• 1 •
Подозрительная смерть

В пять часов утра 28 февраля 1883 года вице-директор Департамента полиции Благово был разбужен курьером. Выйдя заспанным, в халате, он лаконично спросил прибывшего:

— Несчастье?

— Так точно, ваше высокородие, — вполголоса ответил курьер, отставной ефрейтор из желтых кирасир. — Бывший министр Маков наложил на себя руки. Господин директор департамента выехали к ним на квартеру. Велено и вам прибыть к сему месту; коляска ждет.

Отослав курьера к экипажу, Павел Афанасьевич принялся торопливо одеваться. Эх, Маков, Маков… Он вспомнил свое первое знакомство с ним восемь лет назад, закончившееся ссорой. Благово в чине коллежского асессора расследовал тогда в Нижнем Новгороде дело о конокрадстве в гигантских размерах. Лев Саввич был уже тайным советником, директором особенной канцелярии при министре внутренних дел Тимашеве, и фактически заправлял всем министерством. В семьдесят восьмом он сменил Тимашева, в восьмидесятом, во времена «диктатуры сердца» Лорис-Меликова, был переведен в главные почтмейстеры. Всесильная княгиня Юрьевская, любовница, а затем и жена императора Александра Второго, благоволила Макову. Когда Лорис занял его место в МВД, специально для Льва Саввича придумали новый пост — Министерство почт и телеграфов. В этом качестве ловкий царедворец вновь выдвинулся. В его руках оказалась перлюстрация всей почты империи! Маков возил каждое утро Юрьевской выписки из чужих писем, часто нелицеприятные для императора. Вдвоем они их подправляли в выгодном для княгини смысле, и затем она показывала эти строки стареющему государю. Совсем одуревший от любви к последней своей пассии, Александр Николаевич был уже как воск в ее руках. Он немилосердно карал всех, кто был неугоден княгине, и перлюстрированные письма многим отравили тогда жизнь… Но случилось 1 марта 1881 года. Великий реформатор и великий грешник был смертельно ранен бомбой на Екатерининском канале. Новый государь Александр Третий уже через месяц выгнал ретивого почтмейстера в отставку. После этого у Макова начались неприятности. Ревизия выявила большое хищение по канцелярии МВД в бытность его министром. Называли вполголоса фантастическую сумму — недоставало 400 000 рублей! Последнее время опальный сановник, всеми забытый и презираемый, сидел дома и ожидал ареста. И вот… Надо полагать, не выдержали нервы.

В начале седьмого часа Благово прибыл на квартиру Макова. Бывший министр продолжал жить на казенной квартире, в доме МВД на Большой Морской, 61. Эффектное трехэтажное здание в стиле итальянского ренессанса, построенное Кавосом, выходило главным фасадом на Мойку. Самый аристократический квартал в столице; неудивительно, что покойнику не хотелось отсюда съезжать. Странно лишь, что его не торопили с выездом…

Роскошная квартира министра находилась на втором этаже, рядом с зимним садом. Благово обнаружил Макова лежащим в кабинете, подле камина, в луже уже остывшей крови. Одет он был в домашний халат из полубархата, с кистями. На груди против сердца чернело входное отверстие от пули, в правой руке зажат обшарпанный армейский «смит-вессон». Лицо искажено гримасой боли и предсмертного ужаса.

— Типическая картина самоубийства, — раздался за спиной Благово знакомый голос его начальника. Директор Департамента государственной полиции фон Плеве, стройный, подтянутый, с серьезным строгим лицом и умными глазами, прошел на середину кабинета.

— Не находите, Павел Афанасьевич? Совсем типическая. Оформите протокол совместно с градоначальником и копию до обеда мне на стол.

— Расследования разве не будет, Владимир Константинович?

— А чего тут расследовать? — искренне удивился Плеве. — Проворовался, попался — и стрельнул себя. Очевиднее не бывает!

— Маков был левша, а револьвер держит в правой руке. И потом, взгляните на его халат. Ничего не замечаете?

Плеве осторожно опустился на колени, стараясь не запачкаться кровью, и с минуту внимательно рассматривал одежду покойника. Потом поднялся, посмотрел на Благово недоуменно и немного раздражительно.

— Что же я должен был заметить, Павел Афанасьевич? По мне, так все обыденно. Не темните! Что вас насторожило?

— Пола халата не оплавлена близким выстрелом, и на ней совершенно отсутствует пороховой нагар. Посмотрим теперь, что на коже.

Благово отдернул полу халата и ворот батистовой рубахи и удовлетворенно крякнул.

— Что там? — нетерпеливо спросил директор департамента.

— Конус пламени при выстреле, как известно, равен по своей протяженности длине ствола. У нас здесь «смит-вессон» образца 1871 года, так называемая модель номер один. Длина ствола у нее — восемь дюймов. Значит, при выстреле в упор или с этого расстояния ткань халата должна была загореться либо, как минимум, порыжеть. Отставить револьвер на такое расстояние самоубийца мог, но вот как быть с воздействием пороховых газов на кожу? На ней должен был бы остаться, как его называют судебные медики, пояс ожога. А вокруг него, вбитые под кожу силой выстрела, находились бы копоть и во множестве порошинки. Пояс ожога остается при выстреле с расстояния восемь десятых аршина![1] Здесь же мы наблюдаем чистое входное отверстие без всяких порошинок. Вывод: стреляли не в упор, а с расстояния примерно в аршин.

— Разве невозможно самому вытянуть так руку?

— На аршин? Только если бы он был чимпанзе. И потом, повторюсь, Маков левша.

— Это-то вы откуда знаете?

— Когда я впервые познакомился с ним в семьдесят шестом году, то обратил на это внимание. Так делает всякий сыщик, автоматически.

Плеве замолчал, отошел к окну. Постоял там некоторое время, затем повернулся к своему вице-директору и сказал:

— Павел Афанасьевич. Я всегда признавал ваши превосходство и опытность в уголовно-сыскных вопросах. Видимо, вы и сейчас правы. И если это убийство, выдаваемое за самоубийство, то следует немедленно сообщить об этом министру графу Толстому. А он, надо полагать, распорядится о следствии. Но, чтобы доложить его сиятельству определенно, ваших теперешних наблюдений пока недостаточно. Осмотрите тщательно кабинет и всю квартиру, расспросите домашних и прислугу, словом, начните розыск.

— Слушаюсь, Вячеслав Константинович.

Тут из шинельной послышались энергические шаги, и в комнату влетел товарищ министра внутренних дел генерал-лейтенант Оржевский. Увидев распростертое на полу тело, он снял фуражку, перекрестился, потом, нагнувшись, внимательно рассмотрел труп Макова. Зыркнул на полицейских своими желтыми совиными глазами.

— Как ловко угодил, а? Нервишки сдали… Ну-с, быстренько составьте протокол и отдайте копию мне, я сам передам графу.

В качестве товарища министра Оржевский заведовал всей полицией империи и являлся поэтому непосредственным начальником Плеве. Вид Петр Васильевич имел задорный и несколько вызывательный, слыл в свете острословом и любил заводить себе недругов.

— Статский советник Благово имеет сомнения, — осторожно проговорил директор департамента.

— Какие еще тут могут быть сомнения? В чем? — изумился генерал-лейтенант.

— В том, что Маков сам себя застрелил.

— Да вы что?! — ахнул Оржевский. Осмотревшись, он сел верхом на ближайший стул, зажал под мышкой саблю и приказал: — Докладывайте.

Павел Афанасьевич сжато изложил свои соображения. Заведующий полицией наморщил лоб, помолчал несколько секунд, потом согласно кивнул:

— Точно! Этот дурень был левшой, сейчас и я это припоминаю. Что намерены делать, Вячеслав Константинович?

— Провести негласное расследование.

— Одобряю. Но только своими силами, без привлечения Грессера.

Генерал-лейтенант Грессер был новым петербуржским градоначальником, только что назначенным. Оржевский уже успел поссориться с ним и старался теперь насолить ему при каждом удобном случае.

Пробыв в квартире Макова еще минут десять, начальство удалилось, и Благово остался один. Он начал с осмотра помещения. Жена и трое детей покойного, потрясенные случившимся, сидели в обнимку в гостиной; двое младших плакали в голос. Оставив допрос вдовы на потом, сыщик прошел в спальню бывшего министра и сразу же обнаружил на разобранной постели лист синей сахарной бумаги, заляпанный воском. Понюхал — пахнет нашатырем!

— Что, покойный вчера лечился от простуды? — спросил он у сопровождавшего его по дому камердинера.

— Точно так, ваше высокородие. Второго дня барин захворали, так мы давеча капали им на грудь восковую свечку[2].

— Ага, значит, господин Маков собирался вылечиться, а не помирать?

Камердинер промолчал.

— А кстати, любезный, кого ты впускал к нему вчера вечером?

— Никого не впускал. Через парадное-то… К нам уж давно никто не ходит, с тех пор, как… А к черным дверям Лев Саввич наказали не подходить. В тии двери они сами впускали, а кого — то нам неведомо.

— И давно у вас эдак заведено?

— Еще когда их высокопревосходительство были министром внутренних дел. Сами понимаете: там пропасть всего секретного, чего нам, прислуге, знать не положено.

— И часто такое бывало?

— Дык раз-то в неделю завсегда.

— И ты никого никогда не видел из этих секретных посетителей?

— Упаси бог, ваше высокородие! Очень серчали. Прохора, что до меня служил, за то и рассчитали, что любопытство проявлял, рожу в коридор высовывал, когда не велено. Мы уж знаем: ежли барин такой приказ дали, сиди и не шелохнись. Надо им будет — звонком вызовут. Даже в ретирадное идти не смей!

— Эко у вас строго. Но ведь барин твой давно уже не министр!

— Ну и што? Когда они почтвами заведовали, так еще гуще началось; едва ль не через день! Как ево, правда, вчистую уволили, то прекратилось, а вчера, слышь, опять наказали. Я подумал: сызнова секретные дела начались; может, барина опять в службу возьмут? А то скучали очень да на нас серчали… А чево серчать-то? Я, што ли, ево рассчитал?

— А как жена Льва Саввича к этому относилась?

— Известно как: не нравились ей все эти секреты. Боялась, как бы чего дурного из них не вышло. Тайны какие-то, заговоры… А права оказалась барыня Софья Александровна — вот чем оно кончилось-то! Стрельнул барин себя, великий грех совершил; видать, в такое вляпался, прости господи, что деваться уж стало некуда. Опять, люди говорят, в хищениях ево больших подозревали, об прежние годы. Правду бают, ваше высокородие?

— Правду… как тебя?

— Орестом зовут.

— Правду, Орест, тебе сказали. В министерстве ревизию сделали, недосчитались четырехсот тысяч рублей. Аккурат в те годы пропали, когда твой барин должность отправлял.

— Эх-ма… — горестно вздохнул камердинер. — Четыре-на-сто тыщ… До чего жадность-то людей доводит; а потом жизни себя лишать. Экой грех! Как теперя бедная Софья Александровна с тремя детишками на руках жить-то будет? Младшему, Левушке, шести еще нет. А имения никакого барин не нажил. Пенсию-то хоть вдове дадут, ваше высокородие?

— Это государь решит. Скажи-ка мне лучше, Орест, почему так вышло, что ты выстрела не слышал?

— А я слышал, как уж сейчас соображаю. А тогда подумал: Яков — это наш кухонный мужик — печь в постирочной растопил. Ну, и трещали они сильно, дрова-то. Сырые шибко; кто только такие всучил? Так трещали, страсть! Будто кто из ружья палит. Ну, я и не подумал на что плохое. Был там один навроде щелчок, не в пример другим. Особливый какой-то. Вот я теперь и думаю, то был выстрел. А тогда решил — дрова…

— Когда ты слышал этот щелчок?

— Близко часа ночи. Точно не скажу — дремалось мне.

— А когда ты барина мертвым нашел? Ты ведь его нашел?

— Точно так, ваше высокородие, я. Напримерно после трех. Уснумши было, а проснувшись, встал по малой нужде. Гляжу — а в кабинете-то ланпа горит. Не положено! Я зашел задуть — и увидел… — Тут Орест всхлипнул. — Хороший был барин-то. Веселый… А теперь как они станут жить? С квартеры сгонют. Меня отставят, как пить дать. Вам, ваше высокородие, камердинер не нужен? Я ж самому министру прислуживал, обращение знаю!

— Я тебя запомню, Орест, что смогу, сделаю. Но сейчас не до того. Скажи лучше: почему ты подумал, что Лев Саввич сам застрелился?

— Так орудие-то у него в руке, рази вы не видите?

— Понятно. Что же он тогда от простуды лечился, если все одно помирать?

Камердинер задумался, потом сказал радостно, словно открытие сделал:

— Полагать надо, ваше высокородие, што до ночи у него еще надежа была, мол, обойдется. А кто-то к нему пришел и известие принес, што не обойдется. И не осталось надежи. Он и наложил. Сам на себя.

— Правдоподобно, — похвалил слугу Благово. — А где барин секретные бумаги держал?

— В кабинете, в несгораемом шкапу.

— А еще где?

Орест замолчал. Было видно, что он знает о тайнике, но не хочет говорить.

— Ладно. Веди меня дальше по квартире.

Они продолжили обход, и вскоре Павел Афанасьевич оказался в образной. Маленькая комната без окон, с решетчатой дверью, была вся увешана иконами. В четыре ряда они покрывали стены, в темноте тускло горело восемь или девять лампад. Пахло ладаном и деревянным маслом.

— Очень набожный был?

— И-и-и! Не то слово! Все посты блюл, а службу знал лучше батюшки. У нас, изволите ли знать, домовая церковь имеется; так барин там частенько-таки отца Амвросия подправляли. Особливо литургию Преждеосвященных Даров…

Благово тщательно осмотрел всю огромную квартиру в двенадцать комнат, потом поговорил с новоиспеченной вдовой. Софья Александровна Макова, урожденная Бороздина, оказалась грузной, почти уже утратившей былую привлекательность сорокапятилетней женщиной. И без того, видимо, недалекая, она совершенно потерялась от внезапного несчастья и ничего интересного сообщить сыщику не сумела. Трое детей были еще малы — старшей дочери едва минуло одиннадцать. Прислуга тоже отнекивалась; Орест оказался из них самым сообразительным и осведомленным. Выстрела никто не слыхал, ночных гостей никто не видел.

Закончив с расспросами, Благово принялся за обыск маковского кабинета. Подошло уже время обеда, и Орест принес ему с кухни холодной телятины, калачей и чашку консомэ. Время от времени занятия сыщика прерывало появление посторонних. Так, около одиннадцати ввалилась целая толпа во главе с министром юстиции Набоковым. Пришел ненадолго государственный секретарь Половцов (покойный являлся членом Государственного совета), высокий, надменный. Осмотрел брезгливо тело — его увезли только к вечеру, написал и отдал курьеру записку для государя и удалился. Так же ненадолго заехали судебный следователь и полицмейстер первого отделения. Дольше всех проторчал статский советник Виноградов, исправляющий должность начальника петербургской сыскной полиции (Путилин второй год по состоянию здоровья пребывал в отставке). Вместе с двумя агентами он по пятам ходил за Павлом Афанасьевичем и повторял все его действия. Благово так и подмывало спросить коллегу, что он думает об отсутствии копоти на платье трупа, но он удержался. Всегда полезно, когда следствие ведется параллельно кем-то еще: ум хорошо, а полтора лучше! Но подсказывать нельзя, иначе какое же здесь тогда соревнование? Сам Виноградов ничего на сей счет не говорил; было ясно, что версия самоубийства его устраивает. Он выгреб из несгораемого шкапа Макова все бумаги и, довольный, уехал. Благово наконец-то остался один, можно было приступать к поиску тайника.

Он нашел его почти сразу — сказалась опытность. У массивного письменного стола хозяина оказалась двойная задняя стенка. Осторожно выдвинув ее по специальным замаскированным полозьям, Павел Афанасьевич обнаружил за ней три письма. Почерки на всех трех были разные, и ни один из них не принадлежал самому Макову. Похоже, бывший министр почт и телеграфов не только вскрывал и переписывал чужую корреспонденцию, но в исключительных случаях и воровал ее.

Перлюстрация — одна из самых охраняемых тайн в империи, но Благово по роду службы знал о ней в деталях. Никогда оригиналы писем не изымались, а только копировались, после чего их запечатывали заново и отсылали адресату. Здесь же Маков решился на прямое хищение! Видимо, эти депеши представляли для него особый интерес.

Когда Благово просмотрел все три письма, он понял, насколько серьезным оказалось дело о возможном убийстве действительного тайного советника Льва Саввича Макова. Серьезным и даже опасным, и в первую очередь для него самого. Но деваться было уже некуда — следовало срочно доложить о находке Плеве.

• 2 •
Третье повеление

Вечером 28 февраля Благово сидел в кабинете директора Департамента полиции на Фонтанке, 16 и угрюмо молчал. Так же молчал и Плеве. Найденные Павлом Афанасьевичем письма лежали на столе; казалось, от них исходит какая-то недобрая сила.

— Да, — пробормотал наконец Плеве, — ну и гадюшник вы разворотили. Теперь у нас сразу три версии смерти Макова. И одна хуже другой…

Благово взял в руки лист голубоватой бумаги с императорской короной наверху, развернул его и прочитал еще раз. Это была записка великого князя Николая Николаевича Младшего, адресованная жене генерала Оржевского. Из нее явственно следовало, что парочка находилась в любовной связи. Заведывающий полицией именовался в записке старым козлом…

— Не понимаю! — воскликнул директор. — Великому князю двадцать семь лет, а ей уже сорок четыре. Что он в ней нашел?

— Ну, Наталья Ивановна дама все еще видная и притом весьма бойкая. Полагаю, это она окрутила нашего гусара, а не он ее. Притом учтите: в Николае Николаевиче двенадцать вершков росту[3]. Многим это нравится. К тому же георгиевский кавалер, полковник лейб-гвардии Гусарского полка, а главное, двоюродный брат государя. Есть чем увлечься увядающей женщине.

— Но он-то, он-то куда?

— У них это в обычае, — ответил вице-директор.

И Плеве, и Благово хорошо знали, сколь развращена императорская фамилия. Николай Николаевич Старший первый подал сыну пример: он уже много лет жил с бывшей балериной Числовой и имел от нее четверых детей. Жена его, великая княгиня Александра Петровна, не стесняясь никого, путалась в это же время с киевским викарием. Супруга младшего брата императора, Владимира Александровича, заразила мужа сифилисом! Она открыто изменяла ему со всеми по очереди адъютантами и, кстати, состояла в давней связи с тем же Николаем Николаевичем Младшим. Жена великого князя Михаила Николаевича, Ольга Федоровна, спала с воспитателем своих семерых детей генералом Петерсом, а ее муж прижил на стороне незаконную дочь от некоей девицы Серебряковой. Не отставал от родни и брат государя великий князь Алексей Александрович. Будучи холостым, он сильно увлекался балеринами и имел вдобавок сына от знаменитой своим цинизмом фрейлины Жуковской, дочери известного поэта.

— Ну, эта версия наименее вероятна, хотя и ее мы обязаны проверить до конца, — сказал Благово. — У нас ведь есть люди в окружении Николая?

— Как не быть. Я распоряжусь, чтобы их прислали к вам для беседы. Согласен, это маловероятно, но нужно убедиться. А вот другое письмо…

Благово взял второй лист, и лицо его приняло брезгливое выражение. Короткая записка была написана рукой Екатерины Михайловны Долгорукой, супруги покойного государя. Адресатом оказался германский посол генерал Швейниц. Юрьевская предлагала в этой записке купить у нее за пятьсот тысяч рублей секретный протокол о заключении между Россией и Францией оборонительного союза! Светлейшая княгиня сообщала, что ее супруг забыл документ в их спальне в день смерти, и она оставила его себе «на всякий случай».

— Я сегодня же повстречаюсь с графом Ламздорфом[4] и выясню, насколько это серьезно, — пообещал Благово и добавил ехидно: — Не удивлюсь, если наши дипломаты не заметили пропажи столь важной бумаги.

— И, наконец, третья версия, — Плеве подтолкнул своему вице-директору неопрятный листок гостиничной почтовой бумаги, исписанный мелким писарским почерком. — Что скажете на сей предмет?

Это было письмо некоего Рупейто-Дубяго Павлу Демидову, князю Сан-Донато. Один из богатейших людей России, князь профессионально бил баклуши, не будучи занят на государевой службе. Корреспондент именовал его «братом второй степени» (?) и просил разрешения «тряхнуть тут, в Москве, одного рогожца[5], что дружит с террористами, а деньги сдать в кассу Дружины». Помимо самого разрешения на акцию, автор письма требовал прикрытия от московской полиции, причем в весьма развязном тоне.

— «Брат второй степени». Хгм… Вячеслав Константинович, это что, пресловутая «Священная дружина»?

— Увы, она самая.

— Как мог Пашка Демидов занимать там начальственную должность? Он же глуп как бревно. Кто ему доверил?

Плеве молчал.

— А еще говорят, у них Бобби Шувалов ходил в штаб-офицерах?

— От нашего министерства дружину курировал Оржевский. Полагаю, он и даст вам все необходимые разъяснения, — сухо ответил директор.

Благово, как человек очень осведомленный, знал, что в 1881 году было создано добровольное тайное общество по защите особы государя. Инициатором выступил личный друг Александра Третьего граф Воронцов-Дашков, нынешний министр двора. В общество, названное «Священной дружиной», вошло несколько сот человек, преимущественно служилое чиновничество и военные. Время тогда было смутное, силы террористов преувеличивались, и за жизнь помазанника Божия всерьез опасались. В таких условиях в дружину вступило немало порядочных людей, разуверившихся в законных способах борьбы с крамолой. Павлу Афанасьевичу тоже предлагали членство, но он отказался. Позже до него стали доходить слухи, что «Священная дружина» очень скоро выродилась в объединение проходимцев вперемешку с недотепами. Великосветские дилетанты увлеченно принялись играть в тайных агентов; жулики всех мастей примазались к секретным фондам. Сведения о дружине просочились в печать, поскольку горе-конспираторы рассказывали о «тайном» обществе даже извозчикам… Злоязычный Салтыков-Щедрин публично высмеял добровольных охранителей, назвав их «Клубом взволнованных лоботрясов». Начались скандалы. Какие-то темные личности разъезжали по стране, приходили к губернаторам, показывали им странные бумаги и требовали отчета и денег. В конце концов ситуация сделалась невыносимой, и усилиями Победоносцева и графа Толстого дурацкое общество было ликвидировано. В ноябре 1882 года государь распорядился закрыть «Священную дружину» и произвести ревизию ее расходов (на которые сам в свое время выделил миллион из собственных средств). Мог Маков в период активности лоботрясов подцепить через перлюстрацию какую-нибудь серьезную тайну? Конечно, мог. Народ там был гнилой; версия ничуть не хуже двух предыдущих.

— Итак, — резюмировал Плеве, — подозрения об убийстве бывшего министра мы должны немедленно донести до сведения его сиятельства. Не сомневаюсь, что он столь же быстро доложит наши соображения Его Величеству. Поскольку по одной из версий проходит супруга Оржевского, придется держать эту линию от Петра Васильевича в тайне.

— Слушаюсь.

— Вы уверены, что петербургское сыскное не зацепило ничего серьезного?

— А они и не искали. Виноградов человек опытный; думаю, он заметил отсутствие нагара на халате Макова, но ни словом об этом не обмолвился. Зачем ему нераскрытое убийство, уводящее в столь опасные сферы? А тут такая удобная версия: проворовался, попался и… Но видели бы вы только его молельню!

— А бумаги, изъятые Виноградовым из несгораемого шкапа? Вдруг там еще с полдюжины подобных писем?

— Тогда мы скоро узнаем это от градоначальника. Но что-то я сомневаюсь. Иначе бы не нужен был тайник.

— Будем надеяться, что не появится с той стороны новой грязи; будет с нас и этой вдосталь. Что у вас сейчас на главном плане, Павел Афанасьевич?

— На главном плане — два высочайших повеления: о фальсификации мяса и об убийствах в Конногвардейском полку.

Плеве пригорюнился. Действительно, оба дела, уже порученные им Благово, находились на столе у государя, и он торопил с их расследованием. Первое касалось великого княжества Финляндского. Общеизвестно, что по всей Финляндии издавна существовал нехороший обычай. Как только у крестьянина падала скотина — все равно, корова или лошадь, и все равно, от болезни или старости, — как тушу тотчас же покупали и везли в Петербург. Существовал целый преступный промысел по поставке падали в колбасные заведения столицы. Все великое княжество участвовало в нем без зазрения совести, а следствием было распространение в Петербурге пищевых отравлений и заразных болезней. Когда под Рождество захворало на Охтах сразу более полусотни человек и следы опять привели к финской падали, терпение государя лопнуло. Видя, что градоначальство не справляется с этой напастью, он поручил дело Департаменту полиции. Благово уже съездил в Гельсингфорс, переговорил с тамошней полицией и сейчас шерстил наиболее нетребовательные из колбасных заведений. Выходило так, что заправляли всем русские, а точнее, ярославцы, составляющие в столице самое влиятельное землячество.

Второе поручение было еще хуже первого. На Успенье в подвалах цейхгауза Конного полка, что возле Почтамта, было обнаружено при ремонте печей сразу восемь разложившихся трупов. При одном из них, женском, оказался молитвенник на английском языке. Это сразу навело сыщиков на мысль, что в числе убитых оказалась и та молодая англичанка, что пропала в столице год назад. Следствие двигалось медленно из-за сопротивления полкового начальства, которое поддерживал командующий округом великий князь Владимир Александрович. Выявились страшные вещи: конногвардейцы уже много лет по ночам открыто грабили и убивали прохожих возле своих казарм, торговали потом вещами со своих жертв, а офицеры это покрывали! Руководили делом прожженные сверхсрочнослужащие вахмистры. Будучи в фаворе у начальства, они держали в кулаке весь полк, а не хотевших молчать душили. Когда кольцо несчастной англичанки обнаружилось в ломбарде и хозяин его показал на конногвардейцев, государь повелел не церемониться ни с кем. Было арестовано десять человек, и появились уже первые признательные показания, но до завершения следствия было еще далеко.

— Что ж, Павел Афанасьевич, — горько пошутил Плеве, — Бог троицу любит. Не могу я никому перепоручить уже ведомые вами дела; а уже и третье на подходе. Чую, ждет нас еще одно высочайшее повеление. В вопросах же сыска вы наиболее опытны из всего состава департамента. Кто везет, на того и валят… Но обещаю полное содействие!

— Тогда дайте Лыкова мне в помощь. Он сейчас ничем особым не занят, а в этом деле пригодится.

— Да чем же? Тут кулаками махать не предвидится.

— При расследовании убийства, Вячеслав Константинович, никогда не знаешь наверное, что предвидится. Лыков мой ученик, он умный и уже весьма опытный сыщик с большим будущим. И умеет он не только кулаками махать, как вы думаете. Алексей поедет в Москву. Ведь именно там, помнится, замышляли «трясти» рогожца. Как раз по его части: связи с этой средой у него имеются еще с Нижнего Новгорода. И потом, уже пора готовиться к коронации, а тут без него точно не обойтись.

Последний аргумент убедил Плеве окончательно, и он устно распорядился перевести титулярного советника Лыкова в полное распоряжение Благово. Дело в том, что вопрос с коронацией наконец-то решился. Александр Третий затянул ее, опасаясь покушений на свою жизнь, которые так удобно совершить в толпе. Сейчас выяснилось со всей определенностью, что террористы обескровлены и силы их подорваны окончательно; можно ехать в Москву. Долгожданное событие было назначено на май. К этому времени предстояло «почистить» Первопрестольную от всякого темного элемента. Воронцов-Дашков предложил привлечь к делу охранения священной особы государя силы московских старообрядцев. В министерстве сразу вспомнили дело о завещании Аввакума, с блеском расследованное четыре года назад в Нижнем Новгороде. Герои этого дела — Благово и Лыков — ныне служили в Департаменте полиции и были, следовательно, под рукой. Им и поручили начать предварительные переговоры с влиятельными московскими староверами, преимущественно рогожцами. Значит, Лыков, пусть и на своем, невысоком, уровне, но мог уже официально заниматься этим вопросом. Пусть уж заодно и убийцу Макова отыщет!

Умный Плеве не ошибся в своих опасениях. Вечером первого марта, вернувшись с молебна в память царя-мученика, его вызвал к себе граф Толстой. И передал очередное повеление императора: найти и арестовать злодеев, лишивших жизни бывшего министра внутренних дел. Он хоть и мошенник, но стрелять безнаказанно никого нельзя. Тем более действительных тайных советников…

• 3 •
По первому следу

Утром второго марта в кабинет Благово пришел рослый осанистый господин в элегантной нанковой тройке. От него резко пахло туалетной водой, усы были подозрительно черны, на волосах — накладка. Словом, типический саврас, профессиональный дамский угодник в возрасте. Крашеный господин оказался управляющим двором великого князя Николая Николаевича Младшего.

Павел Афанасьевич расспрашивал его более получаса. Управляющий (фамилия его оказалась Шлаубах) выказал себя человеком неглупым и весьма осведомленным обо всех тайнах своего августейшего патрона. Выяснилось, в частности, что с мадам Оржевской князь расстался еще осенью и без всяких скандалов; что сейчас он тайно встречается с женой Половцова и что в ночь убийства на Большой Морской его высочество находился в своей постели. И совершенно определенно никуда не отлучался.

Благово и не сомневался, что великий князь сам в Макова не стрелял. Картина, как огромного роста гусарский полковник, гремя саблей, в полночь крадется с револьвером в дом бывшего министра, могла только позабавить. Но при своем характере Николай Николаевич не остановился бы перед необходимостью кого-нибудь нанять для этой цели. Поразмыслив, Благово решил отработать версию до конца и поехал на Офицерскую, 26, в сыскное.

Статский советник Виноградов принял коллегу настороженно.

— Нашли что в бумагах? — издалека начал Павел Афанасьевич.

— А… — махнул рукой Виноградов. — Чуть не до утра просидел, семь пудов свечей извел, и все без толку. Одна галиматья.

— Вы, конечно, заметили отсутствие на халате у Макова порохового нагара?

Главный сыщик столицы осекся, несколько секунд молча смотрел на Благово, потом ухмыльнулся:

— Смешно было бы с моей стороны предполагать, что это ускользнет от вашего внимания… Да, я сие тоже заметил!

— Получено высочайшее повеление разыскать убийцу. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

— Понятно. Чем могу помочь?

— Сведениями, бесценный Иван Александрович. Кто из известных вам преступников, находящихся ныне на свободе, способен на такую ловкость?

— Хгм… Проникнуть ночью в густо населенную квартиру, застрелить хозяина, подделать самоубийство и скрыться незамеченным. Высший сорт работа! Я знаю только одного человека, которому такое по силам.

— Сашка-офицер?

— Все-то вы знаете, Павел Афанасьевич, — уважительно произнес Виноградов. — Он, стервец, кто же еще! Но именно у него и алиби, потому как этот мазурик уже две недели сидит здесь, в Казанской части, на одном с нами этаже.

— На чем-то попался?

— Подозревается в ограблении квартиры Охотниковых.

Сашка-офицер представлял из себя весьма незаурядную личность. Звали его по паспорту Александр Беклемешев, и в молодости он действительно носил погоны. В чине поручика Сашка принял участие в Ахалтекинской экспедиции 1879 года, закончившейся для нас, как известно, порядочной трепкой. Прикомандированный к ракетной сотне, он участвовал в знаменитой «косой атаке», когда сотня лихо прорубилась сквозь полчища туркмен и прикрыла затем отход всего отряда. Владимирский крест с мечами и бантом украсил грудь храброго поручика. Затем, однако, у него начались нелады с законом. Видимо, Беклемешеву было скучно жить обычной жизнью. Такие люди хороши для войны, но плохо годятся для повседневного существования… После нескольких темных историй и последовавшего затем суда чести поручик вышел в отставку. Умный, смелый, очень хладнокровный и до безумия дерзкий, повидавший много крови, он стал наемным убийцей.

Этот вид преступлений в России, слава богу, отсутствует — в отличие, скажем, от Италии или Американских Штатов. Ну разве что купчиха наймет приказчика задушить стареющего мужа, чтобы пожить наконец вольготно и при деньгах… Такие проступки легко раскрываются, и незадачливый наемник оказывается в Нерчинском каторжном районе. Не то оказался Сашка-офицер! Он применял свои таланты очень редко и за большие деньги. Артист! Сыскная полиция подозревала его в трех убийствах, но ничего не могла доказать. Особенной дерзостью отличалось последнее, в восемьдесят втором году. Некий граф Кушелев шел себе спокойно по Певческому мосту, как вдруг его нагнал замотанный в башлык всадник на прекрасном аргамаке, застрелил с седла и ускакал. Средь бела дня и прямо под окнами Зимнего дворца.

Да, такой человек мог прикончить Макова в его собственном кабинете и незаметно удалиться. Похоже, на сегодня он один такой в столице. И у него алиби — сидит вон за той стенкой.

Удовлетворенный услышанным, Благово откланялся и вернулся к себе на Фонтанку. Доложил Плеве, что версию с великим князем можно исключить, и затем около часа просидел с Лыковым. Откомандированный из летучего отряда в его распоряжение, Алексей был очень этим доволен. Павел Афанасьевич подробно рассказал ему все дело и поручил съездить в Москву к рогожцам. Подытожил так:

— В расследование первых двух версий тебе лучше не соваться. В этих высших сферах могут так тряхнуть, что очутишься помощником исправника в Минусинске. Что я тогда скажу твоей матушке? А в Первопрестольной — обычная уголовщина, да и «Священная дружина» уже прикрыта. Поговори с Арсением Ивановичем Морозовым, чтобы он выделил тебе на подмогу Горсткина. А я телеграфирую Козлову, что ты выполняешь высочайшее повеление, — он сам поймет, что от него требуется.

Горсткин был начальником секретной службы рогожцев, поставленным на эту должность еще покойным Буффало; Козлов — московским обер-полицмейстером. Вдвоем эти люди знали о Москве все.

Отпустив Лыкова, Благово пешком отправился на Дворцовую площадь, в Министерство иностранных дел. Директор канцелярии граф Ламздорф и обрадовался появлению сыщика, и удивился. Статского советника весьма уважали в «дипломатической гостиной» яхт-клуба за тонкий ум. Но на службу к графу Благово пришел впервые — и явно неспроста.

— Что случилось, Павел Афанасьевич? Вы изловили австрийского шпиона?

— Еще хуже! Германский посол схвачен в Апраксином дворе на карманной краже; готовьте ноту о высылке.

— Ха-ха. Очень смешно. Валяйте уж — что там у вас? Чую, что плохие новости…

— Владимир Николаевич, в министерстве за последние два года никаких важных бумаг не пропадало?

Ламздорф нахмурился:

— Насколько важных?

— Протокол с французами о подготовке оборонительного союза, подписанный покойным императром.

— Откуда вы вообще знаете о его существовании? — вскочил с кресла граф. — Боже мой, боже мой! Если немцы пронюхают, что есть такой документ, — может случиться все, что угодно!

— И даже война?

— И даже война. Не завтра, конечно, но самый первый шаг для ее подготовки будет сделан. Нынешний государь крайне неохотно пролонгировал «Союз трех императоров», и только на три года. Он совершенно не верит австриякам и с трудом терпит германцев. Зерно истины в этом есть: с тевтонами России нечего делить, а вот между нами и Австро-Венгрией стоят Балканы. Учитывая маниакальную цель всей русской внешней политики — проливы, — мы уже встали на рельсы большой европейской войны. Отобрать проливы у Турции можно, только победив саму Турцию. А там куча славян под пятой! И то же самое у австрияков. Выпустив славян из турецкой клетки, мы неминуемо вступаем в неразрешимый конфликт с Австро-Венгрией. Ведь покоренные ею племена чехов, словаков, русинов также захотят свободы. Короче говоря, путь на Константинополь лежит через Вену. А это означает войну и с Берлином! Германцы же никогда не позволят России уничтожить дружественную им немецкоговорящую империю и стать в итоге повелительницей Балкан. Если это понимаем мы с вами, еще лучше сие понимает Бисмарк. Война между нами троими — лишь вопрос времени. Мы начали осторожно прощупывать почву в сторону Франции. Немцы немедленно расценили это как начало охлаждения в отношениях. Они уже очень насторожены и начинают готовиться к худшему. А у нас словно нарочно Катков раздувает антигерманскую истерию при попустительстве властей!

— Так что насчет протокола?

— Скажите правду: откуда вы узнали о его существовании? Во всей империи его читали только три человека: покойный государь, наш министр Гирс и я.

— Где сейчас протокол?

— За моей спиной, в секретном сейфе.

Ламздорф поднялся, обошел кресло и постучал по дубовой панели, в которой виднелось едва заметное отверстие для ключа.

— Вы уверены, что он там?

Граф самодовольно улыбнулся:

— Не смешите меня, Павел Афанасьевич! Такие бумаги хранятся сверхстрого. Их выдаю лично я и только по письменному распоряжению министра. Упоминаемый вами протокол ни при каких обстоятельствах не мог покинуть этого шкапа!

— Владимир Николаевич, не обижайтесь, ради бога, моим недоверием, но не могли бы вы прямо сейчас в этом удостовериться?

Ламздорф озадаченно посмотрел на Благово, не находя, что ответить. Потом хмыкнул, снял с брегетной цепочки крохотный ключ, отпер сейф, закрыл его от посторонних глаз спиной и начал копаться. Минуты через три он развернулся к сыщику — на нем не было лица.

— Павел Афанасьевич!!! Это… катастрофа! Имеете вы сведения о его нынешнем местонахождении?

Благово рассказал графу о письме Юрьевской, найденном им в квартире Макова. Ошарашенный чиновник побежал с этой новостью к Гирсу, а статский советник вернулся в департамент. Оказалось, что там его уже сорок минут ожидает некий господин в серой визитке. Лицо господина показалось Благово знакомым.

— Да-да, мы встречались на Гороховой. Позвольте представиться: помощник делопроизводителя сыскного отделения Петербургского градоначальства коллежский асессор Скиба.

— Да, господин Скиба, припоминаю. Кажется, Максим Вячеславович? Прошу, пожалуйста, без церемоний.

— Польщен, Павел Афанасьевич; точно-с так.

— Чем могу служить? Вас, видимо, прислал Виноградов?

— Увы, Павел Афанасьевич, я пришел к вам не по приказанию начальства, а втайне от него. Понимаю, как некрасиво это звучит, но… Вы ведь сегодня интересовались у Виноградова Сашкой-офицером?

— Да.

— И вас уверили, что тот сидит под замком?

— Да. А что, не сидит?

— Нет, Сашка действительно с середины февраля пребывает в подследственной камере Казанской части. Там есть такой коридор на третьем этаже, окнами во двор; в нем четыре камеры, и все они закреплены за сыскным отделением. И сторож при них тоже наш, он состоит в штате отделения, а не части.

— И что же?

— А то, Павел Афанасьевич, что Беклемешев отлучался в эти дни из камеры. Но не для допроса. Он числится лично за Виноградовым, и по его запискам несколько раз отпускался на волю безо всякого конвоя. А под утро возвращался.

— Хм… Он агент Виноградова?

— Позвольте напомнить, Павел Афанасьевич, что Сашка-офицер — убийца. Может ли он быть полицейским осведомителем? Вор, мелкий мошенник — не спорю; сам их вербую дюжинами. Но убийца!

— Согласен, Максим Вячеславович, это было бы чересчур. Куда же он тогда уходит? И что связывает начальника сыскной полиции с мокрушником?

— Вы ничего… э-э… такого не слышали о Виноградове?

Благово нахмурился:

— Слышал, конечно. О вашем начальнике давно уже дурное поговаривают. Будто бы приставы всех участков Петербурга носят ему денежную дачу. А ежели кто отказывается, то в этой части резко возрастает количество краж со взломом, грабежей и даже убийств. Статистика быстро ухудшается, пристав попадает в опалу у градоначальника и может лишиться должности. А сыскная полиция ищет преступников очень неспешно и всегда безрезультатно. Так?

— Истинная правда, к сожалению.

— Вот это да! И все молчат?

— Так ведь недоказуемо! Ну, залезли в квартиру, в другую; ну, сломали их с десяток — и что ж? Какая тут связь с Виноградовым?

— Но связь есть?

— Конечно, есть. Все «иваны» и «мазы», родские[6] воровских шаек ему хорошо известны. Он их вызывает и говорит: надо поработать в Александро-Невской части, особливо в ее третьем участке. Действуйте смело и никого не бойтесь: я вас искать не стану. После седьмой квартиры закругляйтесь и переходите в Коломенскую часть.

— Неужели это действительно возможно, Максим Вячеславович? Чтобы начальник сыскной полиции — и руководил ворами!

— Нельзя сказать, что он ими действительно руководит. У преступников свой промысел, у него свой. Правильнее утверждать, что существует некая область совместных интересов. Если градоначальник прикажет Виноградову поймать, к примеру, «ивана» Савелия Чижова по кличке Дубовый Нос, то он его арестует. И Дубовый Нос на это не обидится: служба есть служба, ему велели — он исполнил. Но при возможности вместе заработать эта парочка легко договорится. С начальником сыскной полиции выгодно дружить!

— Давно так у вас?

— А вот как Путилин ушел в отставку, так сразу и началось.

— Иван Дмитриевич знает об этом?

— Конечно, знает — Виноградов всегда был его любимчик.

— И молчит?

— Молчит. Сам этим не занимался, когда был при должности, но Ивану Александровичу уже и тогда все дозволялось.

— Понятно… Путилин при Трепове поднялся, поэтому так к этим делам равнодушно относится. Трепов за годы своего градоначальства украл три миллиона рублей — и ничего… Но вернемся к Сашке-офицеру. Он-то квартирными кражами не занимается?

— Да, эта птица другого полета. Но мне доподлинно стало известно, что в ночь с 28 февраля на 1 марта, когда умер Маков, Сашка уходил из камеры. По очередной записке Виноградова.

Благово стукнул себя кулаком по колену и не удержался, выругался:

— Скотина! Значит, инобытия[7] у Беклемешева нет?

— Нет. Не готов утверждать, что именно он застрелил Макова, но в камере его в ту ночь не было до самого утра.

Благово встал.

— Вы можете подать об этом рапорт?

Скиба тоже поднялся.

— Это невозможно! Сведения получены мною от сторожа секретных камер Пасынкова. Проболтался… по пьяному делу. Но Пасынков хорошо прикормлен начальником отделения и письменных показаний, конечно, не даст. В каком виде я тогда предстану? Написал бездоказательную кляузу…

— А приставы? Они могут подтвердить факт денежных поборов со стороны Виноградова. Сколько можно это терпеть?

— Господа приставы сами дерут будь здоров! Если начнется следствие, то выяснится, что они перетаскали в сыскное суммы, много превышающие их годовое жалованье. Где они их взяли? Все с тех же мазуриков. Нет, поднимать шум никому не выгодно. Меня сделают козлом отпущения и выкинут со службы, а после полицейской — сами знаете — никакой другой службы уже не найдешь. Все шарахаются от нас как черт от ладана.

— Я вас понял. Поищем другой путь. А пока вот что, Максим Вячеславович. Не желаете ли перевестись в Департамент государственной полиции? Имеется вакансия чиновника по особым поручениям шестого класса.

— Почту за честь, Павел Афанасьевич! А то уж никаких сил нет смотреть, что у нас в сыскном отделении творится, и ничего поделать не могу!

— Вот и договорились. Я сегодня же подам записку фон Плеве о замещении должности; надо усилить кадром третье делопроизводство. И спасибо вам за важные сведения.

• 4 •
Рупейто-Дубяго и его колбасник

Выполняя поручение Благово, Лыков отправился на встречу с Демидовым, князем Сан-Донато. Адресат перехваченного Маковым письма жил в роскошном фамильном особняке на Сергиевской улице. Несметный богач оказался рыжим весноватым мужчиной средних лет с отечным лицом и высокомерным взглядом.

Дабы беседа удалась, Алексей взял с собой коллежского советника Фланша, курировавшего в департаменте «Священную дружину». Фланш представил Лыкова князю и приказал ответить на все его вопросы, поскольку Алексей Николаевич выполняет высочайшее повеление. Демидов мигом утратил весь аристократизм.

— Князь, — сразу взял быка за рога Лыков, — кто такой Рупейто-Дубяго?

— Это бывший наш агент, брат восьмой степени. Кличка — Московский Баранчик.

— Странная какая кличка…

— Ну, это из представлений про Петрушку, вы же помните?

Лыков действительно вспомнил. Любимый герой уличного театра, наглый и дерзкий Петрушка, бил лакея, купца и даже полицейского. И вот, когда он уже совсем терял от безнаказанности чувство меры, из-за кулис появлялось загадочное могучее чудовище — Московский Баранчик — и сжирало негодяя.

— Зловещее получается прозвище. Он что, за палача у вас был?

— Навроде того. Напугать кого следует, приструнить. Жутковатый дяденька. Среди нас, белоручек, он выделялся: его ничего не стесняло. Опасный человек.

— Как же вы такого — и в дружину?

— Эти люди бывают весьма полезны в определенный момент! Рупейто — человек дела. Я, или Бобби Шувалов, или князь Щербатов — это тоже все лигеры[8], — мы же сами не можем быть палачами! У нас, извините, духу не хватит; да и не умеем мы человека убить. А с террористами церемониться нельзя. Хватит уже — доцеремонились! Вот и призвали в братья нескольких таких, кому в обществе руки не подашь, зато им можно поручить грязные работы.

— Что конкретно он у вас выполнял? Из грязного…

Демидов замялся:

— Ну… вы же знаете, чем все кончилось. «Священная дружина» распущена, а деятельность ее признана государем… э-э-э… как бы помягче сказать… Действительно, ничего конкретного мы совершить не успели. Или не сумели. Создали отделения в тридцати городах России и три заграничных: в Париже, Вене и Берлине. Отделения были даже и весьма многочисленные; в московском, к примеру, состояло более пятнадцати тысяч человек!

— Ну, это все дармоеды; вы мне о делах расскажите.

— Мы, например, организовали в столице патрулирование улиц, по которым проезжает государь! Семь главных улиц. Были старшие над улицами, которые постоянно наблюдали прохожих, и все такое прочее…

Лыков, как профессионалист, при этих словах только усмехнулся.

— По проспектам, значит, прогуливались? Ну, дело хорошее, для здоровья полезно. А еще что?

— Да так, собственно, и все… Газету в Германии выпускали, проправительственную. Некоторые из наших собирались поехать в Женеву, вызвать там на дуэль и убить Бакунина с Тихомировым.

— Не поехали?

— Не поехали.

— Московский Баранчик под вашим началом что-нибудь совершил?

— Не припоминаю такого. Денег, правда, подлец, извел много, и все безотчетно. На оружие, на съем конспиративных квартир, на завербование агентов среди революционеров.

— Много навербовал?

— Ну что вы, господин Лыков; кого он там мог навербовать! Так, перевод средств. Приходили от него пару раз какие-то странные люди, брали аванс и более не появлялись. Лица еще у них были синие, с отливом. А потом я из дружины ушел. Когда понял, в какую карикатуру все наше движение выливается, сдал дела и ушел.

— Давно ушли?

— Прошлой осенью еще.

— С тех пор с Дубягой дел не имели?

— Не имел. Избави боже!

— А откуда он вообще взялся? Кто его привел в дружину?

— Раздобыл его откуда-то сенатор Шульц, последний управляющий Третьим отделением. Патентованный мошенник! Такого же и привел… Кажется, Рупейто был у него в отделении негласным агентом. А почему, Алексей Николаевич, Департамент полиции вдруг заинтересовался этим субъектом?

Лыков вынул из кармана письмо, обнаруженное в тайнике у Макова, и протянул его князю.

— Узнаете почерк?

— Кажется, его…

— Что это за история с купцом, которого Дубяго предлагает вам «потрясти»?

Демидов дважды перечитал письмо и вернул его затем сыщику.

— Собственно этого письма я не получал. Где вы его взяли?

— В тайнике у бывшего министра внутренних дел Макова.

— Это который давеча застрелился?

— Да.

— Он ведь в последней должности состоял министром почт и телеграфов! Перлюстрация?

— Разумеется. Но что насчет купца? Вы сказали, что не получали именно этого письма. Получили другое?

— Да, и сразу его уничтожил. Но суть предложения была та же самая: есть купчина, который якшается с революционерами, хорошо бы его прижать.

— Фамилию купца Рупейто-Дубяго называл?

— Нет; указал лишь, что это рогожец.

— Возраст, характер торговли, место жительства?

— Нет, более ничего.

— Что же вы ответили вашему Баранчику?

Демидов смутился.

— Я ушел от конкретного ответа. Написал, что помочь в защите от полиции не могу, но желание наказать купчишку понимаю.

Лыков опешил, затем сощурился и посмотрел на князя очень внимательно, как доктор на пациента.

— Это можно было расценить как ваше согласие на экспроприацию?

Сан-Донато раскис окончательно.

— Нет, конечно же, нет! В крайнем случае оно смахивало на моральное одобрение, но никак не на санкцию.

— Игра слов, князь. Вы не запретили акт, а все остальное — игра слов. Как вы, аристократ и бывший офицер, могли поступить столь… легкомысленно?

Демидов помолчал минуту, потом спросил, не поднимая головы:

— Что стало с этим человеком? Рупейто убил его?

— Этого мы не знаем. Департамент только начал расследование. Когда вы в последний раз видели Московского Баранчика?

— Тогда же, когда сдавал дела по дружине, — прошлой осенью. Но почему вы так взялись за него? Даже не знаете, перешел ли Рупейто от слов к делу. Подумаешь — три строчки в письме годовой давности! Наверняка все осталось как было.

— Возможно. Но Макова застрелили два дня назад. В собственном кабинете, инсценировав самоубийство. И искали какие-то бумаги.

Демидов сделался белее мела.

— Но ведь Маков покончил с собой! Из-за взяток — это всем известно!

Титулярный советник встал.

— Господин Демидов! Как вам известно, я действую во исполнение высочайшего поручения. Маков погиб насильственной смертью, и в этом нет никаких сомнений. Государь повелел найти и арестовать убийцу. Версия о самоубийстве оставлена, чтобы не возбуждать в обществе лишние толки. Кроме того, преступники успокоятся, и их легче будет изловить. Вы понимаете, что должны оказать мне полное содействие? Полное!

— Да, да, разумеется! — Демидов тоже поднялся, смотрел в глаза сыщику преданно и немного подобострастно. — Я мало что знаю, но расскажу все. Рупейте около сорока лет, по виду он бывший офицер из армейской кавалерии. Я виделся с ним всего четыре или пять раз! Где он живет и чем занимается — не знаю; он очень скрытен. Кажется, имеет какие-то связи в полиции; возможно, они остались от Третьего отделения. И еще у Рупейто есть колбасник.

— Колбасник?

— Ну да, ходит за ним повсюду, как Санчо Панса. Жуткий типаж! Атлетического сложения, но какого-то гориллообразного: огромная грудная клетка, длинные руки при среднем росте, а мышцы с него прямо свисают! Парень работал на колбасной машине — сами понимаете…

Лыков знал, о чем говорит князь. В колбасных заведениях используют особые ручные машины, которые режут куски мяса в мелкий фарш. Собственно машина весит несколько пудов; в нее наваливают еще 4–5 пудов мяса, и двое дюжих парней начинают двигать скрытыми внутри ножами. На весу, над тазом, постоянно встряхивая аппарат… И так десять часов в день почти без отдыха. Через несколько месяцев такой работы парни набивают себе мускулы, какие не снились и Гераклу. В кулачные бои колбасников не брали — могли убить сгоряча, а в уличных драках их боялись даже ломовые извозчики.

— Имя этого богатыря не помните?

— Нет, я видел его только издалека. Но впечатляет до печенок. Лба почитай что нет, зато плечи просто невообразимые. Он должен быть чудовищно силен! И очень предан Дубяге.

— Есть кто-нибудь из бывших членов «Священной дружины», кто может добавить что-то о Московском Баранчике?

— Да, такой человек существует, и, возможно, он знает больше меня. Это полковник Смельский, начальник Красносельского военного госпиталя. Он целый год заведовал у нас всей петербургской агентурой и в этом качестве часто общался с Дубягой. Всеволод Никандрович опытный полициант: перед турецкой войной он служил помощником начальника Отделения по охране общественного порядка и спокойствия при Петербургском градоначальстве. Брат пятой степени, личный номер — 136. Состоял членом Исполнительного комитета дружины, но был уволен. После того, как подал записку.

— Что за записка?

— О необходимости реорганизации работы «Священной дружины». И об упорядочивании пользования ее денежными средствами.

— Теперь понятно! С таким человеком мне действительно следует повидаться. Что, Смельский руководил агентурной деятельностью Баранчика?

— Пытался первое время. Баранчик, видя, что полковника на мякине не проведешь, стал обращаться через его голову напрямую ко мне и к Бобби Шувалову. Из тех соображений, что мы менее сведущи в организации охранительных мероприятий.

— Граф Шувалов — адъютант великого князя Владимира Александровича и полковник лейб-гвардии Гусарского полка, — пояснил молчавший до сих пор Фланш. — Он также входил в Исполнительный комитет «Священной дружины».

— Где я могу найти полковника Смельского?

— В Красном Селе, в госпитале.

И Лыков, опять в компании с Фланшем, отправился в Красное Село.

Смельский понравился ему с первого взгляда. Уже в возрасте, но еще крепкий и подтянутый, с внимательными глазами хорошего полицейского, он странно смотрелся в тихой гавани столичного пригорода. Какая нелегкая загнала сюда приличного человека? Услышав первый вопрос Алексея — о «Священной дружине», — полковник смутился.

— Я знал, что добром это не кончится. Ждал, что придут и спросят: «Смельский, старый дурак, что ты там делал?»

— Разве грешки какие за собой имеете?

— До этого, слава богу, не дошло — если вы имеете в виду растраты. Меня уволили из Лиги без прошения, но к моему большому облегчению. Надоели болтуны типа Сан-Донато и мошенники вроде…

— …Московского Баранчика?

Полковник сразу помрачнел.

— Это вы про Рупейто-Дубяго, значит, пришли узнать? Тоже предсказуемо. Нет, тот не мошенник, а похуже. Что он натворил?

Лыков молча вынул письмо и протянул его Смельскому. Тот прочитал его и помрачнел еще больше.

— Что с купцом? Жив?

— Этого мы не знаем. Будем разбираться.

— А князь — что он ответил Баранчику?

— Написал, что прикрытия от московской полиции не обещает, но чувства насчет экспроприации вполне понимает и одобряет.

— Идиот! Молокосос! Это все равно что дать Рупейто индульгенцию.

— Облегчите мне поиски — расскажите все, что знаете об этом человеке.

— Увы, я мало что знаю. Рупейто очень быстро стал действовать в обход меня, когда заметил, что я требую настоящей работы. Ему куда проще было дурить этих дубоголовых, демидовых с шуваловыми.

— Откуда он вообще взялся?

— Шульц привел. Тоже проходимец первый сорт, хотя и сенатор. Я еще в градоначальстве от него терпел. Казнокрад и мелкий жулик!

— Опишите наружность Дубяги.

— Роста моего — два аршина восемь вершков[9]. Телосложения крепкого. Волосы темно-рыжие с сединой. Глаза зеленые навыкате. Лицо нечистое. На правой щеке родимое пятно размером с полушку. Усы офицерские. Нос прямой, обыкновенный. Уши удлиненные, с закругленной мочкой. Рот обыкновенный. Когда нервничает, грызет ногти… Что еще? Овал лица немного асимметричный книзу. Любит одеваться с шиком, но очень безвкусно, словно антрепренер. Впечатление производит неприятное. Обманчиво недалек.

— Обманчиво?

— Ну да. Знаете, есть люди неумные, но по-животному хитрые. И в некоторых ситуациях весьма опасные. Весьма. Рупейто-Дубяго нельзя недооценивать: он способен на многое, пожалуй, что и на все. Ради денег, разумеется.

— Где он служил? Он ведь бывший офицер?

— Выглядит как бывший армейский кавалерист. Ноги, во всяком случае, кривые… Более всего напоминает кирасира.

— Но ведь кирасиры только в гвардии сохранились, армейских уж лет двадцать как нет![10]

— Полки переименовали, но люди-то остались! Кирасир — это, если угодно, характер. Тяжелая кавалерия, войска прорыва! Их и сейчас видать в любой толпе: рослые, прямые и наглые. В бою это хорошо, а вот в общежитии — не очень. Жулики из отставных кирасиров получаются чаще, чем из других родов войск; это уже замечено.

— Понятно. Что еще имеете рассказать? Где Дубяго обретался до поступления в дружину?

— Бог его ведает… Возможно, был и в полиции. Знаете, туда охотно берут всех, кого выбросили из полка.

— Ох, знаю, Всеволод Никандрович. Из-за таких и нам иной раз руки не подают. Адреса его не помните?

— Он останавливался обычно в номерах Артамонова на Кирочной.

— Еще что-нибудь вспомните, пожалуйста. Любовница, какого ресторана завсегдатай, имеет ли родственников — любая мелочь может оказаться полезной.

— Нет, извините, мы не в тех были отношениях, чтобы он знакомил меня со своими любовницами.

— Про колбасника его что имеете сказать?

— Это вы о Михайле спрашиваете? Зоологический тип. Силищи неимоверной, а умишком обойден. Зато очень предан Рупейте: порвет по его указке любого.

— Он из уголовных или просто лихого поведения?

— Точно не скажу, бесед с ним не вел. По повадкам, так вроде он не сидел; но тюрьма по нему давно плачет! Впрочем, я видел его всего дважды и дальше передней не пускал.

— А как к такому Мишке относились всякие светские тузы — графы и князья?

— Странно, но его присутствие лишь придавало веса Московскому Баранчику. Посмотришь на этого колбасника и сразу поймешь: тут человек дела. Белоручкам и паркетным шаркунам нравилось, что под их командой состоит подобный орангутанг. И, случись что, эти двое легко замараются там, где графья с князьями сдрейфят. А то вон штабс-ротмистр Безобразов из кавалергардов принес проект: он поедет в Женеву как частное лицо, там придерется к Лаврову, вызовет его на дуэль и убьет. Каково? Причем Безобразов состоял товарищем начальника петербургского округа «Священной дружины»! Официальное, так сказать, лицо и мой непосредственный начальник. Ох, грехи наши тяжкие…

— Как же вы, Всеволод Никандрович, простите, в это вляпались? Вы же не те шаркуны, имеете полицейский опыт.

— На деньги прельстился, Алексей Николаевич. Грешен! Я с семьдесят пятого года занимаюсь сыском. Еще при Трепове служил чиновником особых поручений в секретном отделении Канцелярии градоначальства. Потом в чине подполковника перешел в охранное отделение, был помощником его начальника. Ушел с этой должности на войну. Подал рапорт добровольцем, но в сами боевые действия не попал, сунули в службу военных сообщений. Там тоже скучно не было! По окончании войны вернулся в столицу: место мое занято, в отделении новый начальник, подполковник Судейкин, переведенный из Киева… Кое-как пристроили старые товарищи сюда, в военный госпиталь, пенсион дослуживать. А тут вдруг! Вспомнили мои прежние навыки и предложили возглавить агентуру петербургского округа «Священной дружины». Такие имена! Я думал — это серьезно, коли такие имена… Ну и, кроме того, жалованье шесть тысяч в год плюс тысяча двести прогонных! Кто ж от такого откажется? Конечно, я прельстился. Но на полгода только и хватило моего усердия. Поначалу все шло успешно: ввели меня в Исполнительный комитет, дали «брата 5-й степени». Начал собирать агентуру. А потом такое началось… Вспоминать стыдно. Как понял я, куда ветер дует, попробовал сперва исправить. Написал докладную записку Набольшему — это графа Воронцова-Дашкова кличка. Так, мол, и так, деньги летят без счета, нужно сделать то-то и то-то. Конкретные предложения. Дата, подпись. И тут же выскочил обратно в госпитальные начальники. Пользую теперь увечных воинов и радуюсь, что легко отделался.

— У вас остались, может быть, какие-то записки от Рупейто-Дубяго, донесения, письма?

— Нет, я все при отставке передал Демидову, князю Сан-Донато. Но это был один мусор, он вам ничем не поможет. Нужно ехать в Москву, искать там.

• 5 •
Августейшая версия отпадает

Благово решил ковать железо, пока горячо. Все ж таки за ним стояло высочайшее повеление, распахивающее любые двери… Если пугануть им как следует Виноградова, может, и расколется. Своя голова дороже; сдаст он Сашку-офицера — и дело раскрыто.

И статский советник поехал обратно в сыскное. Виноградов проводил допрос какого-то оборванца с подбитым глазом. Увидав вернувшегося Благово, он сразу помрачнел, выставил мазурика из кабинета, сел, сжал кулаки и спросил:

— Ну, что еще?

— Господин Виноградов, вы представляете, что будет с вами, если выяснится, что вы препятствуете следствию? Находящемуся на контроле у Его Величества… С вашим-то количеством врагов!

— У хорошего сыщика всегда много врагов. Но поясните вашу мысль насчет воспрепятствования.

— Я сейчас поговорю в телефон прямо при вас с фон Плеве, вызову особую команду департамента, мы заберем Пасынкова, и он очень быстро во всем признается. Полагаю, и записочки ваши отыщутся, по которым он Сашку-офицера выпускал.

Начальник отделения задумался. Вид у него при этом был вовсе не испуганный, скорее раздосадованный.

— Ладно, — сказал он спустя минуту. — Я же понимаю: если вы вцепились в хвост — уже не отстанете. Вас бы, по правде говоря, надо на мое место. Только намекните — я уйду без борьбы. Жалованье очень хорошее!

— Давайте о деле.

— А может, лучше не стоит? Поверьте, я вас уважаю и желаю добра. Тут такие люди замешаны… Даю слово дворянина, что Сашка Макова не убивал; он был занят в ту ночь другими делами. И вам бы лучше не знать какими. Обещайте мне не давать хода тому, что услышите!

— Я должен знать все, господин Виноградов. До мелочей. И сам потом решу, как мне распорядиться этими сведениями.

Статский советник опять надолго задумался. Почему же он так спокоен? Здесь каторга светит с лишением всех прав состояния. Что-то не так…

— Хорошо. Если вам угодно совать свою голову под топор, не смею вам в этом мешать. Но я предупредил! А теперь вспомните полицейскую сводку по столице на 28 февраля. Департамент ее получает. Сколько там было убийств?

— Сводку той ночи? Момент… Кажется, кроме смерти Макова, там еще было одно убийство. Купца какого-то. Так?

— Именно так.

— Его зарезали в трактире «Рим», в Апраксином.

— И как артистично зарезали, Павел Афанасьевич! Сидел себе купец, потреблял ботвинью с сигами. Кругом уйма народу. И тут вдруг — раз! — линнемановской[11] лопаткой, словно топором, по сонной артерии. У всех на глазах, не тушуясь. Ударивши, убийца спокойно направился к дверям и вышел вон, никем не остановленный. Так все были поражены, что даже словесный портрет злодея не смогли потом составить! Крови натекло — страсть; я сам выезжал на место происшествия.

— А выйдя из трактира, сей головорез отправился на Офицерскую и заселился обратно в камеру? Где никому и в голову не придет его искать.

— Именно так.

— Вы настолько спокойно мне в этом признаетесь, господин статский советник, что, право, я обескуражен. Кто дал Сашке-офицеру приказ кончить несчастного купца?

— Терпение, господин статский советник; сейчас мы дойдем и до имен. Но сначала уточним личность убитого. Не припомните фамилию из сводки?

— Смешная какая-то фамилия… Нет, достоверно не помню.

— Зелипупов, моршанский купец. Теперь понимаете?

— Зелипупов? Тот самый? — Благово стукнул себя кулаком по коленке. — Вот оно что! Ну да, конечно, тот самый. Эко вывернуло!

Уже давно, в 1869 году, в Тамбове судили секту скопцов, возглавляемую знаменитым Максимом Плотицыным. Этот обычный с виду моршанский торговец оказался, по итогам следствия, главой всего скопческого старообрядческого толка, самого богатого и самого законспирированного из расколов. Со всей России единоверцы передавали Плотицыну капиталы на развитие учения. Во время обыска полиция обнаружила подземные кладовые, доверху набитые деньгами. Дом Плотицына был подобен дворцу Аль-Рашида: по всем полкам и на подоконниках лежали в беспорядке бесценные ожерелья из драгоценных камней, золотые табакерки, перстни с бриллиантами… Всего было конфисковано денег и ювелирных изделий на сумму более десяти миллионов рублей! На суде вскрылись связи сектантов со многими важными тузами, даже из высшего общества. Расколо-учитель и с ним еще 27 единоверцев отправились на каторгу. При этом оказалось, что сам предводитель секты оскоплен не был и вел весьма скоромный образ жизни!

Позже выяснилось и другое: полиция конфисковала лишь часть скопческих капиталов. Незадолго до ареста Плотицын успел передать основные богатства своему помощнику, моршанскому же купцу Зелипупову. Последний тоже оказался под судом, но был оправдан и сделался затем новым предводителем изуверской секты. Синод довел это до сведения государя, и Александр Николаевич лично повелел сослать начетчика в Вологду. Высочайшее повеление саботировалось несколько лет! Зелипупов вел себя вызывательно: не скрываясь, жил в Моршанске, занимался коммерцией, наезжал и в столицы. Наконец в тамбовском казначействе он случайно попался на глаза вновь назначенному начальнику губернского жандармского управления полковнику Новицкому, который шуток не признавал. Обнаглевший купец оказался-таки в Вологде. С тех пор прошло десять лет, в течение которых Благово ничего не слышал о моршанском Аль-Рашиде. И вот теперь Сашка-офицер зарубил его в питерском трактире линнемановской лопаткой!

— Что, вологодская ссылка уже закончилась?

— Давно! Скопцы выкупили его у Макова за сто тысяч.

— Кто же велел убить Зелипупова? Как я понимаю, Сашка получил заказ через ваше посредничество, а вам велено было помогать.

— Истинный крест, Павел Афанасьевич. Все расскажу, не сомневайтесь. Ведь в этом имени — мое спасение! Вы, как и пожелали, узнаете полный расклад — и после этого оставите меня в покое.

— Настолько в этом уверены?

— Настолько, настолько. Дело в том, что Зелипупов много лет ссужал деньгами… великого князя Михаила Николаевича. Еще когда тот был наместником на Кавказе. Ссуды августейший должник, разумеется, не возвращал, но оказывал за это обер-скопцу свое покровительство. В том числе прикрывал и от полиции. При прежнем государе, своем брате, Михаил Николаевич ничего не боялся. Тогда для сосланных на Кавказ «христовых голубей» был просто рай: никто их не трогал, все знали: хозяин не велит! Но государь сменился, и Зелипупова взяли наконец за пищик[12]. Он и давай козырять именем великого князя: расписки показывать и даже частные письма. Отстаньте, говорит, а то нажалуюсь на вас самому! Сыщики же только смеются. Жалуйся, говорят, старый мерин, а только Александр Третий — не то что Второй. Он таких вещей не терпит; будет на орехи и тебе, и великому князю. И верно: пришел к Михаилу Николаевичу судебный следователь и стал вопросы задавать. Представляете? Вежливо, но вопросы-то все неудобные. Нашего фельдмаршала чуть от такой наглости кондратий не хватил. Он было на дыбы: как ты смеешь, мальчишка, я тебя в порошок сотру… Побежал к царствующему племяннику, а тот говорит: перед законом, дядя Миша, мы все равны, и я тоже. Чтобы принял еще раз следователя и ответил на все вопросы! В итоге ко мне явился генерал-адъютант Софиано.

— Леонид Петрович?

— Так точно. Товарищ генерал-фельдцехмейстера[13] правая рука великого князя не только по артиллерии, но и по всяким более интимным делам. Ловкий господин! Софиано передал мне просьбу своего августейшего патрона: заткнуть Зелипупову рот. Я подумал — и предложил, так сказать, радикальный способ. Как раз у меня Сашка-офицер об эту пору под боком был. Великий князь, как мне передавали, спервоначалу ужаснулся. По-моему, так просто денег жалел: Сашка запросил пятнадцать тысяч. Но скопец все не унимался и начал давать уже весьма откровенные показания под роспись. Ему ничего другого и не оставалось: скопцов теперь не на теплый Кавказ ссылают, а в Якутскую область… Словом, согласие и деньги были получены, дело — сделано. Если бы не вы, Павел Афанасьевич, так бы все и осталось шито-крыто. Скажите — правда за правду, — как вы узнали? Это вам Скиба сказал?

— Кто таков этот Скиба? — не моргнув глазом, ответил Благово. — В свидетели пойдет?

— Или Миронович? Тот тоже подлец известный.

Сыщики помолчали. Благово, признаться, был обескуражен услышанным. Дядя государя, председатель Государственного совета, генерал-фельдмаршал — и заказчик наемного убийства. Что теперь делать с такими сведениями? Виноградов смотрел на него с усмешкой и почти с сочувствием.

— Да не забивайте себе голову, Павел Афанасьевич! Доложите все Плеве, а он пусть решает.

— Плеве не полезет в такой вопрос.

— И правильно сделает! Плодить себе недругов из великих князей… Таких дураков нет. Он доложит министру. Тот на себя тоже не возьмет. Я вам расскажу, как дальше сложится. Граф Толстой не решится докладывать государю такое мутное дело, а поедет на Миллионную, 19[14]. И там они… что? правильно! — обо всем договорятся. Я никаких показаний, извините-с, не дам. Сашка-офицер примет убийство на себя — мстил-де за честь поруганной сестры — и пойдет на каторгу, откуда вскорости и сбежит. Крайним окажется мелкая сошка Пасынков. Он во всем сознается: да, выпускал душегуба на одну ночь за мзду, ешьте меня с кашей… Его выгонят со службы, а Михаил Николаевич в награду пристроит верного человечка. Каким-нибудь смотрителем в свое имение Боржоми. В жалованье Пасынков существенно выиграет и от столиц будет далеко. Кому от вашего дознания повезет, Павел Афанасьевич, так это ему!

— А вы?

— А я… останусь начальником сыскной полиции. И вы еще не раз по службе будете со мной соприкасаться. Обещайте же не смотреть тогда волком!

И Виноградов весело рассмеялся.

Раздосадованный Благово ушел не прощаясь. Будто дерьма наелся! Разумеется, все получилось именно так, как предсказывал главный столичный сыщик. Павел Афанасьевич доложил полученные сведения Плеве, и тот без раздумий приказал ему расследовать две оставшиеся версии убийства Макова. А этой больше не касаться.

• 6 •
Взбаламученное болото

Смерть Макова вызвала в столице очередную волну пересудов. 1 марта днем в Петропавловском соборе состоялась панихида по умершему 27 февраля бывшему канцлеру Горчакову, в присутствии императора. Благово по должности обязан был на ней присутствовать. В парадном мундире с черным крепом на рукаве он обошел несколько знакомых семейств: Новосильцевых, Глинку-Маврина, Волковых — все говорили только о Макове. Несчастный канцлер, всеми забытый, никого более не интересовал, а тут такое событие… Павел Афанасьевич внимательно выслушивал сплетни — он знал, что в расследовании все может пригодиться.

Оказалось, например, что смерть бывшего министра уже успела породить скандал. Лев Саввич до последнего оставался членом Государственного совета. Председатель его, великий князь Михаил Николаевич, письменно запросил обер-прокурора Синода Победоносцева: должно ли оказывать покойному какие-либо почести? Тот немедля и категорично ответил запиской, что никаких (на что же рассчитывать самоубийце и взяточнику?). Такое же мнение устно высказал и государь, тогда еще не извещенный, что Маков ушел из жизни не по своей воле. Однако помощник статс-секретаря Гартман по собственной инициативе разослал всем членам совета повестки на панихиду по их товарищу. Пришлось Половцову, как секретарю, отменять эти повестки и отчитывать своего излишне ретивого подчиненного.

Общество нимало не сомневалось, что Маков застрелился, спасаясь от надвигающегося ареста и позора. Слухи о его огромных растратах в бытность министром все множились; назывались уже баснословные суммы. Кроме казнокрадства, покойнику приписывали еще и многочисленные взятки со старообрядцев запрещенных толков.

Вечером 2 марта Плеве вызвал к себе Благово и передал ему собственноручную записку государя, адресованную княгине Юрьевской. В ней Александр Александрович повелевал безутешной вдове немедленно вернуть в Россию украденный ею дипломатический документ. А также ответить на все вопросы статского советника Благово, которые тот сочтет необходимым задать. Вместе с запиской Плеве вручил Павлу Афанасьевичу заграничный паспорт и билет до Парижа.

— Вячеслав Константинович, в соборе давеча много говорили о маковском казнокрадстве. Насколько эти слухи справедливы? Его действительно ожидал арест?

— Со дня на день. Вы знакомы с тайным советником Перфильевым?

— Это со Степой? Лично, слава богу, нет, но говорят о нем исключительно плохое.

— Степан Степаныч действительно легендарный мошенник. Он друг покойного и был при Макове-министре директором канцелярии МВД. Основные хищения совершались именно там; достоверно установлена пропажа 380 000 рублей. Перфильев воровал и делился с Маковым, а тот его прикрывал. Следователь уже выписал ордер на арест Левы и кассировал его у прокурора, как вдруг такое дело.

— Со смертью Макова расследование о хищениях прекратится?

— Оно стало невозможным. Перфильев валит все на министра, а того уже не спросишь.

— Стало быть, Степан Степаныч много выиграл от смерти Макова?

Плеве вскинул голову.

— Вы полагаете?

— Старая истина: ищи, кому выгодно.

— Хм… Об этом я не подумал. Еще одна версия, ничуть не хуже прочих. От такого подлеца всего можно ожидать.

— Когда Макова в восьмидесятом году заменил Лорис-Меликов, Юрьевская уговорила государя создать специально для него Министерство почт и телеграфов. Уходя, Лева взял друга Степу с собой и назначил его директором Почтового департамента. Перфильев в этом качестве имел отношение к перлюстрации?

— Нет, это противу правил. Работа «черных кабинетов» — важнейшая государственная тайна; официально их не существует. По всей империи таких кабинетов лишь девять: здесь, в столице, а также в Москве, Варшаве, Киеве, Харькове, Тифлисе, Вильно, Бресте и Одессе. Здешней перлюстрацией заведует петербургский почт-директор тайный советник Шор. Владимир Федорович — очень важная персона! Каждое утро он особым курьером в двойных конвертах пересылает выписки из вскрытой корреспонденции лично министру внутренних дел. И никому более! Я и даже Оржевский не допущены к этим вопросам.

— Откуда же тогда в тайнике у Макова взялись украденные письма? Он уже три года как не министр внутренних дел, а найденная мною корреспонденция — полуторагодовой давности.

— Нынешний порядок ввел нынешний государь. При его августейшем родителе Маков, как почтовый министр, ведал в том числе и перлюстрацией. На этом, кстати, он и погорел.

— Да, я тоже такое слышал. Рассказывали, что он принес новому императору целую связку чужих писем, желая тем ему услужить. Его Величество, напротив, разгневались, и Маков был отставлен, а министерство его ликвидировано. Правда, перлюстрация как таковая сохранилась: Его Величество понимает ее необходимость для охранения государства.

— Просто она стала менее доступна для всяких проходимцев. Факт вскрытия частной корреспонденции не радует государя, но он согласен, что в интересах безопасности не до чистоплюйства. В прошлом году ассигнования на перлюстрацию увеличены вдвое против прежнего. Граф Толстой время от времени представляет на прочтение Его Величеству выписки из писем, но лишь политического характера. Батюшка же его, наоборот, требовал сплетен…

— И все-таки не складывается, Вячеслав Константинович. Маков отставлен от почтового министерства 16 марта 1881 года. А два из трех обнаруженных у него писем датированы 82-м годом, когда Лев Саввич уже дремал в Государственном совете. Кто-то продолжал снабжать своего уже бывшего начальника чужой корреспонденцией.

— Это точно не Шор. Тот держится за свое место зубами: по секретной росписи расходам ему полагается усиленный оклад жалованья. Кто-то из чиновников помельче. Видимо, еще в бытность Макова почтовым министром они сколотили на паях предприятие по краже секретов. Потом шантажировали людей и этим зарабатывали; о Леве ходила такая слава. И, даже уйдя в Госсовет, Маков, получается, сохранил возможность читать чужие письма. Но ничего, мы отыщем того, кто ему помогал! Штат петербургского «черного кабинета» всего 14 человек — не спрячется.

Благово собирался уже откланяться — утром ему ехать в Париж, но Плеве все не отпускал его. Он ходил по кабинету в некотором смущении, словно не решаясь заговорить. Статский советник вопросительно взглянул на начальство.

— Что-нибудь еще, Вячеслав Константинович?

— Да. Меня попросил об этом граф Толстой, а его, в свою очередь, граф Воронцов-Дашков. Вам нужно встретиться с тайным советником Римером и получить от него некоторые инструкции. Нет, я неверно выразился: не инструкции, а сведения. Нет, опять не то…

Благово недоуменно молчал. Кто такой этот Ример? И что это за сведения, которые оказываются на поверку инструкциями? Последние принято получать лишь от начальства, а не от посторонних тайных советников.

Плеве потер в раздражении лоб.

— Черт, как же правильно это назвать? Одним словом, Карл Карлович Ример — влиятельная фигура, близко стоящая к государю. Уф! Ну, если не к самому Его Величеству, то к людям, его окружающим. В первую очередь к Победоносцеву и Воронцову-Дашкову — эти двое сейчас заправляют всем в империи. Именно Ример придумал «Священную дружину»; идея хотя и неудачная, зато патриотичная. Я вижу, вы не согласны, но не спорьте, пожалуйста! Так вот. Поскольку ваше расследование касается этой организации, вам и следует встретиться с Карлом Карловичем. Вы получите важные сведения из первых рук, а заодно и некоторые советы о том, как надо вести это дело.

— Позвольте уточнить, ваше превосходительство, — перешел на официальный тон Благово, — в какой мере я должен считать эти «советы» приказаниями? И как лицо, постороннее полицейской власти, может руководить моими действиями? Учитывая высочайшее повеление…

— Я понимаю ваше раздражение, Павел Афанасьевич. Мне самому это не нравится. Но есть приказ министра: увидеться вам с Римером и получить от него указания о рамках расследования.

— Кто он вообще такой? Никогда не слышал этой фамилии.

— Тайный советник Ример состоит членом Совета министра внутренних дел[15]. Насколько я извещен, служба его протекала сначала в МИДе, потом по нашему ведомству. Чем он там занимался, точно не скажу, но трется он в очень высоких сферах. Близкими конфидентами Римера являются генерал Богданович и князь Владимир Мещерский — дальнейшее, полагаю, можно не объяснять…

Благово нахмурился. Действительно, дальше можно не объяснять! Генерал Богданович состоял в том же Совете МВД, а еще являлся старостой Казанского собора. В таковом качестве он стремился залезть в любую щель, где только пахло рублем. В средствах генерал не стеснялся и был поэтому постоянным героем скандалов, грязных интриг и махинаций. Салон генеральши Богданович стал главным в столице центром по производству сплетен. Порядочные люди сторонились славной семейки как чумы; проходимцы всех мастей, наоборот, всегда находили здесь радушный прием.

Еще хлеще был второй «конфидент» Римера князь Мещерский. Происхождением из старинного славного рода, он опозорил фамилию непередаваемой мерзостью характера. Мужеложец, не скрывающий своих противуестественных наклонностей, он издавал на казенные средства журнал «Гражданин». Это весьма обыденное и вполне приличное занятие князь сделал доходным ремеслом. Сановники из числа нетвердых заискивали перед ним и платили большие суммы за хвалебные в свой адрес статейки. Оппоненты же делались — через журнал — жертвами публичного доносительства. Сила князя заключалась… в его покойной сестре Марии.

Пятнадцать лет назад нынешний император, а тогда еще наследник, влюбился в юную и красивую фрейлину Мари Мещерскую и совсем потерял голову. Как раз в это время на самом верху решался вопрос о его женитьбе на датской принцессе Дагмар, доставшейся цесаревичу по наследству от умершего старшего брата. Александр Александрович пришел к отцу и заявил, что не хочет жениться на датчанке. И наследником престола тоже быть не хочет. Он любит Мари, любит больше всего на свете, и желает жениться на ней и жить частным человеком. Император долго не мог понять, о чем ему говорит срывающимся голосом новый наследник. А когда понял, беседа их завершилась очень быстро. Александр Второй просто наорал на сына и выгнал его вон. Сказал: «Женишься, как велю. Думаешь, я бы не хотел жить счастливо с любимой женщиной частным человеком? А кто крест нести будет? Крест правителя огромной, нищей, всегда готовой взорваться страны. Крест человека, отвечающего за эту грозную страну перед Богом. Ох, как он тяжел… Мне уж недолго осталось; на том свете отдохну. Тогда ты сядешь на мое место и поймешь. Иди. У нас, царей, нет права на личную жизнь. Смирись». И Саша смирился — он был послушным сыном. Женился на Дагмар — сейчас это русская императрица Мария Федоровна. Живет августейшее семейство душа в душу, подавая всем пример для подражания. Прекрасная Мари вышла замуж в том же 1868 году за миллионщика Демидова и через год умерла родами. Александр Александрович до сих пор, говорят, хранит на дне своего сердца память о ней. И хотя он счастлив в браке и, в отличие от своих блудливых отца и деда, не ходит на сторону, первая любовь свята… Поэтому Владимир Мещерский, сколь бы гнусен лично он ни был, находится под высочайшим покровительством. И может себе позволить все, что угодно. И позволяет! Благово не видел ничего предосудительного в издании за казенные средства патриотического журнала. Надобно бороться за умы, иначе все профурсим. Вот только человек, которому власть доверяет столь деликатное дело, должен быть чист. А на Вово Мещерского опять уголовное дело завели по обвинению в непристойной связи с трубачом Московского полка. Какой уж тут патриотизм…

Итак, приятель двух негодяев и при этом посланник всесильного министра двора желает с ним побеседовать. И дать ряд советов. Точнее, приказаний. А министр внутренних дел и директор департамента, непосредственные начальники Благово, не сочли возможным отстоять законный ход расследования. Передали статского советника в чужие, при этом весьма грязные, руки и умыли свои. Что ж, придется встречаться, а там поглядим.

Как оказалось, тайный советник Ример уже пришел и дожидается в секретарской, пока Плеве обработает своего вице-директора. Владимир Константинович лично открыл дверь, впустил гостя, а сам вышел, сказав:

— Я на десять минут схожу к телеграфистам.

Карл Карлович Ример оказался низеньким сухеньким мужчиной десятью примерно годами старше Благово. Бритое надменное лицо, взгляд умный, злой и, так сказать, сановитый… Достоевский написал про таких: «болезненное высокомерие». Тайный советник с порога попытался обозначить, кто тут главный.

— Господин Благово, вам передали о директивности нашей беседы?

Статский советник молча, с достоинством, кивнул. Глаза Римера сделались еще злее.

— Вам, как я вижу, это не нравится? Угодно формализоваться?[16]

— Поглядим, как дальше пойдет, — небрежно ответил Благово.

Ример прошелся в задумчивости по кабинету и, как бы невзначай, сел за директорский стол. Павел Афанасьевич иронично хмыкнул и уселся в кресло напротив, положа ногу на ногу.

Несколько секунд тайный советник смотрел на статского, словно решая, как ему вести себя далее. Потом резко спросил:

— Быть может, вас поменять? И по этому делу, и вообще по должности? Строптивы уж очень…

— Попробуйте. За место я не держусь. Решать о моей должности, правда, не вам, любезный; на то соответствующие люди есть.

— Вы и вправду такой незаменимый?

— Спросите у начальства.

— Да уже спросил. Говорят, кроме вас, никто более не справится. А насчет «соответствующих людей», так именно они меня и прислали. Они и решают. В том числе на основе моих рекомендаций. Так что учтите, господин статский советник: если вы мне не угодите, решение придет очень быстро!

— Вот уж что я совершенно не намерен делать, так это угождать вам. Говорите дело; у меня мало времени. А что там потом решат на ареопаге и будут ли при этом учтены ваши рекомендации, мы узнаем позже.

— Не понимаю вашего упрямства! — в крайнем раздражении проговорил Ример. — Вам должны были сообщить, что я уполномочен давать вам любые указания!

— Эка хватил! — присвистнул Благово. — «Любых» указаний мне, столбовому дворянину, не может давать никто, даже государь. И уж тем более не таинственные посланники с загадочных верхов. Вы дело-то говорить будете? Иначе я сейчас откланяюсь… Чаю надо купить в дорогу. С бубликами. А если тон мой не нравится — так подите вон! Жалуйтесь кому хотите.

Ример пожевал молча губами, разглядывая дерзкого собеседника. Тот сидел совершенно равнодушный; было видно, что ему действительно наплевать на все угрозы.

— Ну хорошо. Я действительно доложу в инстанциях о вашем поведении, но пока попробуем продолжить беседу. Как вам видится ее продолжение?

— Вы вежливо, без угроз и зубовного скрежета, излагаете мне то, что хотите изложить. Я столь же вежливо вас выслушиваю. Буде мне что-то не понравится в ваших, как вы их называете, инструкциях, я снесусь со своим начальством — выполнять ли мне их? Ежели что-то не понравится очень — выполнять не буду, кто бы ни приказал.

— Тогда вам придется покинуть службу!

— Безусловно, — согласился Благово, — поеду в Мариенбад почки лечить.

— Хорошо, попробуем сойтись на вашей платформе, — миролюбиво кивнул Ример. — Я, с вашего разрешения, начну с разъяснения моего в этом деле участия.

— Сделайте одолжение.

— Начатое вами, господин Благово, расследование убийства Макова выводит вас на недавно закрытую «Священную дружину». Так?

— Так.

— Дело в том, что мы с графом Владимиром Илларионовичем Воронцовым-Дашковым являемся ее, так сказать, изобретателями.

— Сомнительные лавры, — хмыкнул статский советник.

— Не торопитесь. Сама идея была верной. Лечи подобное подобным! Террористы не стесняются стрелять из-за угла или взрывать исподтишка динамитом, а полиция все законы перечитывает: как бы чего не нарушить! Из-за этого и не уберегли помазанника божия, Александра Освободителя. Не согласны?

— По совести, в ваших словах есть доля правды. Успешно бороться с людьми, не имеющими никаких принципов, можно только… хгм… имея очень широкий инструментарий. Это давняя моральная проблема всех порядочных правоохранителей: где остановиться? какой ценой ты готов получить результат?

— Вот видите, кое в чем, и очень важном, мы уже сошлись! — обрадовался Ример. — Теперь обсудим вопрос, да, может, и обо всем договоримся. Но я продолжу.

Собственно, идея создания дружины принадлежит лично мне. Я убедил в правильности ее графа, а тот уже занялся самим созданием тайного общества. С ведома и полного согласия Его Величества. Там были две главные цели. Первую я вам уже изложил: расширить, как вы изволили выразиться, инструментарий борьбы с террористами. Вторая цель — вовлечь в эту борьбу здоровые силы всего общества, не оставлять ее только одной полиции. Полагаю, и здесь вы со мной согласитесь.

— Разумеется. Общество, в котором стыдно быть патриотом, но модно — либеральным болтуном, обречено на крушение. И никакая полиция его не спасет.

— Павел Афанасьевич! — Ример вскочил с кресла, обежал письменный стол, их разделяющий, и остановился перед Благово. — Это же полное совпадение в главном, в принципах! Я ошибался в вас, примите мои извинения за тон, в котором я начал беседу.

— Бог с ним, с тоном, давайте о деле. Согласитесь, Карл Карлович, что ваши идеи, будучи верными по сути, оказались извращены. Что за сброд вы, простите, набрали для исполнения столь тонких и ответственных задач!

Ример вздохнул и сел напротив.

— Да, я рансеньирован[17]. Это чисто русская беда. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… Как тараканы из щелей полезли вдруг такие личности, что просто диву даешься!

— Вроде Рупейто-Дубяго?

— Вроде Рупейто-Дубяго. Я встречался с ним всего раз, но мне хватило. Этот может и ограбить, и зарезать, а дружина ему нужна только для прикрытия. Не исключаю, что Макова застрелил именно он. Поэтому все передаваемые мною инструкции — давайте назовем их просьбами, чтобы вам было легче, — сводятся лишь к одному: действовать деликатно! В составе «Священной дружины» состояло немало благородных людей с честными намерениями; взять хоть бы композитора Чайковского! Нельзя их отталкивать. Второй раз таковых уже не собрать, если сейчас публично раскрыть имевшиеся в практике перекосы. Ведь цели проекта были исключительно патриотическими. Защитить жизнь нашего обожаемого монарха — кто под этим не подпишется? Только негодяи.

— То есть мы с вами сейчас говорим только о деликатности?

— Фактически да. Любая огласка о таких типах, как Дубяго, оттолкнет наших союзников. И очень будет на руку нашим противникам. Просьба о деликатности и особой секретности производимого вами расследования исходит от упоминаемых мною патриотов, обеспокоенных разбродом в обществе. Мы объединены идеей благоденствия России под сенью самодержавной монархии. В число нас входят и министры, и некоторые великие князья, и много крупных сановников. Сотрудничая с нами, вы будете обеспечены благосклонным вниманием высших властей и, как следствие, успешной карьерой.

Заметив тень на лице Благово, Ример тут же оговорился:

— Понимаю, что для вас, Павел Афанасьевич, важен не личный успех, а здоровье государственного организма, но ведь одно другому не мешает!

— Хорошо. Первую просьбу-инструкцию я понял. Я должен держать вас в курсе расследования и согласовывать с вами свои действия. Так?

— Истинно так, и, пожалуйста, без обид. Одно дело делаем!

— Еще что?

— Вторая просьба-инструкция касается княгини Юрьевской. Она ведь тоже фигурирует в вашем расследовании?

— Да, одна из версий связана с ней.

— Протокол с французами?

Благово промолчал.

— Я рансеньирован и об этом, Павел Афанасьевич. Министр Гирс в панике, а государь в гневе. Вы ведь выезжаете в Париж для встречи с нею?

— Точно так.

— Пославшие меня люди и здесь весьма не желают огласки. Эта бесчестная женщина хорошо понимает щекотливость созданного ею положения и фактически шантажирует государство! Занимается этим княгиня уже давно. Издала во Франции книгу о покойном венценосце, своем муже, полную интимных подробностей. Встречается с журналистами, а французские журналисты — это не наши, они напишут любую грязь, лишь бы продать тираж. Бог знает, на что еще способна эта жадная дура… Я уполномочен сообщить вам следующее: государю стали известны все ее секретные счета. Наш посол в Лондоне граф Шувалов, бывший шеф жандармов, использовал свои давние связи. По личному повелению Его Величества он провел расследование и обнаружил в банках Германии и Франции вклады Юрьевской на общую сумму более 5 000 000 рублей. Откуда у нее такие деньги? Покойный государь завещал ей (Ример вынул из кармана какую-то бумажку и справился по ней) 3 302 970 рублей. Еще 100 000 она получает ежегодно из казны, как вдова императора. А остальное как заработано? Конечно, это взятки, полученные княгиней в то время, когда она торговала концессиями и должностями, пользуясь своей близостью с государем. По совести, их бы надо конфисковать и вернуть на родину. И влияния русского императора достаточно, чтобы заставить власти Германии и Франции совершить со счетами Юрьевской подобную операцию. Вы должны передать ей это и категорично потребовать украденный документ — иначе останется без копейки!

— Вы передаете мне августейшее повеление? Через кого именно вы его получили?

— Не через кого, Павел Афанасьевич, а от кого. Я услышал это из уст самого государя два часа назад. Он просил передать также, что надеется на вашу опытность.

Благово встал, вытянул руки по швам.

— Приложу все силы, дабы оправдать доверие Его Величества!

• 7 •
Разговор в карете

На этом беседа с загадочным господином завершилась, и Павел Афанасьевич отправился к себе на квартиру собираться в дорогу. Неожиданно на подъезде министерства его окликнули. Незнакомый человек кивнул на стоящую поодаль карету с зашторенными стеклами и протянул статскому советнику визитную карточку.

— Не сочтите за труд поговорить. Всего несколько минут!

Благово развернул карточку к свету и с изумлением прочитал: «Граф Лорис-Меликов Михаил Тариелович». Вот так интрига! Бывший министр внутренних дел и всесильный «диктатор сердца» при Александре Втором, фактический регент России. Хитрый армянин едва не протащил при обезумевшем от любви прежнем императоре конституцию, и только воцарение другого Александра, монархиста до мозга костей, отменило эти планы. А то бы сегодня уже парламент выбирали! Сейчас отставной диктатор проживает в Ницце, кстати, по соседству с Юрьевской. Что привело его сюда и зачем ему понадобился сыщик в скромных чинах?

Благово без раздумий сел в карету, и она сразу тронулась.

— Вы позволите отвезти вас на квартиру? — спросил граф после того, как они представились друг другу. — А по пути и поговорим.

Благово согласился, и они неспешно покатили на Театральную. Павел Афанасьевич с любопытством разглядывал знаменитого администратора. Постарел! А ведь ему нет еще и шестидесяти. Тридцать лет непрерывных войн на Кавказе, а затем управление вздыбленной огромной страной износили этого некогда веселого, храброго и незлого человека. Благово, не разделяя политических взглядов Лориса, относился к нему с глубоким уважением. Настоящий боевой генерал, с золотым оружием и двумя Георгиевскими крестами. Когда террорист Млодецкий в 1880 году в упор стрелял в него, смелый кавказец не стал, как его император в похожей ситуации, убегать зайцем от пуль. Он бросился на убийцу с кулаками, повалил его, отобрал револьвер и сдал подоспевшей охране. А затем просил царя не вешать Млодецкого, как это полагалось по закону, а сохранить ему жизнь. Царь, правда, не согласился, и террориста казнили… Хитрости, конечно, Михаилу Тариеловичу тоже было не занимать — на то и армянин. С Юрьевской сильно дружился, когда этого требовало дело; либеральничать научился сообразно моде. Ну, да все это прошлое…

Два умных человека ехали какое-то время молча, разглядывая друг друга, затем бывший диктатор неожиданно спросил:

— Вы сейчас с Римером беседовали?

— Да, — удивленно ответил Благово. — У вас остались в министерстве конфиденты?

— А вы знаете ли, что это за человек?

— Тайный советник, член Совета министра внутренних дел. Утверждает, что два часа назад беседовал с государем.

— Ример сказал вам, что именно он придумал пресловутую «Священную дружину»?

— Да. Видимо, он этим гордится, хотя я бы на его месте не стал…

— В конце 82-го года в германской прессе появился ряд очень резких статей о дружине и царящих в ней порядках. Даже не резких, а злых и унизительных для России — потому что там излагалась чистая правда. И государство, и его высший руководитель получили ощутимую оплеуху. Моральный урон был огромным. Анонимный автор оказался на удивление хорошо осведомлен. Он привел много деталей, смешных и часто постыдных; Россию словно бы публично высекли.

— И что?

— Автор тех статей — Ример.

— Зачем это ему?

— Эх, господин Благово, — горько вздохнул Лорис-Меликов. — Я вам скажу, зачем; а вы мне поверите? Вас аттестовали как очень умного человека, почему я надеюсь-таки на понимание. Ример — враг нашей с вами страны. И проделал свои мошеннические уловки с целью нанести ей урон.

— Заговор? В такой замысловатой форме? Полноте, это для купцов из Охотного ряда. Предложите что-нибудь более правдоподобное.

— Поймите, — терпеливо стал объяснять генерал. — Это не моя выдумка, все очень серьезно. Ример человек ниоткуда. Никто не знает, где он служил и как достиг чина тайного советника. Когда я был министром внутренних дел, то затребовал его формуляр. Там одни белые пятна! Учился в Германии, служил в нашем посольстве в Англии, выполнял некие секретные поручения графа Нессельроде в бытность того русским министром иностранных дел. Надеюсь, вам не надо объяснять, что Нессельроде являлся австрийским агентом?

— Так Ример шпион?

— Нет, тут тоньше. Он — креатура некой силы, враждебной России.

— Германии или Англии?

— Кто знает… Он не любит ни тех, ни других. А какие есть еще силы? Мировое еврейство? Смешно. Масоны? Эти просто клоуны… В нашу последнюю с ним встречу Ример сказал мне странную вещь. До сих пор я над ней размышляю, а понять не могу. Он заявил, что все три европейские империи — Россия, Германия и Австро-Венгрия — это зло. От которого следует как можно быстрее избавиться. И что сделать это удобнее всего посредством большой европейской войны, натравив монархии друг на друга. Он, Ример, и его всесильные друзья сейчас этим и занимаются.

— Готовят европейскую войну? Фантасмагория, ваше сиятельство. Его вторая фамилия, видимо, Мюнхгаузен.

— …Еще Ример сказал, что сегодня такая война невозможна, но через двадцать лет их неотрывных усилий предпосылки будут созданы. Три империи будут уничтожены. Этот прохвост заявил буквально следующее: мы спустим их в ватер-клозет и пошлем следом еще и Турцию. И тогда во всей Европе установится повальное народовластие!

— Кто такой Ример, чтобы замахиваться на таких колоссов? Бред сумасшедшего. Там интересы сотен миллионов людей, там огромный запас прочности. Почему вы принимаете все это безумие всерьез?

— А вам не кажется безумием отказываться России от «Союза трех императоров»? И идти в объятья республиканской Франции, ставя себя тем самым в положение врагов Германии? Наша власть уже делает то, что декларировал мне два года назад этот космополитический гаденыш. Как по нотам! Словно мы играем его пиесу!

Благово озадаченно замолчал. Действительно, странное совпадение. Если это совпадение… Сам интересуясь международными делами, он, как и Лорис, считал для России союз с Германией полезным. Кстати, и граф Ламздорф того же мнения, и не последний вроде бы в МИДе человек. И лично министр Гирс. Кто же тогда меняет нашу внешнюю политику и сообразно какой логике мы переходим с немцами в контры? Начало им положил еще Александр Второй в 1875 году, когда не позволил Германии развязать вторую войну против Франции (немцы называли ее превентивной). Мотивы были чисто политические: не столько было жалко Францию, сколько нельзя было допускать чрезмерного усиления тевтонов. Бисмарк обиделся — и отыгрался на Берлинском конгрессе 1881 года, перечеркнув плоды русских побед на Балканах. Теперь уже затаил обиду наш государь и передал ее по наследству цесаревичу, без того не жалующему немцев. Взойдя на трон, Александр Третий вспомнил все германские щелбаны и принялся потихоньку отворачиваться от Берлина в поисках новых союзников. Англия в друзья традиционно не годилась, оставались галлы. Неприязнь к райху в государе подогревала императрица, датчанка по происхождению. Выполняя при этом тайное задание датского двора, весьма обиженного поражением от немцев в войне 1866 года… Ночная кукушка дневную перекукует! Ламздорф прав: между нами стоит Австро-Венгрия. Эта империя не имеет будушего, она быстро дряхлеет (также, кстати, как и турки), и скоро нам придется делить большой балканский пирог. Через те же двадцать лет, которые пророчит Ример. Сегодня мы Германии важнее, чем австрияки: они не желают нашего союза с Францией и войны на два фронта. Между двумя императорами существуют родственные связи; Бисмарк, держащий в руках всю внешнюю политику Германии, настроен в целом пророссийски. Но если мы сейчас оттолкнем протянутую нам руку? Что будет через двадцать лет? Несчастный Гирс устал уже объяснять немцам гримасы своего бородатого императора. Когда храбрый, но безмозглый Скобелев сунулся, дурак, не в свое дело и закатил в Париже противугерманскую речь, государь вызвал его телеграммой «на ковер». Однако вместо заслуженной головомойки «белый генерал» удостоился двухчасовой аудиенции, из которой вышел обласканный. А Катков? Столько лет кричит: «Ату немчуру! Германия — главный враг России!» Кайзер негодует, запрашивает Александра Третьего, насколько точка зрения журналиста совпадает с официальной позицией, — а государь демонстративно вручает Каткову Владимирский крест!

— Согласен, — сказал наконец Благово, — это мы с огнем играем. Побитые французики с удовольствием подставят русские головы вместо своих под германские пули. Но при чем тут какой-то паршивец Ример? Тут государь сам банкует.

— Это ему так кажется, что сам. Многое подсказывают, очень осторожно, но навязчиво. Через жену-датчанку, через схоласта Победоносцева. Меня пугает, что Ример говорит — а потом оказывается именно так, как он предвещал.

— Что еще он сулил?

— Хаос в управлении страной, искусственно созданный. Проведение контрреформ, намеренно излишне жестких, чтобы озлить общество и столкнуть его с властью. К примеру, Положение об усиленной охране, расширяющее права губернаторов и создающее условия для административного самодурства… Назначение на важнейший пост министра внутренних дел наибольшего в стране реакционера. Притеснение крестьянства. Дипломатический тупик: конфликт и с Германией, и с Англией.

Благово ошарашенно посмотрел в глаза старому генералу, тот ответил долгим и печальным взглядом.

— Теперь поняли?

— Как по писаному… Само имя графа Толстого является олицетворением реакции — он и назначен. Положение об усиленной и чрезвычайной охране от 14 августа 1881 года уже работает во зло — при наших-то тупоголовых губернаторах. А по крестьянству, говорят, обдумывается новая система управления, полукрепостная.

— Представляете, что будет через двадцать лет таких порядков?

— Ример — масон?

— Нет, что вы. Масоны — это просто ряженые; их выставляют на передний план, чтобы скрыть настоящих кукольников. Ример как раз из последних.

— Не понимаю. Кто такие настоящие кукольники?

— Люди тайного влияния есть в каждом государстве. И их, похоже, объединяет некая общая цель, недоступная нашему зрению. Я не знаю, кому служит Ример, но вижу, что он несет зло России. Берегитесь его и наблюдайте за ним. Если, конечно, не испугаетесь. Когда я был почти всесильным, он пытался влиять и на меня. Поняв это и не разделяя проводимых им идей, я попытался удалить этого человека. И очень быстро сам оказался не у дел. Теперь ваша очередь пробовать, на своем месте и своими средствами. Мне кажется, вы любите Россию, а «повальное народовластие» не пойдет ей на пользу. Вы сейчас мне не верите, но присмотритесь внимательно к действиям Римера — и согласитесь со мной. Но мы уже приехали. Прощайте и будьте осторожны!

Благово вышел из кареты крайне озадаченный. Кто он такой? Подумаешь — статский советник, вице-директор Департамента полиции. Мелкая, по правде сказать, сошка! Ему могут приказывать многие, а он — лишь верному Лыкову да еще парочке делопроизводителей. Расследование убийства Макова против его воли втянуло третьеразрядного бюрократа в такие дебри, где легко и шею себе свернуть. Благово уже заочно сцепился с дядей государя, фельдмаршалом и председателем Государственного совета. Неизвестно еще, как ему аукнется то открытие, что великий князь нанимает убийц для прикрытия тылов! Теперь вот появился «враг России» Ример, запросто разговаривающий с императором. Послезавтра Благово познакомится с вдовой Александра Второго, влезет в дипломатические тайны взаимоотношений Петербурга и Берлина. Ну как тут уберечь голову? Она всего одна, а ловушек — не счесть. И надо покамест уберечь от них хотя бы Алексея. Послать его подальше от дворцовых тайн ловить обычных, хорошо знакомых уголовных. Эх, Лев Саввич, растудыт-тебе бом-брам-стеньгу в одно место! Задал ты нам работенку…

Поднявшись в квартиру, Павел Афанасьевич накормил кота и принялся собирать сак. Василий Котофеевич Кусако-Царапкин ходил за хозяином по пятам и призывно урчал толстым брюхом. Лыков, стервец, в приступах сыновней фамильярности называл могучее животное — Котово. Только статский советник вспомнил об этом, как явился его ученик с новостями о Рупейте. Они засели в гостиной за самоваром, и Алексей в подробностях рассказал полученные им сегодня сведения. Получалось, что концов почти не видать; если этот мошенник сменит документы — ищи ветра в поле…

Павел Афанасьевич не сказал Лыкову ни слова о своих встречах с Римером и Лорис-Меликовым, зато подробно изложил историю с великим князем. В заключение распорядился:

— Меня не будет пять дней. Займись пока Дубягой и его колбасником. Начни с номеров Артамонова. Кроме того, тебе непременно надо съездить в Москву. Эта парочка могла убить Макова лишь при одном условии: что до этого они прикончили упомянутого в письме купца-рогожца. Иначе чем бы он их шантажировал? Выясни: были ли в Первопрестольной за последний год такие убийства? Телеграмму обер-полицмейстеру Козлову я утром послал, тебя ждут. За помощью, в случае необходимости, обращайся только к Плеве. Больше никому не верь! Особенно опасайся Виноградова — черт знает, что у него на уме. Не принялся бы вредить… Если тебя станет искать некий Ример — уклонись от встречи. Нащупаешь где-нибудь большую политику — остановись, дальше не лезь, жди моего возвращения. Твоя задача — только Рупейто-Дубяго! И постарайся за эти пять дней никуда не свалиться, не вывихнуть шею.

• 8 •
Начало поисков

Утром следующего дня Лыков пришел в номера Артамонова на Кирочной. Заведение оказалось хоть и не фешьоннабельным, но вполне приличным: фикусы в деревянных кадушках по всем лестницам, чистый буфет, бритые коридорные. Хозяин, хитрован-ярославец, сразу вспомнил постояльца с заковыристой двойной фамилией.

— Как же, был такой, четыре раза о прошлом годе у нас останавливался. С ним еще, опять, парень навроде прислуги, здоровый такой! А барин занятный…

— Чем занятен?

— Ну… вроде из благородных, офицер — по осанке видать; а когда смотрит на тебя, хочется бумажник проверить. Сразу и не скажешь, что в ем не так, а насторожишься. Как на лес глянет, так и лес вянет… Неприятный жилец; радовались мы, когда они съезжали.

— Рупейто с кем-то у вас встречался? К нему приходили?

— А это у буфетчика лучше спросить. Записки, я знаю, он получал, а насчет встреч — я сейчас Потапа позову.

Буфетчик подтвердил, что при нем Рупейто ни с кем не встречался, зато рассказал много интересного про колбасника. Они оказались из одной волости, знакомы с парнем! Фамилия Мишки была — Самотейкин, и происходил он из села Поим Сердобского уезда Саратовской губернии. Место было приметное и имело зловещую репутацию, ибо являлось уже не одно столетие настоящим разбойничьим притоном.

Лыкова давно интересовал вопрос: откуда на Руси берутся разбойничьи села? Почти в каждой губернии таковые имеются, начальство о них знает, но ничего не может поделать. Перед самым своим отъездом из Нижнего Новгорода Благово с Лыковым разгромили подобное преступное гнездо. В селе Вершинино Сергачского уезда больше столетия безнаказанно убивали людей. Занималось этим, конечно, меньшинство, а большинство знало, молчало, а зачастую потворствовало. Полицейские на живца, роль которого исполнил Алексей, поймали одно разбойничье семейство с поличным. Следствие открыло жуткие подробности: в нескольких дворах обнаружились целые кладбища невинных жертв, а в домах — взятые с них вещи и документы. Состоялся суд, на скамье подсудимых оказались двадцать человек. Вскрылась страшная картина круговой поруки целого преступного села, в котором убийства проезжих сделались многолетним доходным промыслом.

Таким же был и Поим. Большое и богатое село на границе Саратовской и Тамбовской губерний: три крупорушки, шесть мельниц и маслобоен, более пятисот дворов. Две церкви! Местоположение Поима на бойком торговом тракте предопределило его разбойный характер. Как и в Вершинине, убийством проезжих купцов из поколения в поколение занималось лишь несколько семейств. У них в обычае было заметать следы, сжигая тела своих жертв в овинах. Каждый год на ярмарку в селе сгорало 5–7 таких овинов. Сельчане уже знали, для чего это делается, и тушить пожары не прибегали… Потом недорогое строение отстраивали заново, до следующей ярмарки. Вся округа догадывалась о кровавом промысле страшного села, знала и уездная полиция, но ничего не менялось десятилетиями.

То, что Самотейкин был родом именно из Поима, говорило о многом. Но буфетчик рассказал и еще кое-что. В Литовском замке — петербургской городской тюрьме — содержался Мишкин земляк, осужденный за грабежи некий Пашка-Канонир. Ранее они вместе работали на бойнях на Скотопригонном дворе и сделались приятелями. Мишка получал от Пашки из тюрьмы весточки и пересылал туда деньги. Возможно, для Лыкова здесь открывался способ разыскать колбасника.

Это было все, что удалось выяснить на Кирочной. Закончив с гостиницей, Алексей поехал в Военное министерство. В управлении кадренного состава его ждал неприятный сюрприз: формуляра отставного офицера Рупейто-Дубяго в архиве не обнаружилось. Разумеется, человека с такой фамилией не значилось и в городской адресной экспедиции. Благово оказался прав: таинственная парочка или уехала из столицы, или легла на дно.

Поразмыслив, Алексей отправился в сыскное. Не заходя к Виноградову, он навестил хорошо ему знакомого старшего делопроизводителя отделения коллежского асессора Шереметьевского. Услышав о Пашке-Канонире, тот молча порылся в картотеке и протянул коллеге тонкую серую папочку.

— Тут все, что есть у нас на этого расстегая. Сколь помнится, действительно сейчас сидит; возможно, что и в Литовском. Личность вполне заурядная.

В деле оказался фотографический портрет грабителя: угрюмое туповатое лицо, шея как у быка. Звали Канонира Павел Тимофеевич Мишаркин. Крестьянин села Поим. Отслужил срочную службу в артиллерийской бригаде — отсюда и прозвище. Работал башколомом на Скотопригонном дворе, затем в колбасном заведении Каныгина там же, на Забалканском проспекте. В 82-м попался на грабеже: обобрал торгового человека на углу Обводного и Предтеченской. Оглушенная жертва лежала в канаве, и Пашка-Канонир уже убегал, когда, на его беду, в улицу свернули два казака-атаманца[18]. Увидев безобразие, лихие гвардейцы взяли налетчика в кулаки и доставили его в часть. Пашка получил три с половиной года исправительных работ, которые отбывал теперь в Литовском замке. Каких-либо упоминаний о его сообщниках в деле не имелось.

Делать нечего — Лыков отправился в Литовский замок.

На пересечении Мойки и Крюкова канала вот уже почти сто лет располагается странной формы угрюмое строение. Оно представляет собою пятиугольник неправильной конфигурации с семью круглыми башнями. Над главным фронтоном два ангела держат крест — фигура эта отмечена в арестантских песнях. В замке квартировали ранее Кавалергардский полк и Гвардейский экипаж, но название он получил по третьему своему обитателю — Литовскому мушкетерскому полку. В 1824 году солдаты из него были выведены, и Литовский замок перестроили под городскую тюрьму. Сейчас в ней 103 камеры, разбитые на 10 изолированных отделений: татебное, бродяжье, воровское, благородное и прочие; помещаются в них чуть более 800 человек. Лыкову надо было именно в татебное, куда сажали за тяжкие преступления.

Подойдя к воротам, Лыков снял фуражку и перекрестился на образ, вделанный в башню. Икона изображала Спасителя в темнице, закованным в кандалы, и потому почиталась обитателями замка. Под образом, приделанные к стене цепочками, стояли на полках три железные кружки, и была надпись: «Для арестантов, Христа ради». Бросив в каждую по пятаку, титулярный советник предъявил подворотному[19] полицейский билет и вошел внутрь.

Огромный двор тюрьмы почти весь в летнее время засаживался огородом, разбитым на отдельные палисадники. Сейчас по расчищенным от снега дорожкам кое-где прохаживались, а кое-где трудились арестанты. В самом центре двора, словно сторожевая вышка, стояла голубятня. Возле стены четверо в серых бушлатах с синими воротниками пилили дрова. (Лыков знал, что цвет этот присвоен воровскому отделению; нужное ему татебное носило черный воротник.) Не мешкая, сыщик прошел в угловую башню, стоящую на слиянии реки и канала — там помещалась канцелярия смотрителя, — и скоро уже сидел в его просторном кабинете.

Майор Тезавров, смотритель Литовского замка, хорошо знал Лыкова: тот частенько привозил ему важных клиентов в подследственное отделение. Крупных преступников, с поимкой которых не справлялись местные полицейские силы, поручали арестовывать специальному летучему отряду. Он состоял из чинов столичного градоначальства и Департамента полиции, примерно поровну из тех и других. Нижегородская и Ирбитская ярмарки, курорты Пятигорска в разгар сезона и Ялты перед приездом царской семьи шерстились этим отрядом ежегодно. Лыков состоял в нем помощником начальника.

— Что, Алексей Николаич, решили нам опять черного народцу подбросить? — хихикнул майор, вставая при виде гостя. — Есть места, есть…

— Крепка тюрьма, а черт ее хвалил, — в тон ему ответил Лыков. — А насчет народца, так сейчас никого нет, а вот в апреле привезу целый вагон. Отборных! В Москву собираюсь. Там коронация готовится.

Тезавров сразу посерьезнел.

— Когда?

— С 9 по 18 мая. Придется накануне почистить Первопрестольную. Мелкий сброд разгоним, а посерьезней людишек сюда доставим, частью к вам, частью в ДПЗ на Шпалерную.

— Понял, подготовимся. Только уж, пожалуйста, не свыше пятидесяти голов, больше не вместим. А нынче за кем пожаловали?

— У вас в татебном отделении сидит Пашка Мишаркин по кличке Канонир.

— Есть такой сукин сын.

— «Наседка» в его камере имеется?

— У нас это отлажено. В каждой камере, конечно, нет, врать не буду, но во всех отделениях держим по два-три человека. А что требуется?

— У Пашки дружок есть, одного с ним села. Зовут Мишка Самотейкин. Вместе на колбасной машине работали. Вот его я и ищу. Нужны любые сведения об этом Самотейкине, а еще хорошо бы получить записку от Канонира к Мишке, с рекомендациями. Прими, мол, подателя сей бумаги, справный малый, помоги чем можешь… Сварганите?

Майор задумался.

— Да он хоть грамотный? Чтоб записки писать.

— В формуляре сыскного отделения сказано: «Читает и пишет бойко».

— Хм… У нас в татебном сидит такой Софроний Кочетков, кличка Князь Мосольский. Тощий, как мосол, потому и кличка… Давний мой осведомитель. Среди уголовных некоторая величина и пользуется известным уважением. Эх, и хитрая шельма! Ей-бо, прямо, хоть в Сенат сажай заместо Литовского замка. Софроний этого Пашку в нужное русло, пожалуй что, подведет. Тот ведь на бойне работал?

— Точно так.

— Князь через четыре дня выходит на поруки. Скажет, что желает к ремеслу пристроиться. Попросит письмо. А?

— Подозрительно получится. На живую нитку сшито. Пашка-Канонир, чай, не такой дурак!

— Пашка дурак, и как раз такой, какой надо. Супротив Кочеткова он что ребенок; Софроний уговорит его на любое дело. Да и не только его… А вот поверит ли сельчанин? В самом факте таковых писем ничего подозрительного нет: каждый, кто выходит на свободу, несет на себе целый ворох разных записок, посланий. Мы же, кого выпускаем, не обыскиваем. Там почта уж отлажена!

Но Лыков еще сомневался.

— Давайте мы так поступим, Алексей Николаевич, — предложил смотритель. — Я князя Мосольского вызову сейчас к себе и предложу решить вашу задачку. А вы посидите в соседней комнате с открытой дверью. Пожелаете что уточнить — стукните или кашляните, я выйду. Пусть он сам скажет, что сможет, а чего нет; глядишь, и договоримся.

На том и порешили. Лыков ушел в другую комнату, оставив дверь в кабинет приоткрытой. Через десять минут послышались шаги, а затем и сиплый голос, довольно самоуверенный:

— Срочное чево, ваше высокоблагородие? Невдругорядь ежели…

— Здорово, Софроний. Ты Пашку-Канонира знаешь?

— Близкий знакомец.

— Что за человек?

— Громила как громила. По бороде апостол, а по зубам собака. В голове, правда, реденько засеяно, но — здоров, лихоим, что медведь. Ежели захочет решетку из окна выломать — выломает, чертушко! Колбасники все такие.

— Вот-вот. Не поминал ли Пашка в разговорах своего земляка, тоже колбасника?

— Это Мишку, что ль, Самотейкина? Даже частенько! (При этих словах Лыков аж привстал со стула и начал вслушиваться с особым вниманием.) Лучший его дружок. Оба из Поима Сердобского уезда; есть там такое местечко, что не приведи господь… Пашка говорит: Мишка этот по силе намного его превосходит. И что могутнее его он человека не встречал. А по карахтеру души — настоящий гайменник[20], со всем прибором сатана! Мишка то есть. Вот.

— Еще чего он рассказывал? Мне этого хорошего человека найти надо. Как его искать? Баба у Мишки есть? Квартира? На чье имя паспорт? Все может пригодиться.

— Эдак-то надо подумать… Насчет Пашкиной бабы скажу, что она есть, зовут Соломонидой, служит подняней где-то на Песках. Про Мишкину разговору не было, и спросить сейчас будет мне неловко: с чего это вдруг?

— Ну да, тут грубо нельзя. Еще что вспомни.

— Хозяин есть у Самотейкина, бывший офицер. Фамилие какое-то замысловатое, из двух кусков скроено, язык сломаешь; не помню фамилие. Лихой дядя! Такие дела выворачивает, что и нашему брату впору поучиться! Вот, напримерно, у Нарвской заставы они скопца взгрели, что ссудную кассу подпольную держал. Офицер тот пришел к скопцу будто бы вещь в заклад отдать, а как расписку писать — вынул билет сыскного агента! Понятых велел впустить. Первым дворник ихний был понятым, а вторым — Мишка. Ну, и учинили реквизицию… Скопец даже жалобу в полицию не стал писать, так напужался. Опять же, кто станет ссориться с агентом? Как зачнет ходить через день! Откупиться — первое дело.

— Ловко! — похвалил майор. — Много взяли?

— Четырнадцать больших[21] выгребли!

— Эх-ма! — крякнул Тезавров. — Ну вы, мазурики, даете! Это ж годовое жалованье градоначальника. Ладно, дальше вспоминай.

— А вот что еще сейчас на ум пришло, ваше высокоблагородие. Последний раз Пашка встречался с Мишкой в Кекинских домах!

— Это которые в Гавани?

— Те самые. И у Мишки была там постоянная квартира.

— Вот это молодец, хорошо вспомнил. Так! Даю тебе урок[22]. Увидь нынче же Пашку и скажи ему: мол, на поруки тебя выпускают не через четыре дня, а уже завтра поутру. Это неправда; оставшиеся дни посидишь в секретной, во флигеле. Но скажешь так! А у Пашки попросишь письмо… Точно он грамотный?

— Сам диву даюсь, зная его дыролобие, но читает и даже пишет! На военной службе выучился.

— Ага. Попросишь у него письмо к Мишке. Приюти, мол, подателя сего и пристрой к ремеслу. Так слово в слово и скажи. Имен в записке чтобы не было никаких!

Князь Мосольский долго молчал, потом глухо пробормотал:

— А как же я потом оправдаюсь?

— От чего?

— Я ж не дурак, ваше высокоблагородие, понимаю, для чего такие «рапорты» пишутся. Я вам столько лет верой и правдой, а вы меня под ножи хотите подвести. Не по-божески это, ваше высокоблагородие, не по-честному.

— Да что с тобой случится? Про письмо все через день забудут.

— А не забудут! Сыскное к Мишке «демона» подошлет с моей бумагой, заберет его и начнет следствие. А Мишка сразу у Канонира запросит: чего это он ему сыщика по письму подослал? У уголовных почта между тюрьмами работает исправней вашего почтамта. Мое имя-то сразу и всплывет! Сколько я после этого проживу? Нет, не будет на то моего согласия! Не берите грех на душу, господин майор, я вам живой много больше пользы принесу.

Лыков стукнул при этих словах в стену. Тезавров зашел к нему, титулярный советник шепнул на ухо смотрителю несколько слов, тот вернулся в кабинет и сказал жестко:

— Тебя, Кочетков, никто не спрашивает, даешь ли ты свое согласие. Плевал я на твое согласие! Чтоб сегодня же выдал мне нужное письмо! Иначе тебе секир-башка будет! Мишка Самотейкин в такое дерьмо вляпался, что ему, когда изловят, двадцать лет никому писать не доведется. И в общей камере ему не сидеть, и на каторгу с партией не идти. В политику его затянул тот офицер. И светит твоему Мишке теперь одиночный нумер в Петропавловской крепости, пока он там не издохнет. Дело об нем расследуется по высочайшему повелению! Чуешь, чем пахнет? Ежели я нужную писульку не представлю — быть мне смотрителем в Верхоянской тюрьме. Ну а ежели ты не справишь, тебя, дурака, в такое место закатают, что его и на глобусе-то еще не нарисовали. Понял, фетюн! Встал и пошел вон! И чтоб без письма не возвращаться!

Вечером Лыков заехал на квартиру смотрителя, и тот вручил ему узкую полоску серой бумаги. На ней корявым почерком, без знаков препинания было написано:

«Товаришш Мишка пишет тебе твой товаришш Пашка прими етаво челавека верной челавек со мной обок сидел чесно обогрей ево и приспосопь к ремеслу».