-хлам, лучше скажи, где пираты?

− А, эти… − таинственно повёл глазами Джухли. − Они отбыли на неизвестную землю.

− Каким образом?

− Я открыл верхние клапаны на их «Розовой ко­зочке»…

− «Розовой кильке».

− И на ней тоже, − невозмутимо добавил попугай. − Затем переклевал трос, на котором они были привязаны к нашему «Альбиносу», и… все дела.

− Молодца, − удовлетворённо похлопал себя по карманам капитан.

− А вот ваша сигаретка, − попугай, как фокусник, вытащил из-под крыла свежую папиросину.

− Хм, вдвойне молодца, − капитан был доволен.

− Эх, всё бы ничего, но наша Блоха погибла, − печально вздохнул Зира.

− Как бы не так, − раздался хриплый голос кошки из разбитого иллюминатора.

− Моя Блошка, − вскочил мехлин, − где ты?!

− Я тут, под брюхом «Альбиноса», запуталась в каких-то верёвках, − фыркая и отплёвываясь, сказала Блоха.

Зира осторожно высунулся и увидел, что кошка запуталась в многочисленных верёвочных крепёжных стропах.

− О, Блошка, держись, я сейчас тебя спасу!

− Только не выпрыгивай, лучше сбрось какую- нибудь бечёвку, я уже распуталась, а вот выбраться никак не могу.

− Сейчас, сейчас, дорогая, − засуетился мехлин. Но попугай его опередил, он вылетел через разбитый иллюминатор, схватил клювом кошку за шиворот и влетел обратно в салон дирижабля.

− Хоть тебе и спасибо, − отряхиваясь, сказала кошка, − но больше так не делай. Терпеть не могу, когда меня таскают как котёнка.

− А я терпеть не могу, когда во рту у меня полным-полно мокрой шерсти и воняет валенком, − отплё­вываясь, возразил ей попугай.

− Про валенок я запомню, − дёрнула сердито хвостом Блошка.

− Угомонитесь, − махнул рукой ротан, − лучше ещё раз мне объясните, куда делись пираты.

− Они теперь не пираты, − важно сказал попугай, − они теперь робинзоны крузо, целых пятнадцать робинзонов.

− Надеюсь, они не съедят друг друга, то есть не станут каннибалами, − угрюмо затянулся папиросой капитан.

− Никто не может гарантировать такой исход, − поднял крылья попугай.

− В любом случае мне их жаль, − почесался ­ротан.

− Лучше пожалейте себя, − мехлин вышел из кладовки, − они стащили все наши запасы. Остался только конторский клей.

− Хищникам надо склеить рты, − важно предложил попугай, − от лишних соблазнов.

− Ты на кого намекаешь?! − зло ощетинилась кошка.

− Прекратить пререкания на воздушном судне! Будем экономить, − Мистраль уже обрёл свой капитанский вид.

− Кэп, нам нечего экономить, − заметил мехлин.

− Да, хм, даже странно, как они смогли вытащить весь запас. А горючее у нас осталось?

− Почти полный бак, два других мы уже сожгли, − доложил Зира.

− Отлично, и заметь, стюард, ты же старший помощник, − Мистраль важно поднял пальцы с дымящейся папиросой: − Остался самый большой бак. Нам его надолго хватит. А где мы находимся?

− Пойду определять, если эти варвары не утащили приборы.

− Будем надеяться на лучшее. − Капитан весело выпустил колечко дыма и пошёл на второй этаж.

Местоположение определить удалось быстро. Пираты не утащили необходимые приборы, только побили некоторые стёкла, и даже стрелки не по­гнули. Мехлин быстро исправил мелкие неполадки. До ближайшей станции было рукой подать, всего два дня лёту. Время для лёгкого похудения, как радостно заметил капитан. Хотя его радость никто не разделил. Ротан уже вздыхал о своих мухоморах, скрыга дремал и видел, как он ловит карасей, а кошка целеустремлённо косилась на заблудших мух, нервно крутящихся вокруг её носа. Поэтому радостный крик, что впереди станция и скоро снижение, был подобно крику «Земля!» с мачты старинного галеона. Все вскочили и с невероятным оживлением припали к иллюминаторам. Под ними расстилал свои джунгли на вид гостеприимный остров. Песчаный берег был белоснежным, отмели манили своей изумрудной водой. Вода, словно гладь волшебного зеркала, была тихой и магически таинственной. Тень дирижабля быстро заскользила по заливу и слегка умерила свой бег у высокой мачты на песчаной косе. Дирижабль медленно снизился, и мехлин лихо принял концы мачты и заякорил толстушку (как любил он говорить).

Когда открыли дверь, в салон дирижабля влетел лёгкий шальной ветерок и принёс пряные дурманящие запахи, отдающие сладковато-приторным привкусом тропических цветов, приправленных жарким солнцем.

Спускались по верёвочной лестнице, станция располагалась не на основных путях, поэтому была оборудована кое-как, в смысле так, на всякий случай: палка (она же мачта), верёвочная лестница (старая) и помост из бамбука (потрескавшийся). Когда последний участник перелёта – а это был, естественно, капитан – спустился на горячий песок, вокруг уже столпились местные жители. Это были чудесные очаровательные бямы. Они были улыбчивы, широкоглазы, с кожей будто горячий ­шоколадный напиток, у каждого на шее висело ожерелье из раковин и сухих плодов неизвестного дерева. Сквозь толпу протолкался толстый бяма, истекающий потом и мускусным запахом, за ним семенил сухой проныра с колючими глазами и узким крючковатым носом. Толстяк воздел руки к небу и проговорил на тягучем, как варёная сгущёнка, наречии.

Мистраль блаженно улыбнулся и поклонился с достоинством (то есть кивнул носом и переправил свою папиросу в другой уголок рта). И также что-то провыл. Толстяк оторопел, пристально посмотрел на него и уже на обычном языке (распространённом на всех континентах) со странным акцентом сказал:

− Моя тебя приветствовал, когда ты ещё пелёнки у мамки стирал.

− Моя тебе тоже шлёт оплеуху, когда ты ещё тиб­рил у папки цигарки, − с таким же акцентом сказал Мистраль, невозмутимо кривя губы.

− У тебя что, проблемы с речью? – уже на абсолютно чистом языке спросил его толстяк.

− Да нет, просто пригрело солнцем, − пожал плечами капитан.

− Мы это исправим. − Толстяк махнул рукой, и над головой капитана тут же раскинули циновку. Толстяк радостно засмеялся, хлопая себя по животу: − Как тебе идёт эта тень, ты будто с ней родился!

− Твоя правда, я с тенью родился, но с другой.

− Ничего страшного, у меня вот шаман, так он вообще сначала тенью родился, а потом уж человеком стал, да и по правде сказать, никудышным человеком. Вечно со своими правилами лезет куда не положено. А мне, как вождю племени, что с ним делать? Вот и отмахиваюсь целыми днями, как от мух. Да, позвольте представиться, я самый чудесный вождь на этом острове – Замамыха Сто Банок, − он выпятил свой добродетельный живот, скосил глаза на пуп и замер.

− А какие ещё вожди на острове есть? – нахальным образом спросил ротан.

− Никаких, − оживился вождь, − я единственный, поэтому замечательный. Не делать же вождём Мымлюху Сухая Ноздря, − он кивнул на своего шамана.

После этих слов вокруг все зашумели, замахали руками, мол, конечно, не делать, надо повременить, а может, вообще из него сделать палку-погонялку, или мухобойку-страшилку, или вешалку для просушки бананов и другие не менее привлекательные вещи.

Шаман от столь большого разнообразия вариантов своего будущего изменил цвет своей кожи и из шоколадного превратился в серо-бурого с прожилками завистливо-жёлтого.

− Сегодня в честь прибытия большого воздушного змея данной мне властью объявляю двойной выходной! Можете немного покричать «Ура!», − милостиво махнул рукой вождь.

Вокруг началась неимоверная суматоха с криками, барабанными перестуком и бренчанием на всевозможных подручных инструментах, начиная от консервных банок, заканчивая головами своих соседей. Среди этого шума и гама вождь племени чувствовал себя превосходно, он водил своим большим потным животом из стороны в сторону в такт музыке, рождающейся в этой сумасшедшей кутерьме. Ротан пробрался к большому уху вождя и прокричал:

− А что значит двойной выходной?

− О-о-о! − закатил глаза вождь. − У нас на острове всегда выходной, но в особые дни он двойной, то есть праздничный.

− А чем отличается двойной от обычного?

− Это когда… когда… − В затруднении вождь начал щёлкать пальцами, протягивая руку за плечо в сторону шамана. Тот быстро перекосился в другую сторону и захлопал в ладоши. Постепенно вокруг все затихли, а шаман переспросил вождя, скривясь в льстивой улыбке:

− Ваше банановое удовольствие изволили чего- то желать?

− Объясни нашим дорогим гостям, что такое двойной выходной.

− А, это когда ты можешь бездельничать не просто в одиночестве, а в кругу своих близких товарищей, − развёл руками шаман Ноздря.

− Отлично, − хрипло проговорила кошка Блошка, − и, надеюсь, в двойной выходной дают тройную порцию сосисок.

− А это что такое? Со-си-сок? – удивился вождь.

− Как, вы не знаете, что такое сосиски?! – воскликнула кошка. – Тогда признайтесь: что вы едите?

− Бананы, − довольно похлопал себя по животу вождь, − а также банановую водку и прочие фрукты.

− Кошмар! – ощерилась кошка. – Мы попали на вегетарианский остров!

− Видимо, так, − пыхнул папиросой капитан Мистраль.

− Я так проголодался, − спокойно заметил скрыга, – что готов согласиться и на фрукты с бананами.

− Ха, так наши гости голодны, − ужасно обрадовался вождь. − Срочно несите им праздничный ­выход.

Бямы и их ближайшие бямки бросились в сторону джунглей. А Зира глянул сочувственно на кошку и решил её успокоить:

− Блошка, не расстраивайся, я умею ловить рыбу, так что выживем.

− У нас рыбу запрещено ловить, − прошипел ­шаман.

− Почему?

− Конвенция запрещает, − злорадствовал Ноздря.

− Какая конвенция? – нахмурился капитан. – Я что-то не помню таковой.

− Мы, то есть я, Замамыха Сто Банок, приняли конвенцию, − важно качнул головой вождь. − А какая разница, мы всё равно рыбу не едим.

− Так почему же вы мешаете другим?! – возмутилась кошка.

− Мы не смешиваем, но конвенция это же не просто прогулка после ужина, её и меня надо уважать, − поучал вождь. − Верно я говорю, Ноздря?

− Без сомнений, − мгновенно согласился шаман.

− Постойте, − ротан сделал серьёзное лицо (если честно, то просто попытался сделать таковое), − в любой конвенции есть маленькие отступления и исключения, так сказать, на опасный случай жизни.

− Никаких исключений! – сорвался на фальцет шаман.

− Тогда, − капитан подхватил мысль ротана, − вы не можете себя отнести к международному сооб­ществу.

− Этого нельзя допустить, − испугался вождь.

− Они вас обманывают, − заскрипел шаман.

− Никаких двойных смыслов, всё просто как банановая шкурка, − Пупырь напирал на вождя. − Мы в тяжёлом состоянии потерпевших. На нас напали пираты, и вы нам чините препятствия, придётся сообщить в международный комитет, и вас всех приравняют к пиратам.

− Ни за что! – отрезал вождь. – Срочно приступайте к ловле рыбы!

В это время из прибрежного леса послышались радостные голоса и на опушку вышли бямы. Впереди вышагивали гордые мужчины, таща громадные связки бананов, за ними шли женщины и несли корзины, наполненные разнообразными фруктами.

Зира, увидев корзины, начал называть фрукты, которые знал:

− Смотрите, это настоящая маракуйя, а вон в той корзине киви, личи, хурма, авокадо, а вот эти я не знаю.

− Это азимина, кудрания, лардизабала, пепино, угни, − перечислял вождь, довольный собой.

− Замечательно, − вздохнул капитан, − а можно это обилие нам загрузить на корабль?

− Сколько угодно, − обрадовался вождь, размахивая руками.

− Позвольте, капитан, мы немного перекусим, − попросил скрыга.

− Да, конечно, а вы, Зира, затем приступайте к погрузке.

− Я хотел бы порыбачить, − замялся мехлин.

− Баловством заниматься потом будете, − выговорил капитан.

− Какое баловство! − взвилась кошка. − Я с голоду пухну, скоро бесповоротно опухну так, что буду пуховой кошкой.

− В самом деле? – поинтересовался Мистраль. – В таком случае Зира на рыбалку, а пассажиров приравняем к членам команды. Приступайте к погрузке. Да, где наш храбрый попугай?

− Он у своих сородичей в джунглях, что-то увле­чённо рассказывает, − сказал один из бямов.

− Отлично, ему будем с кем провести время, − ухмыль­нулся капитан.

После обильного поедания фруктов скрыга и ротан принялись загружать холодильники дирижаб­ля. Им помогали бямы, которые с проворством обезьян лазали по веревочной лестнице и таскали корзины с фруктами, а также связки бананов. Зира успел за короткое время наловить целую корзину рыбы. Он был так взволнован и взбудоражен, что нервно забрасывал леску в воду. Поплавок не успевал достичь глади воды, как рыба схватывала наживку, и мехлин под одобрение кошки вытаскивал очередную рыбёшку.

− Рыба непуганная, − кричал Зира.

− Точно, − соглашалась Блоха, − и мне кажется, они там конкурс устроили, кому первому достанется наживка.

В это время леска резко дёрнулась, поплавок ушёл под воду, а когда Зира потянул самодельное удилище, то оно затрещало.

− Громадная рыбина, − от ужаса у кошки поднялась шерсть на загривке, − сейчас порвётся леска.

− Никогда она не порвётся, это специальный спасательный шнур, на нём можно повесить весь остров.

− Тогда рыба утащит тебя, − завопила кошка, глядя, как мехлин бессильно извивался, пытаясь упереться пятками в песок. Один из бямов увидел, что с мехлином творится что-то неладное, прокричал на своём неперевариваемом наречии призыв и бросился на помощь. Вслед за ним побежали другие бямы, а также поспешил ротан. Всей толпой им удалось вытащить громадную рыбину. Она была настолько большой, что её пришлось порубить топором на части и только тогда удалось засунуть в холодильник.

− Самая лучшая моя рыбалка, − довольно проговорила осоловевшая от еды кошка.

− А много у тебя было рыбалок? – спросил скрыга.

− Первая! – гордо вздёрнув хвост, заявила Блоха и направилась в дирижабль.

Вечером на берегу залива был устроен праздник с фейерверком и обильным поеданием фруктов. Зира нажарил целую корзину рыбы с карри и угостил добродушных бямов. Им так понравилось, что они зашумели и попросили, чтобы их научили ловить рыбу. Мехлин обещал, если конечно, капитан разрешит и задержит вылет дирижабля. Объевшийся и опившийся фруктового рома, капитан, лежащий на широком троне с вождём, согласился.

Празднество унялось ближе к утру. Бямы лежали на песке и мирно спали. Скрыга забрался в дирижабль и там завалился в облюбованное кресло, а ротан отказался уходить со свежего воздуха, его мнение разделил мехлин, и они лежали у кромки воды и тихо сопели на звёзды тропического неба. Где же был попугай, об этом никто не знал, даже его краснохвостые сородичи.

Утром произошёл настоящий инцидент, всех разбудил дикий истошный крик, исходящий из маленького сухого тела шамана Ноздри. Он тащил за крыло перепуганного и перепачканного попугая Джухли-Мухли, нервно подпрыгивая и не переставая вопить.

− Слушай, вождь, − сказал капитан, протирая свои глаза, − откуда у них берутся силы, чтобы так орать?

− Это всё от тени, − хрюкнул вождь, − тебе бы так: сначала родилась бы твоя тень, а уж потом ты. Каково?! А почему псиса орёт, я не знаю. Наверное, несварение.

− Понятно, − почесался Мистраль, − а зачем он тащит нашего спасителя?

− Сейчас разберёмся, − нехотя встал с трона вождь.

А шаман вприпрыжку подбежал к нему и, показывая на очумевшего от происходящего попугая, прерываясь на заглатывание слюны, прокричал:

− Это мерзкое создание в перьях и с кривым носом, это грязное исчадие горы Турнтух, это смрадное зловоние бродячего бегемота, это …

− Перечисление характеристик отдельным списком, в трёх экземплярах. Говори, что случилось, и лучше покороче, − оборвал его Мистраль.

− Да, − согласился вождь, − но лучше в четырёх экземплярах.

− Зачем? – спросил капитан.

− Мне один.

− Я свой отдам.

− Согласен, ты настоящий друг! – важно кивнул вождь и посмотрел на шамана. − Давай коротко и по делу, выкладывай.

− Этот… этот… − задыхался Ноздря.

− Мы поняли, что он воздух и навоз, но конкретно: что случилось?

− Он выклевал глаза у Марданхона!

− Да?! – испугался вождь, а бямы тут же попрятались по кустам.

− А также откусил у него ухо! – зло добавил шаман.

− Ого?!

− И нагадил ему на ноги!

− Ну?!

− Насчёт нагадил – это они могут, − глубокомысленно согласился Мистраль.

− И на сердце нашего божества он клювом изобразил слово!

− Какое? – спросил вождь.

Шаман ту же подбежал к нему поближе и, не отпуская попугая, прошептал вождю на ухо.

− Возмутительно! – Вождь вытер рукой пот со лба.

− А что он такое изобразил? – поинтересовался Мистраль, вождь также прошептал ему что-то на ухо. – Хе, так это же его имя, − рассмеялся капитан.

− Ничего смешного нет, − рассердился шаман. − Это слово на нашем языке обозначает… − И он прошептал ему на ухо перевод.

− От здорово! – хохотнул Мистраль. – Знал бы наш попугай! Кстати, а почему он молчит?

− Раскаяние его давит! – дёрнул за крыло попугая шаман.

− А может, это шнурок, которым ты завязал ему клюв? – сказал подошедший ротан.

− Какой шнурок? – деланно удивился шаман.

− Тоненький, с трудом его можно разглядеть. А ну-ка дай мне псису.

− Никогда!

− Почему?

− Вы её отпустите.

− Тогда я возьму тебя и пару раз так отпущу, что гуси у тебя в голове будут летать целый сезон. Давай сюда животину, не зли меня.

Шаман протянул попугая, Пупырь взял его, посмотрел в испуганные глаза и аккуратно развязал тонюсенький шнурочек.

− Крепкая штучка, − ротан дёрнул в руках снятую бечёвку. − Давай, крылатая смесь недоразумений, рассказывай, как ты в этот раз отличился.

− А кто знал, что эта гора апельсинов и прочих фруктов – их божество! – вскликнул Джухли-Мухли. – Я увидел на одной из полян гору фруктов, похожих на человека, думал, это для нас, почётных гостей, выложили. Вот я и начал приклёвывать с вкусного, то есть с оливок.

− Это были не оливки.

− Какая разница, было вкусно.

− А зачем ты нехорошие слова накарябал ему на теле, а?

− Это очень даже хорошие слова, это моё имя. И я всегда, когда ем большой фрукт, выклёвываю на нём своё славное имя.

− Вождь, вина доказана, − шаман ткнул пальцем в живот попугая, − отдайте распоряжение о водяном мешке.

− А это что за фрукт? – спросил капитан.

− Это когда виновного сажают в клетку и погружают на дно залива.

− Не годится: это варварский способ!

− Тогда у нас никогда не будет урожая, тогда мы все умрём с голода, − яростно заорал шаман.

− Всё так серьёзно? – спросил капитан.

− К сожалению, мой друг, да, − вздохнул вождь. − Только один выход искупить, в смысле искупать его вину.

В это время один из бямов подкрался к ротану и тихо ему что-то сказал, а потом тут же исчез. Пупырь уверенно подошёл к вождю и громко заявил:

− Я полностью согласен, если он виновен, то туда ему и дорога.

− Пупырь, ты очумел?! – воскликнул скрыга.

− Нет, но нужны доказательства. Нам надо видеть всё своими глазами.

− Точно, − согласился вождь, − идём на поляну.

− Вы не верите величайшему шаману? – закричал Ноздря. – Вы не верите шаману, который скоро станет вождём племени Мымлюхой Авокадовой.

− Терпеть не могу авокадо, − поморщился вождь.

− Так вот в чём дело! – сказал скрыга. – Сухая Ноздря метит на ваше место, дорогой вождь.

− Ой, да я знаю, лучше идём на поляну, а ты, Ноздря, уймись, я уже оглох от твоих воплей.

Когда они вышли на священную поляну, где высилось их божество, сложенное из фруктов, то увидели, что с глазами у него всё нормально. Да и тело, сложенное из ананасов, было абсолютно целёхеньким. И уши были как новенькие, из свежих плодов маракуйи. Вождь обошёл божество вокруг, покосился на помятую траву, покачал головой и, обращаясь к капитану, сказал:

− Эх, видимо, постарел у меня шаман, совсем слепой стал, точно надо делать из него вешалку для бананов.

− Неправда ваша, − завизжал шаман и кинулся бегать вокруг божества. В отчаянии он схватил ногу фруктового гиганта и тряхнул её. Божество тут же развалилось. Вождь охнул и сел на мокрую от утренней росы траву.

− Кажется, шаману не поздоровится, − тихо проговорил ротан скрыге.

− Эй, бямы, − ослабевшим голосом сказал вождь, глядя на суетившегося шамана, − тащите нашего зануду в водяной мешок.

С разных сторон выскочили бямы и с воодушевлением накинулись на испуганного шамана. А попугай вскочил на груду фруктов и прокричал:

− Долой узурпаторов! Да здравствует попечительство и смелость справедливых людей!

− Э-э-э, постойте, − капитан Мистраль поднял руку, − постойте. Вы что, хотите наказать это недрозумение только за то, что этот оглашенный развалил кучу фруктов? За это будете его топить?

− Ага!

− Обязательно, он нам уже осточертел!

− А потом что будете делать с божеством?

− Сложим новое.

− Хорошо. А что делали раньше, ведь фрукты не камень, они имеют дурную привычку портиться.

− Мы всегда меняли фрукты.

− И что, никогда ваш этот бог не рассыпался?

− Было, и не раз. После дождя практически всегда нового приходится складывать.

− И после этого вы устраиваете тёмную дождю?

− Ты что, капитан? − вытаращил на него глаза вождь. − Как же ты его поймаешь? Он же капель­чатый!

− А если не будет дождя, то фруктов не будет, правда? – задал каверзный вопрос ротан.

− Всё верно, − согласился вождь, − но мы считаем, что это природное обновление.

− Глядя на вашего шамана, у которого точно с головой непорядок, я могу определённо сказать: он такая же стихия, как дождь. Поэтому отставить водяной мешок, будем считать, что ваш бог обновился, − командным голосом заявил Мистраль. С ним было трудно спорить (об этом можно спросить у мехлина, он подтвердит). Бямы согласились неохотно – видимо, шаман переусердствовал в своём стремлении к порядку.

− Теперь, − капитан закурил свежую папиросину, − нам пора отчаливать. Пошли к дирижаблю, будем прощаться.

Бямы дружной толпой, возглавляемой толстяком вождём и капитаном Мистралем, повалили к посадочной площадке. Ротан, мехлин и скрыга затёрлись в толпе и невольно поддались их чудесно-возбуждённому настроению. Они как ошалелые кричали, стучали в маленькие барабаны, сделанные из толстых бамбуковых стволов, бренчали ракушками и дудели в извитые морские раковины. Капитан Мистраль был несусветно доволен, а вождь, хоть и был опечален предстоящим расставанием (наконец он встретил достойного себе партнёра по бамбуковой водке и фруктовому рому), но горячительные напитки смогли поднять его настроение до капитановских вершин. Попугай летал над шумливой компанией и выкрикивал свои лозунги. Он так увлёкся в изощрённом их создании (хорошо, что их никто не слышал!), что напрочь забыл треволнения предыдущего часа.

Лишь бедный шаман плёлся и печально растирал текущие слёзы: вершина его карьеры, пик взлёта (как он думал при проведении акции водяного мешка) не удался. Ведь до настоящего времени даже намёка не было в племени, чтобы провести столь грандиозное мероприятие. Он уже мечтал, что благодаря этому его выберут в вожди, но надежды рухнули, как фруктовое божество в тропический дождь. Мысли у шамана путались, так как вождь настаивал на наказании и в шамана Сухая Ноздря влили хорошую порцию водки. А если учесть, что он никогда в жизни не пробовал столь крепкого напитка, то его состояние было понятно, он был просто пьян и печален, отсюда и поток философских рассуждений о гадости мира, но его, как и попугая, никто не слышал. Это обстоятельство немного злило шамана, и в то же время из-за безнаказанности он ощущал некую свободу мысли, последнее очень даже грело душу. Шаману хотелось поговорить, раскрыть душу, но все оглашенно орали, поэтому было опасение, что туда, в самое душевное нутро, могут наплевать, отчего было грустно и до печёнок обидно.

Когда подошли к стоянке, то на пороге у раскрытых дверей гондолы увидели кошку. Она сидела и блаженствовала с хвостом очередной рыбки. Скрыга, мехлин и ротан после крепких рукопожатий и объятий поднялись в дирижабль. А капитан Мистраль никак не мог распрощаться с вождём племени. Они стояли, крепко обнявшись, капитан, вождь и большая зеленоватая бутылка с бамбуковой водкой. Наконец у кошки кончилось терпение, и она закричала:

− Отдать концы! Задраить люки! Старшему помощнику определить курс! Пассажирам занять свои места!

Мистраль встрепенулся, отодвинулся от вождя и проговорил:

− Прости, брат, но меня уже зовут. У моего кораб­ля терпежа не хватает, рвётся в небо. Нам пора!

− Эх! – только и смог выдавить из себя вождь вместе со скупой слезой (от которой промокло его любимое пузо).

Как это ни странно, но даже после принятия хорошей дозы спиртного капитан легко поднялся по верёвочной лестнице, отдал честь стоящей у входа кошке, затем повернулся в сторону провожающих и также отдал честь. Дверь задраили, и капитан ­сказал:

− Всё, что только что проговорила кошка, надо выполнить, а я пойду сверюсь с картами.

Капитан пропал в недрах дирижабля до следующего дня (видимо, карты были путаными). На следующий день Мистраль вышел к обеду как положено капитану: выправка на отлично, хмурый взгляд на хорошо и папироса на все сто. Он сел за стол и небрежно спросил мехлина:

− Почему пассажиры не присутствуют при принятии пищи?

− Выполняют ваше распоряжение, кэп! − вытянулся Зира.

− Какое из них? − недоумевал Мистраль: как бы там ни было, но в голове у него ещё звучали песни вождя племени.

− Это которое указывает, что псисам и сопут­ствующим им лицам, а также сочувствующим персонам пища выдаваться будет только в пассажирском салоне.

− Непорядок, − нахмурился капитан, − не забывайте, что эти так называемые псисы спасли нас от верной гибели. Думаю, в настоящий момент мы варились бы в котле людоедов. Мне вот интересно: из тебя какое мыло вышло бы? Может, земляничное?

− Полагаю, хозяйственное, кэп.

− А из меня получился бы только гуталин, ботинки смазывать – слишком много курю. Бросить что ли?

− Не стоит, кэп.

− Согласен, поздно уже, − покрутил вилку капитан, − давай зови всех наших.

− И псису тоже?

− В первую очередь.

В этот раз обед не отличался большим разнообразием блюд, но был весёлым, очень тёплым, наполненным каким-то приятным духом дружелюбия. Капитан после рюмки банановой разговорился, и целый вечер все слушали его удивительные истории. Мистраль оказался на редкость чудесным рассказчиком, он сдабривал тонкой шуткой свои неудачи (которых, кстати, не стыдился), иронично отзывался о своём бюрократическом начальстве, посмеиваясь и выпуская колечками папиросный дым, отзывался об экстравагантных пассажирах. В конце каждой истории попугай вскакивал на спинку стула и выдавал громадные тирады своих нескончаемых лозунгов. Ротан попытался его пару раз урезонить, но капитан, махнув рукой, сказал, пускай позабавит публику, а он как раз переведёт дух. А потом добавил с лёгким оттенком грусти:

− Тем более меня за мои пятьдесят лет службы ни разу не отметили, так что приятно послушать в свой адрес лестные отзывы, пусть хоть и в таком виде.

После этих слов Джухли-Мухли так разошёлся, что его пришлось в самом деле прерывать. А скрыга порекомендовал ему не превышать речевой дозы, каковая будет составлять три лозунга в час. Попугай собрался было возразить, но Мистраль ­приступил к следующей истории. Разошлись по кроватям далеко за полночь. А на следующий день, ближе к вечеру, они прибыли на конечную станцию, которая располагалась в большом городе с трудновыговариваемым названием.

Расставаться было грустно. Мистраль был со своей обычной папиросиной, на плече у него сидела кошка Блошка, рядом в начищенных до зеркального блеска ботинках стоял мехлин Зира. Ротан и скрыга были очень взволнованы и не знали, что и сказать. Попугай также излишне возбудился и летал вокруг них, пытаясь изобразить из себя пикирующий бомбардировщик. Лозунги у него не клеились, и свою растерянность он пытался скрыть перьями, то есть куда бы он ни сел, тут же начинал ерошиться.

− Эх, славные вы парни. Я бы без раздумий взял вас в свою команду, − протягивая руку, сказал Мистраль.

− Мы не можем, − сказал скрыга, беря его руку в свои ладони, − у нас контракт.

− Контракт дело серьёзное, − подтвердил мехлин, утирая тайком набежавшую слезу.

− А по мне, хоть сразу, − неожиданно заявил по­пугай, − тем более настоящему капитану не пристало держать у себя на плече кошку, надо попугая.

− Откуда ты это взял? − строго спросила кошка.

− Из книжек, там все рисунки капитанов – от пиратских до военных – с попугаями.

− Ага, которые постоянно орут про пиастры и прочие деньги, − добавил ротан.

− Не только, − сказал попугай, − они ещё что-то добавляют про ром и мертвецов.

− Про ром – это хорошо, − капитан переправил свою папиросу в другой угол рта, − а вот мертвецов не люблю, как и пиратов. Так что, по мне, лучше кошка на плече.

− Да, − подхватил мехлин, − тем более вы у нас особенный.

− Добро, пора нам прощаться, − капитан сердечно пожал руку ротану, потом скрыге, погладил попугая, пересадил на плечо мехлина кошку, развернулся и зашагал к зданию диспетчера полётов.

− Пошёл отчитываться за полёт, − вздохнул Зи­ра, − сейчас ему придётся вымарать кучу бумаги, чтобы оправдать пропажу продуктов и мелкие повреждения.

− Так это же всё пираты, − возмутился скрыга, − ему орден надо давать за то, что он сохранил корабль.

− Вы не знаете этих портовых крыс, − мехлин ещё раз вздохнул.

− А я знаю, − загадочно повела бровями кошка Блошка.

− Удачи вам в ваших перегонах, и, главное, не обращайте большого внимания на бюрократов. − Мехлин обнял ротана, затем скрыгу, прижал к себе попугая и, глядя ему в глаза, добавил: − Не забывай по утрам мыть клюв!

Мехлин вновь вздохнул, вытер слезу и пошёл к дирижаблю. Кошка сидела у него на плече и махала своим хвостом, прощаясь с ротаном, скрыгой и попугаем.

Уже ночь приступала к осмотру окрестностей, а вечер затихал за красочным солнечным закатом, когда наши друзья наконец нашли нужное здание. Сонный дежурный разместил их в небольшой комнатке и, пожелав спокойной ночи, удалился. Утром их разбудил гомон за дверью, а когда скрыга выглянул, то увидел большое количество народа в холле. Не успел он закрыть дверь, как к ним подошла очаровательная девушка из цурров. Она без стука и приглашения вошла к ним в комнату, строго посмотрела на их компанию и представилась:

− Я Сивилла из Цурина, ваш диспетчер и администратор. Мне сообщили, что вас будет двое, но я вижу троих.

− Видите ли… − начал Тяй, но ротан его прервал, заявив, что это их инструктор по полётам, на что Сивилла невозмутимо сказала:

− Инструктор так инструктор, только его надо вписать в списки инструкторов и выдать амуницию. Вам также надо получить всё необходимое и после обеда ехать на полигон, где с вами проведут вводные учения по использованию летательных аппаратов.

− Это же здорово! − воскликнул Джухли-Мухли. − Друзья, вы присоединитесь к славной плеяде покорителей воздушных пространств!

− Он у вас ещё и за агитатора? − нахмурилась девушка, делая заметки в блокноте. – Будет отвечать за взаимодействие со СМИ.

− Только на общественных началах, − поторопился скрыга.

− Понятно, вот вам списки, приступайте. Меня вы можете найти в большой диспетчерской, мой код «Капель 15».

− А это ещё зачем? − спросил Пупырь.

− В нашем центре управления таких, как вы, пруд пруди, и диспетчеров также много, не будете же вы кричать: «Пригласите мне цурру Сивиллу из Цурина».

− Я могу и покричать, − попугай вытянул шею.

− Да, конечно, можете, но только на ваш призыв придут как минимум три Сивиллы, и все из Цурина. Без лишних разговоров идите по списку, он у вас в руках, не теряйте зря время. Вы и так задержались в пути, вам завтра выступать на перегон.

− Как завтра? − испугался Тяй.

− Я же вам сказала, вы задержались, а у нас всё по расписанию, мы уже собрались отправлять дуб­лёров.

− Нас пираты задержали, − закричал попугай.

− Меня это не интересует, − Сивилла развернулась, выша из комнаты и скрылась в толпе.

− Вот такое начало, − Тяй смотрел на выданные листки.

− Вспомни, что говорил мехлин про бюрократов. Вот тебе и весь ответ, − утешил его ротан. − Не боись, прорвёмся.

Как это ни странно, но к обеду они смогли всё получить: и продукты, и ранцы, и сложенные странные крылья, и деньги, и навигационное оборудование, и много еще каких приятных мелочей. Пообедали они в общей столовой, где был достаточно хороший выбор блюд. После еды их настроение явно улучшилось, и они направились к полигону, который был указан у них в общем списке посещений.

До полигона пришлось ехать на конном трамвае. Ротан и скрыга впервые в жизни ехали на таком транспортном средстве, вагон у трамвая был двухэтажным. Они купили билет и прошли на второй этаж, где на задней скамейке уже сидел попугай. Пупырь предлагал купить ему билет, но Джухли-Мухли с возмущением отвёрг это предложение, сказав, что он лучше в форточку вылетит, но за свой проезд не заплатит. А чтобы прекратить любые грязные инсинуации (как он по-иностранному выразился!), он полетит рядом с вагончиком. Ротан и скрыга сели рядом с попугаем, и Пупырь как бы между прочим заметил:

− Кто-то собирался лететь рядом с трамваем? Ты, Тяй, случаем не знаешь?

− Нет, − пожал плечами скрыга, − только слышал, что кто-то собирался.

− Я, может быть, устал, − важно ответил по­пугай, − и в полёте трудно созерцать окрестности.

− Сердобольный старец и его юные спутники, − ротан с грустью посмотрел на попугая. − Знаешь, чтобы не нарушать твои принципы, давай я куплю билет на провоз животных.

− Это… это… − задыхался Джухли-Мухли, − оскорб­ление личности в неприкрытой форме! А ещё друзья называются.

− Ой, Пупырь, оставь его в покое, нашего попугая даже котёл людоедов не исправит.

− Хм, это как посмотреть.

− Ты на что намекаешь?! − окончательно рассердился Джухли-Мухли и нахохлился.

− Ни на что. Давай посидим в тишине и предадимся созерцанию, − миролюбиво предложил ­ротан.

Попугай хотел что-то ему сказать, но Тяй одной рукой взял его за клюв и укоризненно покачал го­ловой.

До полигона ехали молча. Вокруг них поднимались причудливой формы дома. Они будто соревновались в изысканности отделки. На перекрёстках возвышались памятники, как правило с участием каменных лошадей. Бывшие правители страны и города, а также герои сидели на лошадях, указывая перстом (руками, шапками, булавами, швабрами и другими подручными материалами) направление движения заблудших сограждан. Причём, как заметил скрыга, все указывали в различные стороны. Один памятник, сверхсовременный, был изготовлен из железа в очень странной манере (хотя бы потому, что у лошади с одной стороны было три лишних ноги, с другой не хватало одной, а вместо головы был хвост), и герой одной рукой указывал вверх, а другой вниз. Как пояснил попугай с точки зрения птиц, это значит, куда бы ты ни залетел, а падать всё равно придётся на землю.

Тротуары в этом городе были на двух уровнях: одни, как обычно, располагались на земле, другие на уровне третьего этажа. По всем тротуарам шла пёстрая толпа жителей и, видимо, гостей города. Улицы были похожи на большой муравейник в разрезе. Вскоре от этого вида у наших героев голова пошла кругом, к счастью, они выехали в парковую зону и у берега большой реки им надо было выходить. Попугая пришлось тащить с собой, у него окончательно и бесповоротно закружилась голова.

До полигона им пришлось ещё идти довольно далеко через парк, пока они не вышли на обширнейший пустырь, где их уже ждало странного вида существо наполовину в перьях, наполовину в шерсти и с клювом. Существо даже не стало представляться (но как потом оказалось, это был грифон). Оно (а может он или она?) взяло их листки, просмотрело, сделало какие-то отметки и сказало:

− Раскрыть портативное устройство для полётов.

С таким же успехом он мог бы им сказать: начните пускать ушами пузыри, или ныряйте под землю и не расплёскивайте грунт, или… всякую другую чушь с половником.

− Что раскрыть? – ошалело спросил Пупырь.

− Вот этот рюкзачок у вас за плечами и есть летательное устройство. Дёрните за кольцо, и оно раскроется само.

В самом деле, когда они дёрнули за кольца, рюкзачки резко раскрылись. В них лежали два пушистых крыла и какое-то устройство с ремнями. Существо, похожее на грифона, показало, как их надевать, как ими управлять, после чего собралось уходить, но скрыга успел его спросить:

− Как я понял, вот с этой штукой мы должны летать?

− Да.

− Но мы не умеем летать, вы научите нас.

− Нет, я только по механической части, а вот о технике полётов ваш инструктор вам всё расскажет. Он, как я вижу, с вами, − после чего существо расправило крылья и взлетело.

− Тот ещё фрукт, − поморщился ему вдогонку Пупырь.

− Не знаю, кто тут фрукт, но Джухли должен нас обучить полётам.

− С какого это перепуга? − взвился попугай.

− Ты же у нас инструктор.

− Я?!

− Да!

− Кто сказал?

− Пупырь.

− Вот пусть он вас и учит.

− Придётся применять радикальные меры, − хмуро проговорил ротан.

− А именно?

− Общиплем.

− Ни за что!

− Тогда учи нас полётам. Кто тут псис?

− Хорошо, только слушаться меня беспрекословно, а не то… накажу.

− Ох, собрались два сержанта подморковного вой­ска, время идёт, нам завтра в путь, − устало проговорил скрыга.

До наступления сумерек они тренировались, и, что самое удивительное, у них стало получаться, особенно у ротана. Тот уже свободно летал над деревьями парка, пугая запоздалых прохожих и парочки на скамейках. Неожиданно Тяй вспомнил свой сон, в котором он видел счастливого летающего ротана.

− Вот надо же, сны сбываются, − только и смог сказать скрыга.

На следующий день их отвезли на маленьком воздушном шаре в предместья города к границе джунглей. Там на берегу озера собрались сотни тысяч удивительных созданий − бабочек данай. Живописный берег был похож на фантастические картины из снов. Яркие оранжевые пятна россыпью устилали берег озера, кроны деревьев, поляны и кусты. Пятна были живыми, они двигались и порхали. Конечно, окраска бабочек была не сплошной: на крыльях были ещё черные и белые пятна, а изнанка крыльев была жёлтая с чёрным и немного оранжевого. Но когда они поднимались в воздух, то казалось, что целое поле маков, жёлтых и красных, сорвалось со своего места и устремилось ввысь.

На берегу озера ротану и скрыге выдали по портативному манипулятору, чтобы переговариваться друг с другом и давать команды летящим бабочкам. Также показали, как пользоваться навигатором, указали на все точки – как промежуточные (отдыхать-то надо), так и на конечную. После этого их сопровождающие улетели на маленьком воздушном шаре, пожелав им счастливого пути.

Тяй попробовал использовать манипуляторы. Оказалось, что они устроены настолько просто, что он уже отдавал команды бабочкам и их вереницы кружили вокруг него. Неожиданно он услышал голос ротана, искажённый пространством, будто он говорил по телефону.

− Тяй, не верти головой и не отдавай пустых команд, ты вымотаешь бабочек, а им нужны силы перед полётом. Лучше скажи, когда мы тронемся в путь. Да что с тобой, не можешь меня увидеть? Так это немудрено, я завис над твоей головой. Если хочешь что-то сказать, то нажми зелёную кнопку, она слева.

− Нажал. Что дальше? − спросил Тяй.

− Ничего, просто я стал слышать тебя.

− Здорово!

− Не спорю. Ты случайно не видел нашего пернатого друга?

− Видел, и даже сейчас вижу: он сидит на дереве манго и потребляет его плоды. Мне кажется, он счастлив, тебе тоже не мешало бы спуститься с небес и поужинать.

− Не хочется. Тут так прекрасно, так просторно! Я по-настоящему счастлив. Спасибо тебе, Тяй, что ты притащил меня сюда.

− Да не за что.

− Как не за что – да хотя бы за то, что ты такой необычный тюхтя, такой беспомощный и попадаешь во всякие неурядицы, а заодно и я. Где в Балке я нашёл бы столько приключений и увидел эдакую красотищу?!

− Трудно с тобой спорить, лучше спускайся, и мы спокойно поедим.

К полудню следующего дня они смогли собрать всех бабочек, точно рассчитать полёт, отдали необходимые команды и взлетели. Попугая взял с собой ротан, он поместил его в маленький рюкзачок, а продукты отдал скрыге. Птицу пришлось взять, так как она объелась и чувствовала себя не на высоте, попросту её мутило (не оставлять же её).

− Ты как старый чемодан, − ворчал Пупырь.

− Почему же?.. Ик! − с трудом спросил попугай.

− Да потому, что толку от тебя никакого, выбросить надо, а жалко, вот и приходиться тащить.

− Мне обидно слышать такие слова, − со слезами в голосе сказал Джухли-Мухли.

− Не гунди, я пошутил, − засмеялся ротан и взмыл в воздух, как громадный орёл.

Они почти неделю добирались до центрального пункта, расположенного на острове посреди океана. На остров они садились после очень долгого и трудного перелёта. Судя по маршрутным листам, это был самый большой отрезок свободного полёта на их перегоне. На острове с чудесным именем Кривая Крошка их ждали теплые сухие номера в гостинице, горячая пища, море чистой пресной воды и двухдневный отдых в сопровождении почты. Хотя никто из них не ждал писем. Только попугай собирался написать письмо своей старой прелестной тётушке, живущей на Кокосовых островах.

− Может, занесёт попутным ветром, − запечатывая конверт, сказал попугай и отправился на почтовый пункт. С почтальоном они уже подружились, и попугай успел за столь короткое время наполовину опустошить его запасы орехов кешью.

Скрыга, по обыкновению, дремал в шезлонге, ротан бродил на побережье, расплёскивая океанскую воду на песок, бабочки облюбовали цветущие растения и наслаждались свежим нектаром. Эту идиллию нарушили Джухли-Мухли и его новоиспечённый друг почтальон. Они прибежали к Тяю и в один голос за­явили, что ему пришло срочной почтой письмо.

Скрыга сидел неподвижно и меланхолично жевал трубочку в стакане с коктейлем, он даже не мог бы предположить в страшном сне, что кто-то напишет ему письмо. Однако почтальон настаивал и совал ему в руки голубой конверт. Тяй, увидев написанное на нём своё имя, разволновался и уронил письмо на песок. В это время к ним подошёл ротан.

− Что за шум и бардак устроил наш пернатый возмутитель спокойствия? − спросил он, бросая сандалии под свой шезлонг.

− Какой шум, какой бардак? Ты, дорогой Пупырь, норовишь меня обидеть, − попугай взволновано размахивал крыльями. − Лучше посмотри на этот конверт, который Тяй уронил. Это чистокровное письмо из-за океана. Жим, подтверди, − он обратился к почтальону.

− Абсолютно точно, как точка с запятой, − мотнул головой почтальон.

− Так, дайте мне его, − ротан поднял письмо, посмотрел с укоризной на скрыгу и открыл его. − Ух ты! Это тебе Мулоха написала!

− Кто написал? − не расслышал почтальон.

− Дама сердца, − таинственно сказал Джухли- Мухли.

− Мне кажется, это ошибка, − тихо проговорил Тяй.

− Никаких ошибок, на, читай, − протянул письмо ротан.

− Я очень не в себе. Не мог бы ты сам прочитать? – скрыга готов был расплакаться.

− Могу, мне-то что, хотя письмо написано тебе.

− Читай, не томи.

− Слушай, − крякнул Пупырь. − Итак: «Дорогому Тяю от Мулохи Прекрасной». Ничего себе, была лягушатницей, стала прекрасной. Замуж вышла, что ли?

− Ой, да читай ты дальше! − воскликнул Тяй.

− Читаю, − ротан открыл конверт, достал само письмо, понюхал его, потёр нос и принялся читать:  – «Здравствуй мой дорогой Тяюшка!..». Ого, как она.

− Настоящая дама сердца, − довольно крякнул почтальон.

− Да что вы в самом деле, издеваетесь надо мной?! − вскрикнул скрыга.

− Не хочешь, читай сам, мы так, высказываем своё мнение.

− Оставь его при себе, читай дальше!

− Будь по-твоему. Итак, «…дорогой Тяюшка! Как только ты уехал, у меня начались неприятности. Я стала по тебе скучать: ты даже не можешь себе представить, что значит быть одинокой в этой некультурной Балке. Никто меня не слушает, никто меня не любит, все норовят мне нагрубить или сбежать. Зачем ты меня оставил одну? Вот зачем? Можешь ли ты ответить на мой вопрос? Наверное, нет. Поэтому не дури, срочно возвращайся, я без тебя засохну.

Любящая тебя, Мулоха Прекрасная».

− Настоящее чувство, − вздохнул почтальон, смахивая набежавшую слезу.

− Всё правильно, это тебе не баран чихнул, − согласился Джухли-Мухли.

− Тут ещё подписано мелким почерком, − ротан повернул письмо. − «Жду ответа, как соловей лета».

− Дай сюда, − вскочил Тяй, выхватил у него письмо и стал его читать, шевеля губами.

− Невероятное творится в мире. Когда ты был рядом, то ей был не нужен, мало того, она тебя постоянно шпыняла. А теперь… − пожал плечами ротан, − ничего не пойму.

− Женщины – народ особый, − важно сказал попугай, и почтальон поторопился с ним согласиться.

− Так, я решил, − Тяй выпрямился, и в его голосе появились нехарактерные железные нотки.

− И что же за решение? − вкрадчиво спросил ротан. – Ты только не пугай меня.

− Я возвращаюсь!

− Вот те на! − хлопнул себя крыльями по бокам попугай.

− Ты не можешь так сделать! − вскричал ротан. − А куда мы денем бабочек? Они же живые! Они без нас не доберутся до материка, погибнут! И всё из-за взбалмошной колдуньи третьего пошиба!

− Следи за своей речью! − зарычал Тяй.

− А ты за своими поступками! − вторил ему Пу­пырь.

− Мне кажется… − начал попугай.

− А тебя никто не спрашивает, − хором оборвали его скрыга и ротан.

− Нам лучше уйти, − почтальон приобнял Джухли-Мухли и повёл его в сторону своего домика.

− Знаешь, что… знаешь… − ротан метался среди шезлонгов и распинывал песок, потом он, переполненный чувствами, махнул рукой и пошёл к морю, бурча себе под нос всякие гадости.

Скрыга устало опустился в кресло, зажав пись­мо в руке. Он был не в состоянии даже понять ­происходящее. Если бы ему кто-нибудь сказал раньше, что Мулоха напишет письмо, то он, скрыга Тяй, мог бы только горько усмехнуться. А сейчас произошло нечто потрясающее, невероятное. Она пишет ему письмо и подписывается любящая тебя. Все события, которые произошли за время их отсутствия в Балке, кажутся мелкими, обычными, даже, может быть, и скучными по сравнению с этим письмом. Нет, решено: он срочно покидает остров и возвращается. Конечно, чувство неловкости и стыда не покидало его, но он решил отдать манипулятор Джухли-Мухли, и они вдвоём доведут бабочек до материка. Попугай выносливый и уже не нуждается в рюкзачке ротана, мало того, он в состоянии тащить на себе манипулятор, он ведь не такой тяжёлый. Нет, он летит к своей «Любящей тебя».

Скрыга долго не мог уснуть, и лишь когда горизонт стал светлеть, он забылся в дурном сновидении. Разбудил его ротан. Он сидел в шезлонге, поставленном против него, сидел и спокойно смотрел на скрыгу, а потом тихо заговорил. Скрыга не сразу понял о чём говорит Пупырь, но наконец он уловил одну мысль. Ротан предлагает возвращаться вместе. Он уже и маршрут рассчитал – оказывается, если лететь напрямую, то будет короче, хотя один перелёт и удлинится, но не намного.

− Подожди, подожди, − замахал руками скрыга, − а где мы разместим бабочек? У нас же будет зима.

− Я всё продумал. Мы их без затей разместим у наших жителей. Я подозреваю, все будут в восторге.

− А что скажут в ЦУПППе?

− Меня это меньше всего интересует, как и мнение нанималы Хтырьтебя.

− Знаешь, как-то неожиданно, − скрыга тёр свой лоб.

− А думаешь, твоё решение рвануть обратно – это ожидаемое? – добродушно рассмеялся ротан.

− Мне кажется, мы создадим трудности для бабочек, − с сомнением проговорил Тяй. − Вы можете с попугаем легко доставить их до материка. Самый трудный отрезок мы прошли, у вас впереди три коротких перегона.

− Я повторюсь, в смысле повторю твои вчерашние слова. Я решил! И давай не будем разводить нюни, пора готовиться к отправлению.

Новость для попугая оказалась неожиданной, но он так уже свыкся с ротаном и скрыгой, что не представлял, как он будет без них. А так как ему было всё равно куда лететь, то он тоже решил возвращаться, не оставлять же друзей. А если говорить о бабочках, то им всё равно, главное – расстояние и громадные пространства, тут уж хочешь не хочешь, а подайте на тарелочке несколько тысяч километров над океаном для бодрости духа.

Обратный путь, как это ни странно, проделали без всяких приключений. Ротан и скрыга настолько освоились с летательными аппаратами, что не уступали ни одной птице, даже такой, как альбатрос. Про попугая говорить не приходится, летает он не так уж и хорошо. Конечно, день-другой он мог выдержать, но на третий всегда норовил присесть на рюкзачок ротана. Длительное нахождение в воздухе ему было не по силам, а всё потому, что он не умел планировать, то есть отдыхать в воздушном океане.

Когда до их Нижней Балки оставались считанные сотни километров, им приходилось лететь только днём. В это время солнце ещё пригревало, было не так холодно и бабочки могли работать крылышками. Каждое утро приходилось с ними делать разогревающую зарядку со взмахами крыльев, с приседаниями и с интенсивным шевелением усиками. Ротан стоял перед стаей данай и вместе с ними делал необходимые движения под команды Джухли. В это время скрыга готовил завтрак для всех: кофе с сыром и сухими бананами для сопровождающих и сладкий медовый сироп для бабочек.

И вот наконец настал день последнего перелёта. Ночью был небольшой заморозок, поэтому утром бабочки были как никогда сонными. Ротан уже и приседал, и прыгал, и изображал руками усики (тогда он был больше похож на жука-оленя, чем на бабочку), но данай никак не могли разогреться и попить горячего медового сиропчика. И лишь когда солнышко поднялось повыше и стало пригревать, бабочки оживились и дело пошло. Они поднялись на крыло и с попутным ветром за несколько часов преодолели пару сотен последних километров. Вот уже виден дом ротана, а вон хибарка скрыги. Крыши засыпаны осенними листьями и припорошены снежком.

− Летим к трактиру «Гнездо гнувливого Растягая», − прокричал Пупырь, пролетая мимо скрыги.

− Зачем? Может, лучше сразу к нам домой?

− Их слишком много, − разворачиваясь, ответил ему Пупырь, − у меня есть идея, так что летим к трактиру.

На пороге трактира стояли Граф Гофрированный и мэр всей Нижней Балки сэр Зудяка (жители звали его сэрмэр или мэрсэр, хотя иногда сырмыр или мурсыр). Зудяка, как представитель власти, высказывался громко вслух и в назидание потомкам. А так как рядом с ним был только Граф, то, вероятнее всего, он хотел донести свою мысль до потомков трактирного червя.

− И во соблюдение порядка вы обязаны чистить ботинки всем приходящим…

− Всё правильно, − меланхолично качал своей массивной головой червяк, − а также делать им маникюр, завивку и предлагать ванну с ароматными маслами.

− Замечательная идея, но, может быть, это ещё преждевременно, − задумался мэр, − может, данный вид услуг распространить на избранных?

− Без проблем, − согласился Граф, − начнём с вашей персоны. Итак, приспособлений для завивки у меня нет, кроме кочерги, так что с помощью оной и с прикладыванием нашей силы я смогу вас завить на два-три оборота. Затем мясницким ножом проведём маникюр, вот отсель и до пупа, − Граф показал на теле мэра условную черту.

− Э-э-э, может, не столь радикально? − засомневался Зудяка.

− Зачем же останавливаться, − спокойно ответил ему хозяин трактира, − у нас там ещё и ванна была, вот с ней будет несколько проблематично: кроме осенних луж, мне предложить нечего. Хотя, вы знаете, некоторых я иной раз купаю в них, жалоб пока не поступало, или я ошибаюсь?

− Нет, не поступало, − качнул головой мэр. И вот тогда-то он и увидел странное небесное явление. На горизонте, нарушая девственную чистоту неба, двигалось красновато-жёлтое облачко. Оно менялось по размеру, играло красками, вокруг него летели две большие птицы, нет, их уже было три, одна поменьше. Мэр Зудяка неотрывно смотрел на приближение облака и был настолько поражён, что даже непроизвольно открыл рот. Граф подозрительно покосился на переменившегося в лице Зудяку и уже собирался идти к себе, как тоже взглянул на небо. Облачко уже достигло размеров облака, но самое потрясающее, что оно постоянно менялось в размерах, а внутри облака смешивались краски от оранжевого до жёлтого.

Облако долетело до трактира и зависло над ним. Вот тут-то удивлению и восторгам не было предела – это были бабочки, громадная стая бабочек. Они садились на деревья, на дорогу и поляны, на крышу трактира, на руки и головы. Вскоре из трактира вышли посетители, они тянули руки, смеялись, некоторые кружились на вытоптанной площадке. Мэр Балки вздыхал и… снова вздыхал, он не мог прийти в себя, как, впрочем, и все остальные. Хотя остальным было радостно и весело, а у мэра портилось настроение буквально на глазах, и тут он не выдержал:

− Какого чёрта?! – выплеснулось из него. – Немедленно прекратить! Я не допущу безобразия на вверенной мне территории!

− Не шумите, − пробасил Граф, − вы можете испугать ажурных созданий.

В это время рядом с ними приземлился ротан, затем скрыга и попугай.

− Привет честной компании! – поднял крыло ротан.

− Слава обетованной земле! – прокричал попугай. – Приветствуем всемирных аборигенов!

− Пупырь! Тяй! – изумились Граф и праздноглазеющие посетители трактира. – Вы что, оперились? Теперь вы птицы?

− Вот они, виновники безобразий! – мэр брызгал по сторонам слюной.

− Нет, мы с приспособами, они снимаются, – пояснил ротан, потом возбужждённо добавил: − Как здорово, что мы вас встретили! Мы предлагаем организовать общество по содействию жизни прекрасных бабочек данаид. Я предлагаю выбрать председателем самого уважаемого жителя Нижней Балки! Бурлящего мэра Зудяку!

− Ура достойным представителям власти! Даёшь свободу жизни летающим насекомым! – Джухли был явно в ударе.

Мэр растерялся, посмотрел на взъерошенного попугая, затем на ротана и на свой пиджак, облеп­ленный бабочками.

− Я как-то не готов к столь ответственному заданию, − промямлил он.

− Главное, решиться на большое дело, а мы уж пособим, − сказал ротан.

− Обязательно, − поддержал его Граф, − я даже предлагаю сегодня вечером открыть заседание общества в моём чудесном заведении и устроить подписку на финансирование бабочек. Я так потрясён, что объявляю сегодня вечер бесплатной выпивки… но только тем, кто вступит в общество.

− Народ и трактир едины и непобедимы! – с яростным порывом подхватил Джухли-Мухли. – Бесплатные завтраки малолетним! Промакашки жующим!

− Про завтраки я ничего не говорил, − спешно заметил хозяин трактира.

− Отлично! − обрадовался Тяй. – Я ненадолго вас покину.

Он взмыл в небеса и полетел в сторону дома Мулохи.

Граф посмотрел ему вслед и с восхищением сказал:

− Настоящий орёл! Гордая птица выросла из нашего скрыги, а ведь был… и сказать-то стыдно.

− Он всегда был достойным! – поправила его Китовый Ус, демонстрируя окружающим увеличенное пузо. Тут же появился Важный Кетмень, срого посмотрел на требуху и принялся её отчитывать: − Дорогуша, что ж ты тепло не оделась, наш маленький может простудиться.

− Не беспокойся, Кетменюшка, у меня такой запас сала, что его хватит на двоих.

− На кого ещё? – не понял панцирь.

− На нашего маленького, − она погладила живот, − и на тебя.

− А, понятно, − успокоился Кетмень, но тут увидел бабочек. − Вот это вам…

− Да, − прервал его мэр, − мы теперь делаем международный центр бабочек, открываем новое зимовье. Вы участвуете?

Панцирь от неожиданности попятился и посмотрел на Китовый Ус, а она расплылась от удовольствия.

− Конечно, − требуха приобняла Кетменя, − наша семья всегда за. Мы будем холить и нежить хрупких созданий.

− Отлично, первые подписанты есть. − На мэра Зудяку напала деловая горячка, он вытащил блокнот, сел в кресло, которое вынес червь Граф, и строго посмотрел на присутствующих: − Не робейте, пополняйте общество и уплотняйте наши благородные ряды любителей.

Народ потянулся к мэру. Присутствующие с радостью протягивали руки, и на них садились бабочки. Радость переполняла всех. Новость мигом облетела всю Балку, и к вечеру пришло большое количество существ.

А скрыга сделал небольшой круг над своим домом, полюбовался любимым ручейком, пролетел над домом ротана и пошёл на снижение через болото к домику Мулохи. В то время, когда он подлетал к крыльцу, сама Мулоха-лягушатница вышла на улицу. Она была одета по последней моде болотных колдуний, то есть в махровой шапке из сухого мха, темно-зелёной курточке с изумрудными пуговицами, гетрах в ярко-оранжевую полоску и широких тапочках типа снегоходов. Она увидела приземляю­щуюся птицу и оторопела, распознав в ней скрыгу. Некоторое время она смотрела на него расширенными глазами и шевелила губами.

− Здравствуй, дорогая! – с теплотой произнёс Тяй. – Я вот вернулся, как ты хотела. Я тоже очень по тебе скучал.

− Скрыга Тяй, – нахмурилась Мулоха. – Экий ты оборванец! Как ты посмел без разрешения меня бросить?! Да и вообще, что ты о себе возомнил?

− Мулоха, ты мне не писала письмо? – засомневался скрыга.

− Конечно писала! – подбоченилась колдунья. – Мы вместе с болотными ведьмачками решили тебя разыграть. А ты что, поверил?

− Как разыграть? – Крылья у Тяя опустились.

− Ха-ха, умора! Расскажи, никто не поверит! – Она достала свой корявый чубук и набила его мочёными мухоморами.

− Я этого не вынесу, − только и смог сказать скрыга. Потом, не дожидаясь плотного вонючего дыма из чубука, взлетел.

Вечером в трактире было не продохнуть. Мэр восседал в центре на возвышении и принимал взносы на содержание бабочек. Рядом сидел Пупырь и составлял списки, кто и сколько возьмёт бабочек на зиму. Курить в трактире в этот вечер запретили, так как по стенам расселись бабочки, а у стойки отвели столы для девчонок и мальчишек Нижней Балки. Неожиданно ввалилась Мулоха со своими подружками, она пыхтела в свой чубук как заправский паровоз. Не успела она сделать пару шагов, как к ней подлетел червь Граф и строго отчитал её:

− Сегодня у меня запрещено курить ввиду малолетних и ажурных созданий!

− Глупости говоришь, Графушка, − жеманно ответила Мулоха и выпустила ему в лицо громадное кольцо из дыма. Граф спокойно взял её за руку, разжал пальцы, вытащил чубук и выбросил его в открытую дверь. Лягушантница растерялась, но, услы­шав смех в зале, поправила шляпку и проговорив «больно надо», направилась к свободному столику. Там она уселась со своими подружками и громко стала рассказывать историю про розыгрыш скрыги. К удивлению, никто не рассмеялся, мало того, на неё смотрели осуждающе, и даже мэр сделал замечание:

− Уважаемая Мулоха, сегодня мы здесь для того, чтобы сделать достойное доброе дело, поэтому оставьте ваши злые промыслы и влейтесь в наш коллектив или покиньте помещение.

− Глупости развели, − рассердилась Мулоха. − Я могу и уйти.

Она фыркнула, встала и направилась к дверям, бросив через плечо болотным ведьмачкам:

− Девочки, за мной!

Но они отвернулись и не собирались по обыкновению вскакивать и бежать за колдуньей. Лягушатница повернулась и уже зло произнесла:

− Рваные лоханки, быстро за мной!

− Мы не рваные и не лоханки, − пискнула одна из них.

− Послушай, Мулоха. − Граф подошёл и тихо ей предложил: − Шла бы ты домой.

− И пойду! − Она ещё раз фыркнула, но уже намного громче, и вышла из трактира.

В целом вечер удался. Бабочек распределили, и веселились почти целую ночь. К утру вновь собрались в трактире «Гнездо гнувливого Растягая» и зав­тракали вместе с бабочками. Ротан и скрыга показывали, как делать медовый сироп, как кормить бабочек и как их выгуливать.

Зима прошла на редкость незаметно, вот и весна наступила, а с ней в Нижней Балке появился Хтырьтебя. Он был возмущён поведением ротана и скрыги, собирался вынести им приговор и присудить штраф в безумном размере, отобрать крылья и провести полную дисквалификацию. Однако натолкнулся на такой отпор жителей, и особенно мэра Зудяки, что сник и стал их уговаривать вернуть бабочек на прежнее место. Жители стали возражать, а некоторые принялись спорить с нанималой (то есть поставили ему пару фингалов). Однако ротан и скрыга заступились за него и сказали, что, мол, Хтырьтебя абсолютно прав, бабочек надо перегонять на летовку, стало быть, на летние пастбища, мол, у них пора откладки яиц и выхода прекрасных полосатых гусениц. Все зашумели, мол, у нас тоже хорошее место и мы можем выгуливать не только бабочек, но и гусениц. На что скрыга им сказал:

− Правильно и даже похвально, однако для жизни гусениц нужны другие травы, которых у нас нет. Поэтому мы перегоним их на обычное для бабочек место, а потом попросим ЦУППП, чтобы он разрешил на зимовку перегонять бабочек к нам.

− В этом есть уйма рационального, − поддержал его мэр и не забыл при этом поправить новый галстук-бабочку (расцветка под бабочек данай). − И я предлагаю организовать перед знаменитым трактиром площадь имени Данаи. Всё-таки богиня – это вам не хухры-мухры!

− Не хухры, − согласились жители Балки. На том и порешили.

Через неделю – как раз трава уже поднялась, а весенние цветы начали уходить на покой – ротан, скрыга и попугай собрали бабочек и прощались с жителями Балки. Пожелания сыпались как из рога изобилия. Всяких вкусностей принесли целый мешок, но нашим воздухоплавателям пришлось от них отказаться – тяжело с собой таскать такой тюк. По этому поводу больше всех расстроился Джухли-Мухли, он с печалью в глазах окинул гору приятностей и лишь щёлкнул клювом. Неожиданно на проводы пришла Мулоха. Она скромно и тихо подошла к Тяю, протянула ему серый платок и сказала:

− Прости меня, Тяюшка, мне очень грустно без тебя. Вот тебе платок, сама вязала целую зиму из шёлковых нитей пауков. Удачи тебе и твоим друзьям. Я буду ждать.

Тяй опешил, наклонился, позволив ей повязать платок, и с силой ринулся ввысь (наверное, душа скрыги от радости чуток обогнала его телесную оболочку). На прощание он только и смог крикнуть ей:

− Я самый счастливый на свете. Жди нас!

* * *

Пространство и время сплелось в неразрывный

сгусток спиралей и витиеватых петель. И где-то

в этих немыслимых переплетениях нас кто-то

ждёт в надежде обласкать и обогреть, надо

лишь не проскочить этот поворот,

этот маленький уголок космоса,

чтобы не остаться в полном

одиночестве…

Глава 1

Ветер был настолько надоедливым и бесцеремонным, что маленький Крындля из рода Усме­хающихся ротанов поёжился на пороге своего дома и в задумчивости сел на крыльцо. Он облокотился о старые перила, с грустью посмотрел на одинокий кленовый листок, упавший в лужу. Ветер загнал красновато-жёлтого собрата по жизни к землистому краю и нещадно бил мелкими волнами. Сегодня последний день лета и, может быть, самой счастливой поры его жизни. Завтра придётся идти в школярий. Непонятное место с большим скоплением всякой нечисти и напастей. «И съедят меня коварные учителя, а остатками закусят старшеклассники», − думал маленький ротан. О зверствах старшеклассников и бессердечной жестокости преподавателей ему рассказал соседский мальчишка Штырля по кличке Тыр. Хотя такому обормоту верить можно с ­трудом, но Крындля всегда верил, всегда и всем, даже последним проходимцам, а таких было великое множество, ведь жили они у дороги. А как известно, по дороге шляется невообразимое количество существ, в том числе проходимцев, а также заходимцев, пробежанцев и других не менее значимых во всей округе. А вихрастый Тыр вызывал у малыша восхищение, может потому, что был старше его и школярий посещал уже целых три года. Родители отдали его на обучение раньше положенного срока в надежде, что Тыр сможет освоиться и пре­успеть в науках. Надежды взрослых отпрыск не спешил оправдывать и с похвальным усердием просидел в одном классе почти три года. В этом году, третьем по счёту, закончилось терпение учителей и по совету главного советника они решили перевести его на следующий уровень. Видимо, обильные вливания в фонд школы, сделанные папашей Штыр­ля, завидного колбасника с Хмельной улицы, возымели своё действие.

И вот завтра его, маленького ротана, поведут на заклание в это ужасное место. После четырёх лет в начальной обучалке, где добросердечная пышнотелая Ухля из рода весмирок кудахтала над каждым питомцем, оберегала от любой напасти, где они в основном читали сказки и проводили время на игровом поле, начнётся нечто безумное с целым сонмом бездушных учителей с твёрдокопытным названием «преподаватели». Дедушка Крындли, седолысый Храпень, очень возбудился по такому случаю и уже неделю как варил светящееся бурло для многочисленных гостей и просто прохожих, коих под вечер набьётся целый мох. Дедушка, конечно, знатный вареватель, но и не промах сам снять пробу до времени, поэтому последние дни он ходил, отсвечивая зеленоватой коростиной и изрядно навеселе. В чудесном расположении духа он давал безутешному внуку выверенные советы, каждый из которых вводил малыша в состояние кошмарного ужаса.

− Главное, Крыня, запомни: когда тебе засунут большую жабу под язык, не навали в портки, − усмехаясь приговаривал дед, − а то опозоришь весь наш род. И следи за клешнёй, чтоб не оторвали.

А сегодня утром за завтраком он неожиданно заметил, прожёвывая кусок копчёной месятины, что при порке не стоит заталкивать сковородку в ­штаны.

− Звону будет много, а воспитательное воздействие нулевое, что есть плохо, − в задумчивости добавил он, после чего, косясь на солнечный свет в слюдяном окошке, опрокинул очередную пендюрку с бурлом, блеснул кривым глазом и крякнул. − Продирает, но всё выходит в воздух, надоть побольше мухоморов, да покоряжестей, с основательными пятнами.

Последние слова малыш не сразу понял и принял на свой счёт, что привело его в особо толстое смятение. А дед ухнул филином и вновь скрылся у себя в чуланчике под лестницей, сейчас наверняка уснёт, издавая музыкальный храп. Интересно, на какую мелодию наведёт его эта последняя рюмка? Вообще-то, дед славился своим храпом, не зря соседи прозвали его Оркестр-в-дугу. Уж какие только мотивы он не исполнял. Один раз проезжий долговяз привязался к его бабке в попытке купить билеты на прослушивание столь великолепного исполнения восьмой симфонии Хряка, на что бабка скалкой отвесила тому оплеуху и ушла на кухню, не обращая внимания на почёсывание да оханье прохожего, а может захожего или проходимца, кто их сразу поймёт, у дороги всякое бывает. А долговязы могут быть разными, главное – непредсказуемыми.

Если говорить честно, то до сегодняшнего времени Крындля жил очень даже неплохо. Дед хоть был ворчуном, жгучим насмешником, но внука любил, да и сам в душе был жизнерадостным добряком.

− Ты чего расселся на крыльце, сырость вместилещем впитываешь? − малыш услышал голос своей бабушки Флуши. Он нехотя потёрся щекой о шершавые перила, но даже головы не поднял, а лишь тяжело вздохнув, пробурчал:

− Слушаю музыкальные перепевы комаров.

− Откуда осенью комары? Ты, Крыня, случаем, не заболел? − Бабушка не на шутку встревожилась.

− Нет, просто думаю о завтрашнем дне. От этого в голове целый комариный рой.

− А почему с такой печалью и грустью? Завтра будет самый яркий и знаменательный день в твоей жизни. Ты его будешь долго вспоминать.

− Надеюсь, не с оторванной клешнёй и не с жабой под языком.

− Откуда такие страсти-мордасти? Наверное, опять наш пузатый голован тебе напел? − Почему-то бабушка, когда сердилась, так называла дедушку.

− Да не-ет, это я сам…

− Рассказывай! Будто я не знаю нашего деда. Ух, как проснётся, я устрою ему взбучку, ух как я взлохмачу остатки его волос! − Бабушка нахмурилась и погрозила кулаком в сторону чулана. В такие минуты она была в самом деле страшна, не зря многие побаивались сердитых ротаних. Неожиданно морщины на лице бабушки разгладились, она выпрямилась и посмотрела в сторону торговой дороги, пролегающей неподалёку от дома ротанов.

− А вот наша мама Шуша идёт. Крыня, смотри, она у рыбаков целую корзину раков сдобрила. Хороший сегодня выдался день, уловистый. Ты, внучек, не рассиживайся, беги к мамке, помоги.

Крындля радостно вскочил и помчался вприпрыжку, увидев, как мать сворачивает с торговой в сторону дома. Он подбежал к ней, ткнулся, как щенок, в подол платья, у него перехватило дыхание от нахлынувшей теплоты и любви. Мама осторожно сняла с плеча увесистую корзину, поставила её на землю, присела рядом с малышом, обняла его, нежно прижав к себе. Ротана вмиг обволокло запахом её волос, землянистым с примесью лаванды, тысячелистника и рыбы.

− Мой защитник, кормилец, − заворковала ма­ма, потом отстранила его от себя, пригладила растрепавшиеся волосы и спросила: − К трудной учёбе готов?

− Нет, − признался Крындля и чуть не заплакал.

− Страшно? − тихо спросила она.

− Да, − прошептал малыш.

− Тогда всё в порядке, − засмеялась мама. Она встала, отряхнула платье, взялась за одну ручку корзины, за другую схватился Крындля. Они потихоньку пошли. Когда приблизились к крыльцу, в проёме дверей показалась голова деда. Он шустро высунулся, поднял пендюрку со своим напитком в сторону солнца и громогласно заявил – похоже, именно солнцу:

− Погляди, шершавое, − (точно солнцу, только он так называл светило), − погляди да не щурься попусту: старый ротан перепрыгнул сам себя через перила, сварил самое лучшее в жизни бурло. А знаешь зачем? Знаешь почему? Вот то-то же, завтра у внучека почти что именины, − с этими словами он вновь скрылся в доме.

Бабушка развела руками, слегка двинула плечом в сторону дороги и невозмутимо проговорила:

− Неизменный в своих проявлениях! А я тебе, дочка, отгладила твоё любимое платье. А внучку накрахмалила берет.

− Только не его! − взмолился ротан.

− А как без него, это же берет первоклассника, без него тебя даже в шеренгу не пустят.

− Лучше я буду стоять на задворках, чем в этом идиотском…

− Будешь позорить своих родителей?! Не говоря уже о том, что без берета директор школярия Змыдень не подпустит тебя к парте даже на пушечный выстрел! Не перечь родственникам, оборвыш! − перебила его бабушка.

− А если подпустит, так только со спущенными штанами, − неожиданно из недр чуланчика донёсся голос дедушки.

− Почему это со спущенными? − испугался малыш.

− Чтобы пороть с обстоятельствами! Это деяние для особливо дерзких за несоблюдение распорядка и правил школярия, а также нарушения формы одежды, − прокричал дед из своего закутка и загремел посудой.

− Лучше уж порка, чем… − горло у Крыни перехватило, и он, задыхаясь, замахал руками.

− Брось, − ласково остановила его мама, − такие у них правила, не нам их менять. В школярий все первогодки ходят в пятнистых беретах.

− В мухоморах, а не в беретах! − пропищал Крыня, от слёз у него сорвался голос, он вспомнил затасканный мухоморовый берет, который достался ему от соседского сорванца Тыра. Берет уже не первый год передавался малышам от родственников и соседей. «К чему тратить лишние монеты?» − рассуждали жители всей Нижней Балки, всё равно год кончится, потом его не наденет даже оголец с больной головой, не говоря про остальных. Поэтому берет, доставшийся Крыне, был изрядно потёрт, на его подкладке можно было насчитать не меньше шести имён бывших владельцев. Цвет берета был не ярко-красный, а смугло-коричневый, с лёгкими проплешинами в прошлом от белых пятен. Когда Крындля первый раз его надел, то ему показалось, что это не берет, а помойное ведро – так несло от него сыростью и плесенью. Бабка долго его стирала, сушила на солнце и гладила, спрыскивая лавандовой водицей, пока он не стал похож на затрапезную кепку слесарей из Дола.

− А что ты имеешь против мухоморов?! − внезапно на крыльцо вылетел взъерошенный дед. − Нет, ты мне ответь, что? Знаешь, без этого славного грибка не получится ни одного мало-мальски развесёлого напитка, а гномы, так те… − захлёбывался от возмущения дедушка.

− Хватит стращать малого, − строго оборвала его бабуля, − вдарил ужо по своему пойлу, так иди дрыхни с музыкой, не стращай первогодков.

− А-а-а… − отчаянно махнул рукой дед. Мама вновь присела рядом с Крыней, вытерла краем подола выступившие слёзы и прижала малыша к себе. Он невольно всхлипнул, но неожиданно для себя успокоился, решив: будь что будет.

Глава 2

Следующий день обещал быть счастливым. Солнце щедро прогревало пригорки, первая желтизна лёгкой акварельной побежалостью проступала в кронах деревьев, кисловатая прелость тёмных логов сдабривалась доброй порцией тёплых грибных запахов, рваные куски туманов ажурными покрывалами вытягивались со склонов на пролегаю­щие дороги. В общем, утро удалось, но настроение Крындли никак не настраивалось на радужные ноты, а обречённо падало на дно безумных колодцев печали, наполняясь страхом и тревожностью предстоящего дня.

В это утро семейство ротанов было возбуждено до высочайших пределов терпения, шумно собиралось и готовило к школярию своего любимца. Сборы сопровождались бестолковой суетой, не­умелыми подбадриваниями и постоянным поправлением воротника пурпурной рубашки в ежовый горошек. Перед выходом Крыня думал, что воротник этой злосчастной рубашки подобен угрюмой змее, пятнистый берет первоклассника напоминал прокисший мухомор, а он сам был вылитым взъерошенным мышонком в этом ненавистном наряде. Родственники тоже были на высоте. Мама – в чудесном плюшевом платье с громадным вырезом на спине, переплетённой многочисленными верёвочками, из-за чего её спина походила на неуклюжую корзину для газет. Бабушка – в строгом костюме придворных горничных (она когда-то мечтала о шумной дворцовой карьере, но ох уж этот дедушка!..).

А дед превзошёл всех в одежде и изысканных манерах. Последние выражались в том, что он после пробы своего напитка беспрерывно икал и постоянно кланялся. Грудь деда украшал громадный шёлковый бант (оторвал его от праздничного платья бабушки), напоминающий непомерный маковый цветок, в петлицу вместо любимой крапчатой гвоздики он затолкал велосипедный звонок. В ­довершение всего он был в шортах и высоких болотных сапогах.

− Какой ужас! − воскликнула бабушка, когда увидела деда. − Ты позор всего нашего семейства, грязное пятно на роду славных ротанов.

− Кто бы говорил… Ик! − Дед галантно поклонился и достал носом до голенищ своих расчудесных дырявых сапог.

− Немедленно сними мой праздничный бант! Ты его оторвал от новогоднего платья! И перестань в него сморкаться, − возмущалась бабушка.

− Как будто это в первый раз, − парировал дедушка, икая, сморкаясь и кланяясь.

− Что в первый раз?

− Первый раз в первый класс! − неожиданно громко запел дед и твёрдо зашагал в сторону школярия с целеустремлённостью пёстрой цапли, заглотившей свежую порцию головастиков.

− Шуша, сделаем вид, будто мы не знаем этого хама, − капризным голосом заявила бабушка.

− Ой, да не смешите прилегающих существ, − засмеялась мама, поёжившись в непривычном для неё наряде.

Они вышли на большую торговую дорогу, по которой тянулись вереницы школьников с родственниками разных возрастов, пород и родов. Впереди дружно шагали домовые и полевые, распевая незатейливую ухарскую песню, выбивая лаптями кучерявую пыль на обочине. За ними цепочкой тянулись их отпрыски: домовята, три мальчика-погодки. Дальше плелась мерцающая стайка девочек-семеряшек из лиловых ведьмачек в бледно-голубоватых беретиках, отчего они были похожи на небольшую группу грибов-поганок (можно сразу догадаться, что девочек первоклашек так и звали). Мамаша, ведьмачка Синюха Привередливая, приодела своих девочек в чудесные водорослевые платьица. Сама же она была как сдобная булка, обильно присыпанная светящейся пудрой из болотных гнилушек, потная, с бурно подведёнными сажей бровями. За ними шествовала степенная пара долговязов, а по дороге строгими ­гусынями вышагивало многочисленное их потомство. Дородная требуха Китовый Ус нежно вела за руку какого-то дохлика, которого называла «мой сыночек». За ней, пытаясь выглядеть чинным гражданином, то припрыгивая, то размеренно шагая, двигался панцирь Кетмень в сбитой набок шляпе каменистых певчих. Панцирь и требуха почему-то одели своего конопатого первоклашку в песцовую шубку. Мех и мухоморный берет вызывали многочисленные замечания проходящей публики, но под строгим взглядом Уса все невольно пялились себе под ноги, словно искали оброненные булавки среди дорожных камешков. Одна группа скрыг ехала на восьмиколёсном семейном велосипеде. Папаша, тужась и смачно бранясь, крутил педали, дородная мамаша указывала, куда ехать, а трое пацанчиков в обширной корзине втихаря стреляли в девчонок вишнёвыми косточками из небольших рогаток.

На школярном дворе мэр Зудяка, тряся животом с цепью сталистого оттенка, нервно топтался вокруг трибуны, украшенной большим количеством флагов и фляжек в цветастых оплётках (по числу родов и пород, живущих в округе). Директор школярия долговяз Змыдень в строгом коричневом гал­стуке, в такой же рубашке и костюме выглядел на все двести (любимая его поговорка). К нему подошёл известный композитор хлунни Хряк, почему-то с большим барабаном. Как потом оказалось, он не собирался на нём играть, это просто подарок школярию.

Дед Крыни подошёл к семейству, которое было на велосипеде, строго заметив:

− Звоночек-то не по назначению висит.

− Кто тебе такое сказал? − тяжело дыша, спросил скрыга Мотняй. У него от кручения педалей даже на усах соль выступила.

− Я сказал, − кивнул головой дед и, громко дунув в свой мак-галстук, предложил: − Вот звякни в свой звонок.

Мотняй недоумённо дернул блестящую лапку звонка, тот нервно выдал короткий перезвон.

− Одна трухлявость да протёртая трензявость, − таинственно вздохнул седолысый Храпень, затем повернулся к собравшимся любопытствующим существам и торжественно провозгласил: − Видите, ничего не произошло, а почему? Да потому, что без назначения и зачинания. А вот попробуй дёрнуть мой! − строго указал дед на петлицу в пиджаке, где повис ржавый звонок от детского велосипеда.

Мотняй вспотел ещё больше, обтёр руку о штанину, почмокал губами, дёрнул за облупленную лапку. Звонок не смог издать нужной чистоты звука, а лишь застенчиво и ржаво крякнул, но у деда внезапно в руках появилась маленькая фляжка с горячительным напитком. Он поднял её и солидно произнёс:

− Когда по назначению, тогда и душа радуется, потому что первостепенные зачинания радуют. Пробуйте, − он пустил фляжку по кругу под ­одобрительные восклицания мужского ­населения. Женское пока молчало, пытаясь перехватить инициативу, попробовать средство деда или осудить пьянство в случае преждевременного опустошения фляжки. Да, с этого года многие стали в петлице носить велосипедный звонок. А что, всё правильно: пространство звуком наполняет, душу веселит, в глаз пробегающим искру вселяет – в общем, одна бодрость на всю дорогу.

Когда все выстроились согласно рангам и классам, на середину школярной площади вышел директор и степенно качнул головой. Как по мановению волшебной палочки все замолчали. В это время мэр важно стал подниматься на трибуну. Кстати, он всегда говорил, что когда идёшь на трибуну, нельзя торопиться, потеряешь уважение, а ведь известно, что без уважения это уже не мэр, а тряпка для стирания сажи. Неожиданно, расталкивая школярщиков и их родителей, вышел трактирщик, гигантский дождевой червь Граф. Он осторожно, бережно держа на вытянутых руках консервную банку, приблизился к директору. Все затаились, пытаясь услышать, о чём говорит Граф, но тот бурчал басовито, но неразборчиво. Однако слова директора услышали все, некоторым даже показалось, что он обращался к широкому окружению, хоть отвечал трактирщику:

− Помилуйте, милейший, они совсем ещё малыши, у нас же тут не ясли.

− Бу-у-бу, − ещё больше смущаясь, забубнил Граф.

− Ну мало ли, что это чудесные дождевые червята, пусть подрастут, а так не ровен час кто-нибудь их на рыбалку возьмёт, − развёл руками Змыдень, − а нам за них отвечать.

Граф вздохнул и понуро поплёлся на край площади, в это время над трибуной показалась голова мэра. Он важно окинул всех присутствующих и, как беговая лошадь на рысях, приступил к оглашению речи.

− Уважаемые школярята, а также их не менее уважаемые родители… Сегодня у нас и у некоторых из вас важный день в жизни, а у отдельных особей даже строгий, можно сказать – режимный. Нет, нет я не оговорился, с сегодняшнего дня вы будете жить по жёсткому расписанию, ходить по предписанию, куда укажут преподаватели или их замещающие стрелки-указатели. Установленный режим школярия будет для вас путеводной звездой жизни. Вас и особенно нас это обстоятельство будет очень радовать. Ведь как здорово, что скоро начнётся урок, этот мыслительный процесс познания мира. Ваши благородные учителя вас поведут по неведомым тропкам, будут толкать и приглядывать, чтобы кто-нибудь ненароком не заблудился и не выперся на городскую клумбу, особенно на велосипеде. Вы будете жить в таком прекрасном здании школярия, который на время обучения станет для вас домом. А вот каким, это, конечно, вам решать, за правильностью ответа мы уж приглядим. А сейчас, прежде чем мы войдём в это благоговейное здание, по вековой традиции первоклассники радостно крикнут: «Здравствуй, солнечный дом!» Так сказать, огласят на всю округу, что бесшабашному лету наконец пришёл конец. Но сегодня наши известные земляки скрыга Тяй и ротан Пупырь подарили школярию почти что волшебный микрофон без проводов. В него можно говорить, орать, шептать, даже издавать потусторонние звуки – он их усилит. Поэтому мы сможем услышать любой голос, даже самого маленького первоклашки, а мы все его подхватим и дружно поддержим, то есть провозгласим начало учебного года! После чего немного прогорланим весёлое «Ура!». А потом стройными колоннами двинемся по указаниям.

После слов мэра директор школярия, нахмурившись и опустив голову, словно бык на вечеринке, двинулся в сторону первоклашек. Не доходя нескольких метров, он остановился, на мгновение замер, затем, выбрав себе жертву, нацелился на неё шариком микрофона и, не отрываясь, пристально буравя глазами, решительно зашагал к ней. На беду маленького Крындли, директор подошёл именно к нему, сунул в нос микрофон и скрипуче сказал:

− Ну, первач, начинай своё восшествие, пока ноги не скосили.

Малыш в испуге отпрянул от микрофона, но почувствовал дружную стену за своей спиной таких же обречённых первоклашек, не желающих участвовать в этом мероприятии.

− Не робей, − требовательно заявил директор. − Ну: «Здравствуй… солнечный… дом». Проще пареной репы, давай…

− Здравствуй со… со… с… − заикаясь, робко начал малыш, но Змыдень его оборвал:

− Я понимаю, что эта штука может усилить звук, но его надо всё-таки издать, это тебе не воздух портить за обеденным столом. Растеребись, очнись от икоты, смелее приступай!

Вокруг лениво засмеялись, отчего малыш совсем потерялся в смущении, но директор был неумолим. Он взял ротана за шиворот, слегка приподнял и чуть тряхнул. Крындля неожиданно для себя провалился в свой куцый пиджак, а когда выбрался, был похож на взлохмаченную болонку, и тогда, как в тумане, ухватился за микрофон и громко, срываясь на визг, крикнул:

− Здравствуй, сумасшедший дом!

Над площадью повисла тяжёлая тишина. Директор в испуге отдёрнул микрофон от малыша, с подозрением перевернул его, с удивлением потряс. Мэр, словно большая квочка, пытался продолжить речь, но тут школярную тишину разорвало грохотом смеха, шумом аплодисментов, весёлых задорных выкриков. В одно мгновение Крыня стал знаменитостью, хотя ох как он этого не хотел. Плоды своей популярности он ощутил через несколько минут, когда директор неистово бегал по площади, пытаясь остановить гомерический смех. Змыдень яростно рычал, изредка извлекая из себя вереницу слов, из которых становилось ясно, что это какая-то крысятина, а не первый учебный день. Обессиленный мэр сидел на ступеньках трибуны, утирался платком, хватаясь за бумажное сердце, почему-то висевшее на трибуне. А школяры с преподавателями радостно разбредались по классам. Дед блажил в окружении своих старых и новых знакомых, что это его внук и он ещё задаст перцу этим… только непонятно, каким этим? Заместитель директора, куценогий хлунни Долгопёр, отчитывал маму Крындли и его бабушку. Наконец страсти немного улеглись и первоклашек повели в классы. И вдруг со второго этажа высунулась разбойничья голова одного из старшеклассников, панциря по кличке Обормот, и он, радостно тыча толстым пальцем в сторону Крындли, заблажил:

− Вот она, наша крысятина!

Малыш Крыня шёл по мрачному коридору, по щекам текли слёзы, и он думал, что не случайно ошибся, всё так и есть. Школярий настоящий сума­сшедший дом, настоящая крысятина! А может, тот переросток имел ввиду его?

Глава 3

Вновь пришёл день. Он не предвещал ничего хорошего. За окном моросил лёгкий дождик, серый, размазывающий остатки летней пыли по оконным стёклам. Ветер в надрывных порывах срывал пожелтевшие листья, а дорога раскисала на глазах. Придётся плестись по мылкой глине до самых Расторопок, где дорогу устилает старый булыжник времён эпохи Буйных заморочек. Бабушка, как обычно, суетилась у плиты, мама собиралась на улов, помогать рыбакам. Хорошая у неё работа, хоть и тяжёлая. Крыня мечтал, что когда станет большим, то обязательно пойдёт в рыбаки, будет носить тяжёлую рыбацкую робу, сильно пропахшую рыбой, большую парусиновую шляпу и громадную трубку, дымящую как пароход. Но это было так далеко в будущем, что оно, будущее, казалось нереальной дымкой над глюкнутыми болотами.

Наконец бабушка вытащила из духовки большой казан, открыла его, и на них пахнуло чудесным горохово-бобовым супом с копчёностями. Любимый суп Крыни, но сегодня ему было не до него. Страшные предчувствия в предвкушении ужасного дня буравили весь его организм, было только одно желание – зарыться в кучу прелых листьев, всё это полить жидкой глиной, а сверху посадить цветущий топинамбур. И чтоб никто никогда не смог бы его найти. Вот была бы благодать…

− Хватит пялиться в стол, − громкий голос деда прервал мечтания Крыни, − возьми ложку и поковыряй в тарелке, там ведь суп, а не огрызки от хвостов пасмурных мышей.

− Какие мыши, чистокровные свиные копчёности! − возмутилась бабушка.

− Я про то и говорю, − смиренно подтвердил дедушка. После вчерашнего он ещё до конца не пришёл в себя, хотя отсвечивал уже только слабым фиолетовым с лёгким сиреневым проскоком в глазах.

− А горох и фасоль с нашей грядки наваристые и злачные. Грех от такой похлёбки нос воротить, − не унималась бабушка.

− Бабуля, никто ничего не воротит, просто после вчерашнего дня мы все немного не в тарелке, − заступилась мама.

− Эх, всякое бывает в жизни, но это не повод отворачиваться от съестного, − бабушка немного успокоилась. − Да, я сегодняшнему деду не доверяю, поэтому мы в школярий пойдём все вместе.

− Мне же на работу! − воскликнула мама.

− Я не про тебя, я про себя, деда и Крыню. Малыш пока ещё маловат, поэтому на первых порах его надо водить в школярий, а дед сегодня как на сносях, еле ходит.

− Что значит еле ходит, я всё равно пойду и провожу сваво внука в этот расхлебрярий.

− Следи за словами! Мало того, что ты за столом, так ещё внука учишь всякой пропасти, − сердилась бабушка.

− В школярии его научат ещё не тому, − защищался дед.

− То школярий, а то старая охлобыста, − не унималась бабуля. − А ты, внучек, слушай вполуха, ешь за обе щёки, тебе сегодня целый день сидеть на производстве.

− И что они там будут производить? − усмехнулся дед. – Дырки в штанах?

− Мозги! − резко ответила она.

− Мне пора, − спокойно сказала мама, поцеловала малыша в щёку, встала из-за стола.− Всё будет хорошо, не слюнявься, через неделю сам проситься в школярий будешь.

Крыня лишь вздохнул, тоскливо посмотрел на неё, но ничего не ответил.

− Мы тоже скоро пойдём, − умиротворённо за­явила бабушка.

После ухода мамы на Крыню натянули прозрачный дождевик, пятнистый берет первоклашки и повели по слизкой дороге. Ботинки скользили, чавкали, пытаясь слететь с ног. Было тяжело идти не только Крыне, но и деду с бабкой. Они кряхтели, не произнося ни слова, что было очень странным, ощущалась надвигающаяся гроза очередной ссоры.

«Лишь бы спокойно дойти до школярия, − думал Крындля. − Если они разругаются на полдороге, то мы наверняка опоздаем, тогда я получу по полной от преподавателя словесности».

Однако на удивление малыша дед с бабкой стойко преодолевали кисельную дорогу, и оба обрадовались как малыши, когда вышли на Расторопок, где принялись помогать друг другу счищать налипшую грязь с обуви. Крыня давно не видел их такими заботливыми и счастливыми. Видимо, какие-то воспоминания нахлынули на стариков. Дед Храпень постоянно подмигивал бабушке, а она, как первоклашка, краснела и смущённо улыбалась. Вокруг к Расторопку жались цветастые дома долговязов, тонущие в палисадниках скрыжьи хибарки и торчащие одинокими кирпичными столбами многоквартирные колонии гичах. Вскоре Расоторопок совсем расширился и превратился в просторный проспект, упирающийся в массивные колонны мэрии и серый угол школярия. Неожиданно малыш Крыня почувствовал странное бурление в животе, до того сильное, что присел на корточки и уронил мешочек с бутербродами. Флуша испугалась, замахала руками, запричитала:

− Что с тобой? Заболел?

− Это у него от страха, − мрачно заметил дед.

− Очень режет, хочется на горшок, − уныло промямлил Крыня.

− Я же говорю от страха, − ухмыльнулся дед, − медвежья болезнь.

− Что ещё за медвежья болезнь? − не поняла бабушка.

− Наверное, это гороховая похлёбка заиграла, у меня уже было такое раньше, − просипел Крыня.

− Обычное дело, − мрачно согласился дед.

− Ничего обычного, − рассердилась бабушка, − продукты были свежими, бурление в животе от ­чего-то другого.

− Да какая разница, − громко заявил дед, − он сейчас в полную обделается.

− Не говори глупостей! − Бабушка приподняла за подмышки Крыню и ласково сказала: − Давай, малышок, крепись, вон и школярий уже видно, ещё немного – и мы в нём, а там и горшок и пи­рожок.

− Ему ещё пирожка не хватало, − буркнул дед.

− Не бухти, помоги лучше.

Они осторожно подхватили обессиленного Крыню и поволокли по проспекту. Вокруг спешили ученики, многие из них сразу узнали вчерашнего героя. Все шептались, хихикали, показывали пальцем. По краю проспекта прошагал старшеклассник Обормот и громко на всю улицу заявил, что, мол, эта семейка со своей крысятиной придумали очередной фокус, и он сегодня надеется ­повеселиться от души. Однако ни Крыня, а уж тем более дед с бабкой не обращали внимания на проходящих.

− Стойте, стойте, − пропищал Крындля, − всё, поздно, дальше идти не могу.

− Как так поздно? – всплеснула руками бабушка.

− Наложил, − обречённо, с расстановкой, констатировал дед, звонко хлопнув себя по лысине.

− Ещё нет, − покачал головой Крыня, − но идти не могу.

− Если не можешь, тогда наложишь, − сказал дед и с новой силой поволок его по улице вместе с бабкой. В школярный туалет они влетели с дедом, оставив бабку на пороге.

− Не женское это место, − отрезал дед, властно закрывая дверь перед её носом.

У Крыни откуда-то появились силы, он шустро вскочил на белоснежный горшок и с облегчением вздохнул. Дед же заглядывал в соседние кабинки, дёргал за верёвки, с глубочайшим вниманием настройщиков роялей слушал шум спускаемой воды. А когда Крыня, бледный, опустошённый, с дрожащими ногами, вышел из своей кабинки, то он с непонятным восторгом заявил:

− Хорошее устройство для механиков.

− А как для остальных? Им не надо? − тихо спросил Крыня.

− Не поймут, не доросли. − Дед важно скривил губы. В это время зазвенел звонок, и они кинулись в коридор.

Казалось, целую вечность бабка с дедом искали его класс, поссорились в труху, пока не наткнулись на дежурного старосту этажа. Тот без лишних разговоров взял за шиворот Крыню и затолкал в ближайшую дверь. На пороге бедный Крыня уронил свой старый портфель из сапожных обрезков, из него посыпались разноцветные карандаши, пенал, чернильница, а пара учебников непослушными птицами распластались на полу.

Учителем словесности была маленькая женщина из рода чих по имени Возвыщенность («Странное имя для такой малышки» − пространное замечание дедушки). Неожиданно для всех оказалось, что в столь маленьком тельце учительницы сконцентрирована колоссальная энергия злости и желчи, поэтому её прозвали Клюкой. Учительница не спеша подошла к Крыне, остановилась перед ним и вопросительно склонила голову, сложив губы в волнистую гармошку пляжников. Некоторое время она смотрела на пыхтящего малыша, а потом обратилась к классу:

− Никто не знает, откуда свалилось это барсуковое сало?

Класс дружно засмеялся, но вмиг осёкся и замолчал, когда Клюка гневно зыркнула на всех и по отдельности на каждого. Затем вновь повернулась к Крыне, осмотрела его растрёпанную фигурку и снисходительно повелела:

− Можешь идти на своё место, потом разберёмся.

Крыня попытался быстро пройти за парту, как вдруг понял, что не знает своего места, поэтому он замер среди рядов и стал крутить головой.

− А теперь он изображает из себя мельницу, − констатировала учительница.

− Не-ет, − робко промямлил Крыня, − я не знаю, где моё место.

− Странно, − скосилась на него Клюка, − мне почему-то показалось, что я знаю: оно в углу за книжным шкафом.

Крыня неуверенно попятился в сторону шкафа под смешки одноклассников, а учительница уже громко поторопила его:

− Быстро, ты мешаешь мне и своим друзьям. А вы, друзья и подружки, − она повернулась к классу, подбоченилась и твёрдо с расстановкой произнесла: − Вы запомните, что место опоздавших будет за шкафом.

В полнейшей тишине Крыня последовал в указанное место, где и провёл остаток урока. После звонка, когда ребятишки шумной гурьбой вывалили в коридор, учительница взяла его за руку и молча подвела к третьей парте, где на краю скамьи, у окна, притулилась маленькая девочка из панцирей, с головой, усыпанной мелкими разноцветными бантиками.

− Будешь сидеть с ней, и только попробуй задирать её. Тогда я тебя пропишу за шкафом до конца учебного года, − сердито предупредила его Клюка.

Малыш присел на скамью, положил свой портфель на колени и уставился в парту. Он сидел неподвижно, мрачно рассматривал дешёвую зеленовато-бурую краску на парте, трещинки в досках и проступающие буквы надписей, ранее вырезанных нерадивыми учениками (или просто неслу­хами).

− Тебя как зовут? − спокойно спросила девочка.

− Кры-Крындля, − икнул малыш.

− А меня Клия, − засмущалась девочка.

− Очень, − ответил ей Крыня.

− Что очень? − ещё больше засмущалась девочка.

− Красиво, − просто вымолвил Крыня, густо покраснев.

− А ты хороший, − хихикнула она, кокетливо поправила лиловый бантик на косичке и отвернулась к окну.

Не успел Крыня ей возразить, как зазвенел звонок, в класс бурной лавиной вбежали ученики. А дальше пошли уроки, и даже было интересно, особенно на третьем, когда к ним пришёл учитель истории, бывший брандмейстер полковой администрации, бравый солдат по имени Хмель. Он радостно оглядел первачей, как он их сразу назвал, и, дёргая себя за ус, стал рассказывать про двухсотлетнюю войну Прошлогодних листьев. Рассказывал он интересно, в лицах, словно в те давние времена он сам участвовал в каждой битве и даже беседовал с известными полководцами, сидел с ними в шат­рах у полевых карт.

К окончанию всех уроков у Крыни даже поднялось настроение, но когда он вышел в коридор, таща за собой свой портфель, то наткнулся на Обормота и его прихлебателей.

− А вот наша знаменитость, истинная крысятина, − кивнул на него Обормот и небрежно пнул его портфель. Все засмеялись, принялись дёргать Крыню за пиджачок, толкать, пинать и выказывать другие знаки внимания. Пока не подошла маленькая Клия. Она глянула на веселящуюся толпу переростков и спокойно сказала, обращаясь через плечо к Обормоту:

− Если Об не остановит своих обмылков, то им всем придётся иметь дело со мной, − чем вызвала ещё большее веселье, а Крыня даже подумал, что ему и так уже прилично досталось, а из-за неё ещё больше прилетит от этих разгильдяев. Но неожиданно Обормот прикрикнул на свою свору и Крыню оставили в покое.

− Если они ещё раз к тебе привяжутся, скажи мне, − наставительно произнесла Клия, потом улыбнулась и пошла по коридору. Крыня в недоумении смотрел вслед маленькой, худенькой, словно тростиночка, девочке и уже ничего не мог понять в этой жизни.

Глава 4

Свершилось! Седолысый Храпень, он же дед Крыни, получил письмо от известного астронома Пандиловской обсерватории.

Астроном Ухнум Астр писал, что мир обеднел, астрономы попали в немилость, и он остался один со своим телескопом и большой крышей. Поэтому астроном был счастлив получить письмо от выдающегося любителя звёзд. Мало того, он хочет привлечь его, то есть уважаемого Храпеня, к наблюдению за одним прелюбопытным явлением, редчайшим Драконовым метеоритным дождём. Однако тут есть одна проблема: неизвестно, когда начнётся дождь, возможно в любую ночь, но в силу технических обстоятельств, он не в состоянии точно рассчитать время этого удивительного природного явления, поэтому наблюдения надо вести постоянно и с разных точек.

− Он просит меня, − гордо пересказывал содержимое письма дед, размахивая серым растрёпанным листком над своей головой, − меня, наделённого тонкой интуицией, верным глазом и прямым пальцем. − Дед повернул голову и посмотрел на своих притихших домочадцев, словно петух, высматривающий зерно в навозной куче. − Он просит… − таинственно повторил Храпень, заглянул в письмо и добавил со скрытым значением: − Заметьте, любезно просит, присоединиться к научной работе. К научной! И что он будет безумно рад, если я ему не откажу. − Он вновь заглянул в листок и сладострастно повторил, растягивая слова, прикрыв глаза от удовольствия: − Без-зум-но рад!

− Теперь наш любитель астрономии окончательно пропал, − вздохнула Флуша, вытирая раскрасневшее лицо краем фартука.

− Ох, прав Ухнум Астр, выдающийся, почти великий, главный астроном страны, оскудели окружающие… − Дед величественно посмотрел на бабушку, приосанившись, гордо встал и добавил: − Измельчали.

− Делай что хочешь, − покорно согласилась бабушка.

− Правильно, − снисходительно проговорил дед, − буду сидеть по ночам на крыше, а днём, когда высплюсь, на нашей большой поляне буду выкладывать модель звёздного неба, займусь просвещением не­учей, − он отвесил лёгкий подзатыльник малышу.

− Дедушка, а может, не стоит? − поёжился Крыня, предчувствуя недоброе. − Мне кажется, в школярии очень просвещают неучей.

− Не перечь старшим! − строго оборвал внука дед. − Твоё поведение лишний раз доказывает, что ты не соответствуешь, поэтому тебя надо просвещать до просверления.

− Чему не соответствую?

− Он мне ещё будет дерзить! Мухомор недозрелый! Пора достигать соответствия, а уж потом мы посмотрим, у кого горох, а у кого свинячий бисер в портсигаре, − возмутился дед, с грохотом усаживаясь на стул.

− Не обижай ребёнка! − заступилась за Крыню бабушка.

− Хорошо, а кто будет водить Крындлю в школярий? − спросила мама. − Как я понимаю, бабушка в этом месяце занята в своём клубе вязки. Кажется, у вас там какой-то праздник намечается?

− Я и забыла про него. Кстати, это клуб вязания, а не собачьих страстей. Так, а кто же будет водить Крыню? Он совсем ещё ребёнок, может заблудиться или на него нападут волки. − Бабушка расширила свои глаза до невозможных размеров.

− Какие волки? − удивился дед, вертя головой и осматривая каждого. − У нас их сроду не было.

− А вдруг будут?! − с возмущением хлопнула ладонью по столешнице бабушка Флуша. – Возьмут и сыммигрируют из тёмного леса.

− Тогда и думать будем, − Храпень сердито вскочил.

− Ага, когда от малыша останутся одни рожки да ножки.

− Откуда у него рожки? − смешался дед, внимательно разглядывая малыша.

− Не увиливай! – напористо наступала бабушка.

− Хорошо, не спорьте, я поговорю с соседской девочкой Журнетой, она ходит в старшие классы, заодно прихватит Крыню, когда пойдёт в школу.

− Только не она, − взмолился Крындля, сложив руки на груди.

− Не препирайся, − твёрдо сказал дед, − мама знает, что делать! И какой клистер выбрать!

Непонятно, какие сладкие коврижки были обещаны прыщавой Журнете, но долговязая уныло согласилась. Маленькая надежда Крыни, что эта дылда откажется, погибла, не успев даже взглянуть на этот потерянный мир. Крыня понимал, что жизнь его, и без того пропащая, теперь будет совсем никудышная. Он представлял себе муки, которые предстоит пережить, особенно в первый день: ему казалось, что обратно домой принесут лишь его дряхлую оболочку, прикрытую ненавистным мухоморовым беретом. Однако, как это нередко бывает в жизни, всё поворачивается по-иному. Чёрные предположения малыша Крындли полностью не сбылись, произошло нечто большее, а размер ужаса, стыда и позора, который пришлось ему пережить, превысил все мыслимые. Естественно, уже на дороге к школярию со всех сторон доносились мелкие смешки типа «Крысятина нашёл себе жену», или «У крысятины новая мамка», или… даже стыдно написать, что говорили.

Крындля съёжился, попытался нырнуть под соседний куст, но Журнета, словно самоходная баржа с гравием, шла полным ходом, крепко держа его за руку; в другой у неё был большой леденец-петух, которому она смачно зализывала хвост. Пока они шли к школярию, петух превратился в её слюнообильной полости в бройлерного цыплёнка с маленькой головой, чуть наметившимся хвостом и большими ногами. И всё это липкое безобразие она воткнула в его свободную руку, когда они поднимались по крыльцу школярия. Крындля попытался от него осво­бодиться, но леденец остатками петушиной шеи прилип к рукаву, и пока Крыня тряс рукой, дылда Журнета затолкала его в класс, а сама гордо прошествовала на третий этаж, где размещались старшие классы.

На пороге Крыня смог наконец оторвать это безобразие кондитерского искусства, закинуть его в угол и прошмыгнуть за свою парту. В этот момент прозвучал звонок, в класс вошла Клюка. Она победоносно оглядела притихших малышей, робко поднявшихся из-за парт, мельком осмотрела доску и свой стол, затем её взгляд за что-то зацепился. Крыня похолодел, во рту появился железистый привкус, верный признак ужасающего страха. Клюка медленно подошла к углу, наклонилась и на кончиках пальцев подняла остатки леденца, который выкинул малыш. Она брезгливо поморщилась, бросила его обратно в угол и, ничего не говоря, хмурясь, крепко сжав свои губы, пошла к учительскому столу.

Начался урок.

После короткого диктанта Клюка затребовала от всех тетради. И когда подошла очередь Крыни положить тетрадь на стол учительницы, то она, тетрадь, предательски прилипла к кончикам пальцев. Малыш от испуга нервно затряс рукой, а когда увидел змеиный взгляд Клюки, в котором радостно плясали искры праведного возмездия, понял, что сегодня он не только будет бит учениками из старшего класса, но и от училки ему основательно достанется.

Всё так и произошло. Крыня даже вздохнул от облегчения, когда его угрюмо потянули за ухо, направляя к уже знакомому углу за шкафом.

− Остаток урока будешь сидеть здесь, а на перемене вымоешь угол от той мерзости, что принёс с собой, − голос Клюки дрожал от негодования и был наполнен скрежетом старой лодочной уключины.

После урока Клюки его из-за шкафа достал весёлый Хмель. Учитель истории по-дружески похлопал его по плечу, добродушно проговорил, отправляя за парту:

− Держись малыш, в жизни ещё не такое будет. Относись к этому спокойно.

На душе у Крыни полегчало, он побрёл к своему месту. Однако тут его ожидал очередной сюрприз дня. Клия сердито отодвинулась на свой край парты, вздёрнула носиком в сторону окна, потом слегка повернула голову и демонстративно принялась слушать учителя. У малыша внутри опять всё похолодело, он обмяк и уныло уставился в свою парту. Неожиданно он почувствовал на щеках горячие капли. Наверное, он заплакал, но ему уже было всё равно.

− Ты что, плачешь? − услышал он взволнованный голос Клии.

− Не-ет, − еле слышно прошептал Крыня.

− Ага, а по щекам у тебя текут капли дождя? − прошипела девочка.

− Угу.

− Да, но на улице солнце, а мы сидим под крышей. Может, это батарея протекла на втором этаже? − съязвила она.

− Отвянь, − неожиданно для себя грубо буркнул Крыня.

Клия сердито фыркнула и принялась дёргать себя за маленькие бантики. Малыш погрузился в какую-то тьму, ему было ужасно стыдно за грубость. Он сидел мрачным памятником, не двигаясь, сжав скулы. Когда прозвенел звонок, он долго не мог подняться из-за парты, ноги свело окончательно. А Клия ехидно на него поглядывала, ожидая, когда он выпустит её. Наконец она не выдержала и спросила:

− Ну долго ты будешь мяться? Или прирос к парте? Хотя я думала, что твоё любимое место – за шкафом.

− Лучше за шкафом, чем с тобой! – неожиданно для себя рявкнул Крыня.

− Ах так?! − Она взяла портфель в обе руки и сильно им толкнула малыша. Тот слетел со скамьи, упал на пол. Девочка быстро выскочила из-за парты, что-то сердито бормоча, и устремилась к выходу.

Крыня сидел на полу, мысли его путались, пока он не ощутил, что кто-то его поднимает. К своему ужасу, он узнал Журнету. Та мрачно, одной рукой, его приподняла, поставила на пол, сунула свой кулак ему под нос, продемонстрировав бугристые разодранные костяшки, и сквозь зубы прошипела:

− Быстро за мной, обмылок.

Он только успел подумать, что её руки пахнут селёдкой с огурцом, как они уже со скоростью легко бегущей лошади выскочили из школярия. Крыня болтался у неё на руке, спотыкаясь, задыхаясь, путаясь в собственных ногах. К удивлению малыша, они пошли не в сторону их домов, а в центр городка, где располагались разномастные торговые будки. Они быстро подошли к одному киоску, обошли его и уткнулись в невысокий заборчик. Дылда лихо перепрыгнула через него, важно прошагала по натоптанной дорожке среди травы. Крыне пришлось пролезать через небольшую собачью дыру в заборе. За пышным кустом сирени высилась небольшая цветастая будка дворника, за ней на поваленном дереве сидели два заморыша, самозабвенно раскуривая ломаные самодельные сигаретки. Они очень обрадовались дылде, но когда увидели Крыню, то поморщились, словно им под нос сунули по вонючей тряпке.

− Зачем нам этот огрызок? − спросил один из заморышей.

− Куда я его дену? − вальяжно усаживаясь рядом с ними, заявила Журнета.

− Может, на рыбий корм пустим? − с сомнением предложил заморыш.

− Без тебя голова кругом идёт, дай лучше затянуться, − дылда отобрала у заморыша окурок, с наслаждением сделала глубокую затяжку, затем шумно выпустила густое облако дыма и уже слегка смягчившимся голосом проговорила, обращаясь к Крыне: − Падай, мухомор, где стоишь. Сиди тихо, не рыпайся, тогда, может быть, тебя никто не ­тронет.

Крындля сел на край сырого бревна, подтянул к подбородку свой портфель, безучастно уставился на прелые листья под кустом. Время текло медленно, вязко, дылда с заморышами выкурили ещё по паре сигарет, затем выпили какого-то пойла и развеселились. Она мерзко хихикала, что-то им рассказывала, а они хохотали, хватались за бока, хлопали по бревну и один раз свалились с него. «Чего они смеются?» − удивлялся Крыня. Шутки дылды были несмешными, можно сказать, даже печальными, с налётом прошлогодней грязи из подворотни. Было скучно, уныло, внезапно на Крыню навалилась апатия. Он смотрел сквозь некую пелену, толком ничего не слышал, а расплывчатые физиономии проплывали перед ним как в страшном сне.

Через пару-тройку часов дылда встала, покачалась на стоптанных задниках туфель и, потягиваясь, заявила:

− Пора возвращаться к мирной жизни.

Заморыши загалдели, прося её посидеть ещё часок, но Журнета была неумолимой, она без усилия подняла за шиворот Крыню, слегка его тряхнула, поставила на ноги.

− Вперёд, грибная душа, − хрипло проговорила она, указывая на светлеющий проём в кустах, − пора уроки учить, а заодно делать жизнь счастливой.

Через некоторое время они добрели до дома Крыни, где дылда отвесила ему небольшую оплеуху в назидание (чтобы много не болтал), дала небольшого пинка (на дорожку) и ушла домой.

Крыня добрался до крыльца, уселся на него и неожиданно для себя заплакал, тихо, тоскливо, склонившись на перила. Мимо суетливо прошмыгнула бабушка, торопясь в свой клуб, она забегала на минутку за новым клубком шерсти. На поляне трудился дед, он из камней складывал звёздное небо. Наконец пришла мама Шуша, она села рядом с Крыней, погладила его по голове и нежно спросила:

− О чём ты плачешь, малыш?

Он молчал, всхлипывая и глотая слёзы.

− Наверное, о жизни? − предположила мама, грустно вздохнула, положила свои загрубевшие руки на колени.

− Я не хочу ходить в школярий! Я не буду ходить с дылдой! − крикнул Крыня.

− В школярий ходить надо, а вот с дылдой… − Мама вздохнула, посмотрела на него, грустно улыбнулась, погладила его по руке и сказала: − Завтра пойдёшь один, без всяких Журнет. Ведь ты у меня вырос, взрослый стал, смотри как вымахал.

− Правда? − Радость подступила под самое горло малыша, и неожиданно он громко разрыдался, опустив голову в подол матери.

На следующий день Крындля шагал по дороге один, гордо вскинув голову, а когда кто-нибудь спрашивал его, куда он дел дылду, то он отвечал на разные лады:

− На мыло поменял. В жиртрест сдал. Продул на собачьих бегах.

Последнее ему больше всего нравилось, как и остальным. Одноклассники подходили к нему, улыбались, подмигивали, а некоторые даже радостно похлопывали по плечу. Кто постарше, весело усме­хались, с одобрением. На перемене неожиданно к нему подошла Журнета, она мрачно схватила его за воротник, сунула под нос кулак и сквозь зубы зло буркнула:

− Если ты, щенок, ещё раз про меня что-нибудь скажешь, я тебя размажу по стенке.

− А если ты будешь тут командовать, то сама получишь, − Крыня узнал звонкий голос Клии.

Журнета повернулась вместе с малышом и с удивлением прохрипела:

− А это что за мелюзга? Да я тебя сейчас…

И тут Крыню захлестнула волна ненависти, он с яростью зубами вцепился в кулак дылды, та невольно его отпустила, одёрнула руку. А малыш вновь к ней подскочил и тихо проговорил, глядя ей в глаза:

− Только посмей её тронуть, я всё расскажу о вчерашних посиделках с заморышами, поняла?

Журнета с опаской посмотрела на Крындлю, потом удивлённо на следы его зубов на кулаке и, буркнув проклятие, ушла на свой этаж. Малыш повернулся, но Клии уже не было.

Прозвучал звонок, он побрёл на своё место. Мгновенная вспышка ярости обессилила его, внутри было пакостно, муторно, хотелось лимонада. Он медленно подошёл к своему месту, сел за парту и, мельком взглянув на Клию, увидел её радостные весёлые глаза. Она улыбалась ему, Крыне, мухомору зачиханному. Малыш с благодарностью посмотрел на парту, поднял глаза и неожиданно для себя попросил прощения у Клии за вчерашнюю грубость.

− Да будет тебе, всё поросло травой… забытья, − тихо засмеялась Клия.

Ему показалось, что в класс влетела большая радужная птица, расцвечивая красками всё вокруг. Он даже успел удивиться, почему никто не видит такую красоту, но все сидели склонившись над тетрадями, выводя кривые буквы, скрипя перьями.

Глава 5

Зачем дворники убирают листву в парках, зачем они грубыми железными граблями расчёсывают осенние клумбы, нещадно впиваясь в их землянистые тела? Была бы воля Крындли, он приказал бы все мётлы и грабли запереть на замок, а ключи от них бросить в подвал, где сырость обволакивает своим плесневелым покрывалом все вещи, лежащие на глиняном полу. Нет, конечно, он ничего бы не запрещал, а отправил бы всех дворников в леса – пусть собирают разноцветную листву, привозят в города, засыпают парки, выкладывают причудливые узоры из разных листьев на осенних клумбах, посыпают дорожки кричаще-жёлтой хвоей лиственниц, а края обкладывают коричневыми растрёпанными шишками. На автобусных остановках дворникам велел бы заклеивать многочисленные объявления и бездарные рекламы кленовыми и дубовыми листьями, а на подоконниках магазинов продавщицам велел бы выкладывать яркие гроздья ягод рябины, калины, веточки с брусникой, подушки из мха. Было бы так празднично, так радостно, весело, особенно когда на карнизах чинно высаживались бы снегири, дрозды, а суетливые воробьи мельтешили бы по тротуарам в надежде занять освободившееся место рядом со степенными птицами у витрин. Лужи с зеркальными разводами неба, лохматыми де­ревьями отражались бы в стёклах домов, а замысловатые кошки брыси лиловыми тенями скользили бы под парковыми лавками, фыркали, шуршали листьями, точили бы коготки о шершавую кору деревьев…

Путаясь в красках последней картинки, Крыня проснулся, полежал немного под одеялом, пытаясь понять, кто такие кошки брыси. Натянул одеяло на голову, немного повозился под ним и, вздохнув, высунул ноги наружу. Пятки облизывала утренняя свежесть, а мысль, что нужно вставать, идти в треклятый школярий уже не так его огорчала. Малыш медленно поднялся, послушал необычную тишину дома, потянулся и в смятом состоянии души приступил к надеванию штанов, рубашки, небрежно брошенных в предыдущий вечер на стул. Рубашка не желала правильно застёгиваться, а брюки странным образом висели на нём – видимо, им приснилось, что они два больших колокола. Носки он не нашёл, босиком прошёл на кухню, неспешно оглядел чистую посуду, рядком выстроившуюся на пристенной полке у окна, и, ничего не поняв в происходящем, уселся на стул. Малыш потеребил край скатерти, посмотрел на вылинявший кораблик на ткани и вслух произнёс:

− Странное утро. − Затем прислушался к произнесённым словам и уже с досадой добавил: − Меня будут кормить перед отправкой на подвиги? Или нет?.. − последнее он произнёс очень неуверенно.

В доме ему никто не отозвался. Крындля остро почувствовал, что его унесло грозовой бурей на необитаемый остров, теперь наступит неизбежное: ему придётся в одиночестве коротать свои последние безрадостные дни на песчаном берегу, отгоняя надоедливых крабов, нагло пытающихся схватить его за пятку. Невольно малыш подтянул ноги под сидушку стула, с опаской посмотрел на пол. Тот был безукоризненно чист, но казалось, что крабы всё-таки затаились где-то под столом. Неожиданно из глубин комнат дома послышалось ворчание, шелест одежды, и вскоре на пороге появилась заспанная бабушка Флуша. Она странно скосилась на внука, потёрла глаза и, причмокивая, спросила:

− Какая курица тебя клюнула в такой ранний час?

− Кошка брысь, − неожиданно для себя ответил Крындля.

− Хм, − бабушка даже не удивилась, − а почему эти создания беснуются в выходной день?

− Как, разве сегодня не надо идти в школярий? − опешил Крыня.

− Если хочешь, сходи, но сегодня это только по собственному желанию.

− Вот это да-а-а, − протянул Крыня и вздохнул с таким облегчением, что сполз со стула. − Знаешь, бабуля, я, наверное, пойду досмотрю свой сон про кошек и снегирей.

− Иди, внучек, а я за это время напеку блинчиков из гречишной муки, принесу свежего молока. Да смотри, чтобы твои кошки не подрали птичек, я очень люблю снегирей.

− Бабушка, так это же во сне…

− Всё равно жалко птах.

Крындля в предвкушении мягкого блаженства поспешил к своей ещё нагретой постели. Забрался под одеяло, потёрся щекой о подушку, подтянул под себя ноги и, засыпая, прошептал:

− Кошки, дружите с птахами, они ведь тоже божьи твари…

Последние слова ожили кошками брысями, снегирями и дроздами. Птицы с грациозными кошками закружились в фееричных хороводах, унеслись в глубину снов, на самое дно забытья.

Крыня вынырнул из потока несущих его сновидений от удивительно пряного запаха. И мысль, что это гречишные блинчики с тмином, в которые завёрнуты прожаренные молочные колбаски, подтолкнула его, он подскочил в кровати, сел, повертел головой и с радостным воплем спрыгнул прямо в вой­лочные онучи, оставленные вечером на прикроватном ворсистом коврике. Взъерошенный, не­умытый, в больших трусах с заплаткой в виде ромашки, он предстал перед бабушкой, выкладывающей последний испечённый блин на тарелку. Она посмотрела на него, хотела отправить умываться, но улыбнулась и, неопределённо махнув рукой, спросила:

− Оголодал, сорванец?

− Да, а также кошки брыси и снегири.

− Хм, так они не подрали друг друга?

− А как снегири могут подрать кошек? – радостно удивился Крыня.

− Подумаешь, цацы какие… − улыбнулась бабушка, завернула в поджаристый блин молочную колбаску, протянула Крындле и ласково проговорила:

− Поешь маленько, натуралист.

Малыш, сжав губки, аккуратно взял это горячее блаженство, а бабушка в большую кружку налила холодного молока.

− Глянь, не слишком холодное?

− М-м-м, − замотал головой Крыня, с трудом проговаривая, − в самый раз.

− Что ж, тогда я пойду, мне ещё морковку надоть подёргать, а ты насыщайся, тебе ещё расти и расти, хороший завтрак впрок пойдёт. − Она сняла свой цветастый фартук, повесила его на спинку стула, потеребила вихры Крыни и пошла на улицу.

Малыш съел ещё с пяток колбасок, завёрнутых в блинчики, сверху добавил тройку блинчиков с малиновым вареньем и, тяжело вздохнув, сполз со стула. Одёрнув трусы, пошёл умываться. В ванной комнате он долго фыркал, плескался, залил весь пол, пока не услышал недовольное бурчанье деда.

− Вот… он опять потоп устроил… а тебе ни плота ни корабля, − мрачно чесался Храпень и, подтянув за подмышки малыша к своему небритому подбородку, загадочно спросил: − Что, тонуть будем?

Крындля, ничего не понимая, замотал головой, а дед поставил его на пол и строго осмотрел, добавив:

− А выхода нет, воды скоро по самые ноздри будет, а ты никак уняться не можешь.

− До ноздрей лить да лить! − Малыш посмотрел на мокрые ноги, залитые водой, пошевелил большим пальцем.

Неожиданно дед заорал:

− Полундра, идём на дно, спасайся кто может!

Крындля от испуга уронил зубную щётку, с визгом кинулся бежать из ванной под улюлюканье и чертыханье деда. В большой проходной комнате он столкнулся с мамой Шушей, она его перехватила за талию, поцеловала в ушко, тихо спросив:

− Ты уже позавтракал?

− Ага, − Крыня повис у неё на руках.

− Тогда беги, лови последнее солнечное тепло, скоро тёплая осень закончится, а там дожди, слякоть до самой снежной зимы.

− А как ловить солнечное тепло?

− Распахнутой душой! − засмеялась она.