автордың кітабын онлайн тегін оқу  Тифлис 1904

Николай Свечин

Николай Свечин

Тифлис 1904

Автор благодарит Б. В. П-ва,
скрывающегося под ником term100,
за дружескую помощь
в написании этой книги.

• 1 •
«Большая постирочная»

28 апреля 1904 года русский посланник в Берне Жадовский шел из гостиницы, где проживал, на службу в миссию. К нему приблизился странно одетый человек. Не говоря ни слова, он вынул револьвер и выстрелил дипломату в голову. Жадовский упал, а неизвестный остался стоять рядом. И сдался подбежавшему полицейскому без сопротивления.

Неслыханное происшествие всполошило не только тихий, всегда сонный Берн, но и Петербург. Покушение на посланника! Не иначе, террористы из Боевой организации партии эсеров. Уже начали охотиться на царевых дипломатов, негодяи. Министр внутренних дел Плеве срочно командировал в столицу Швейцарии своего лучшего сыщика, коллежского советника Лыкова, велев в кратчайшие сроки раскрыть преступление.

Алексей Николаевич давно не проводил столь легкого дознания. Когда он прибыл в Берн, местная полиция оказала ему полное содействие. Швейцарские власти чувствовали неловкость. Посланник — особа сакральная, почти священная, поскольку представляет своего монарха. Его полагается оберегать. Но от нападения сумасшедшего никто не застрахован, а тут как раз был такой случай. На Жадовского покушался психический, заявили в полиции. И предъявили русскому коллеге этого террориста.

Лыков допросил его и убедился, что так оно и есть. Арестант назвался турецким подданным, а в прошлом русским офицером по фамилии Ильицкий. Поляк! Эти господа и во сне грезят о независимости. Но Ильицкий оказался обычным душевнобольным. Психиатры называют это ранней деменцией[1]. Бывший помещик наделал долгов, и его имение отобрали в казну. Он судился, проиграл процесс, уехал в Швейцарию и принялся в газетах обличать несправедливости на своей бывшей родине. Заодно сменил подданство. Странно, что окружающие не замечали его невменяемости. А пресса охотно предоставляла поляку возможность обливать Россию грязью. Но болезнь прогрессировала, и отставной поручик решил мстить.

К счастью для дипломата, револьвер у поляка оказался дрянной. Пуля попала в голову, но не пробила даже височной кости. Обливаясь кровью, Жадовский сам дошел до отеля «Бернсхоф» и уже там потерял сознание. Теперь он поправлялся, ранение было неопасным. А душевнобольного стрелка ждала не тюрьма, а психиатрическая лечебница.

Лыков быстро разобрался в происшествии, отбил телеграмму Плеве и попросил разрешения вернуться. Получил согласие и через двое суток уже оказался в своем кабинете на Фонтанке, 16. Здесь его помощник губернский секретарь Азвестопуло сообщил важную новость.

Сергей Манолович появился в Департаменте полиции лишь в марте этого года. Лыков присмотрел его себе в Одессе. Коллежскому советнику давно требовался помощник. В службе ведомства лет десять как произошел перекос. Уголовным сыском занимались два-три человека, а прочие силы были брошены на борьбу с политическими противниками. Между тем уголовная преступность в стране нарастала как снежный ком. В Польше, Забайкалье, Одессе и на Кавказе творилось черт-те что. А Ростов-на-Дону! Там сложился новый экономический район, собралось много пришлого элемента — и в итоге власть получила еще одну клоаку. Даже традиционно тихие города средней полосы показывали рост уголовных преступлений — особенно бандитизма и других покушений на личность.

В Одессе Лыков и познакомился с Азвестопуло. Тот служил надзирателем сыскного отделения и помогал командированному дознавать диковинное преступление. Некий Бухало, служащий Бессарабской земской управы, сдал на одесский почтамт денежный пакет. Стоимость отправления он назначил приличную — 30 050 рублей. Адрес получателя — Берлин. Земец получил квитанцию и уехал. А пакет через час взорвался в руках у почтового чиновника и нанес ему тяжелое ранение. В посылке оказался пироксилин. Бухало надеялся, что взрыв произойдет в почтовом вагоне и тогда ему выплатят обозначенную на отправлении сумму. Но горе-бомбист не рассчитал время и теперь сидел на каторге.

В ходе дознания Азвестопуло произвел хорошее впечатление на Лыкова, и тот переманил его в столицу. Губернский секретарь разгрузил коллежского советника от рутины, но помогал и в важных делах. Он напоминал Лыкову его самого в молодости, поскольку ничего не боялся. Но были и отличия: Азвестопуло быстро обучался, намного быстрее, чем его нынешний начальник. Еще Сергей был очень артистичен. Он мог сыграть кого угодно: фартового, аристократа, человека из простонародья… Лыков в своих похождениях тоже менял личину, но изображал лишь собственный типаж, иначе беда!

Сейчас старый и молодой сыщики пытались раскрутить крупное дело. Полицейские давно подозревали, что где-то на необъятных просторах империи существует необычное преступное предприятие. Они назвали его «большая постирочная». Банковские громилы присваивали значительные суммы в наличных деньгах или доходных бумагах. Воры обчищали богатые квартиры. Революционеры проводили свои эксы. Во многих случаях добыча оказывалась опасной для ее обладателей. Номера крупных банкнотов или серий[2] были записаны, и потерпевшие сообщали их в полицию. И при попытке обернуть купон или разменять билет преступники попались бы. Возникала необходимость «отстирать» меченые средства, заменить их обычными деньгами. И кто-то очень ловко проделывал эту операцию.

Так, в сентябре 1903 года пятеро разбойников напали на почтовый вагон близ станции Ново-Сенаки Поти-Тифлисской железной дороги. Они связали почтальона и сопровождающего чиновника и завладели денежной посылкой. В ней находилось 102 000 рублей, и номера купюр были частично переписаны. Но ни один преступник не попался. Банковские билеты были потом обнаружены в казначействах Астрахани, Баку и Ташкента, причем попали они туда законным образом, через третьи руки, и никак не выводили на след бандитов. Похожие истории случались не раз. Грабители подломили кассу Товарищества Рябовской мануфактуры и украли 60 000 в доходных бумагах. Кассир предъявил полную опись бумаг — а потом их отыскали. Дирекция Мурманской железной дороги оплатила ими квартирный налог для своих служащих! Сама она получила меченые серии от подрядчиков, а те — в своих банках.

Полиции стало очевидно, что в деле замешаны лица из финансового ведомства. Без содействия казначейства, а может, и не одного, подобные аферы невозможны. Банковские конторы тоже были на подозрении, но лишь как пособники жуликоватых чиновников. Ведь именно в казначействах деньги смешиваются и обезличиваются. Сунь ворованный банкнот в пачку обычных и отошли в другой город. Там пачку разобьют, и после двух-трех операций билет вручат в виде пенсии отставному капитану. Ищи после этого, кто и где первым вбросил украденное.

Лыков с Азвестопуло головы сломали, придумывая, как им подловить «большую постирочную». Ясно было, что она где-то на окраине, где слабее надзор и где вокруг идет оживленная торговля с большими оборотами. Это или Кавказ, или Туркестан. Ревизоры Коковцова провели негласную выборочную проверку, но ничего не обнаружили. В Министерстве финансов до сих пор не все было в порядке — может, поэтому? С тех пор, как выгнали Витте, настоящий хозяин не появился. Плеске, что сменил Сергея Юльевича, вскоре заболел и от дел отошел. Полуживого, его перевели в Государственный совет умирать. Новым министром стал Владимир Николаевич Коковцов. Добрый приятель Плеве, он был у него раньше товарищем[3] , когда Вячеслав Константинович служил государственным секретарем. Два министра работали слаженно, и МВД впервые удостоилось добавочного финансирования, чего раньше, во времена вражды между Витте и Плеве, и представить было невозможно. Но Коковцов получил пост лишь два месяца назад и еще не вполне овладел ситуацией. Его подчиненные были плохими помощниками сыщикам. За день до отъезда Лыкова в Берн Владимир Николаевич приезжал к Плеве и просил усилить работу по обнаружению мошенников. Орел[4] обещал. Он уже дал коллежскому советнику разгон за медленное дознание. Алексей Николаевич чувствовал, что скоро ему предстоит трудная командировка. Но только куда — на Кавказ или в Туркестан?

И вот теперь Сергей выяснил важный факт. Он встретил шефа подначкой:

— Пока вы там, Алексей Николаич, швейцарское пиво потребляли ведрами, мы тут без дела не сидели.

— Ну-ка, чего ты узнал, пока я пьянствовал?

— Как только вы уехали, нашли в Петербурге труп.

— Где и чей?

— На Пороховском шоссе, — пояснил губернский секретарь. — У ручья, напротив казарм Четвертого мортирного артиллерийского парка. А чей — это самое интересное. Покойником оказался Степка Фокин по кличке Латунный.

— Это важнейший на Выборгской стороне домушник? — уточнил Лыков.

— Он, стервец.

— И как погиб Степан Михалыч?

— От удара ножом в печень. Профессионально.

— Свои порешили? — предположил коллежский советник. — Скрыл добычу? Латунный известен своей нечестностью, его и били уже за это не раз.

— Весьма вероятно, — кивнул Азвестопуло. — Но нам интересно другое. Убийцы отобрали у Степки все вещи — даже сапоги стащили. А вот потайного кармана на кальсонах не заметили. И когда люди из сыскной полиции обыскивали покойника, то обнаружили там почтовую квитанцию: за день до смерти Латунный отослал денежный пакет на сумму три тысячи рублей. Адрес получателя — Тифлис, почтамт, штабс-капитану Багдасарову.

— Для чего ты мне это рассказываешь? — скривился Лыков. — Почистил кого-то Латунный. Обманул товарищей, и его за это зарезали. Рядовое происшествие.

— А вот и нет! — воскликнул Сергей. — Не рядовое. Потому что сыскные успели перехватить тот пакет. И когда вскрыли его, сразу передали дело сюда, в департамент.

Алексей Николаевич насторожился, ожидая продолжения. И подчиненный не замедлил сообщить:

— Там лежали купоны государственной четырехпроцентной ренты, украденные у вдовы купца Рогова. На одном из купонов сделан карандашом расчет. Латунный хотел бумаги в деньги обернуть. Из пятнадцати процентов, как вы и предполагали.

— Точно?

— Точно. Степка собирался уступить добычу с лажем[5]. Вот, глядите!

Последнюю фразу сыщик чуть не выкрикнул. Он картинно извлек облигацию и шлепнул ею об стол.

— Любишь ты театральные эффекты… — пробормотал Лыков. Схватил бумагу и стал разбирать написанные цифры. — Да, пятнадцать процентов… А получатель, говоришь, в Тифлисе? Багдасаров? Выяснили, кто такой?

— Выяснили… пока вы пиво пили. Во всей империи есть только один штабс-капитан Багдасаров, и служит он на Кавказе. А именно в Кавказском стрелковом артиллерийском дивизионе. Стоит дивизион в селении Гомборы. Полдня езды от Тифлиса.

— Значит, Кавказ?

— Кавказ, Алексей Николаевич. Вы и здесь оказались правы.

Два сыщика немного успокоились и начали обсуждать новость.

— Думаешь, Багдасаров — посредник? Клиентов собирает для «постирочной»?

— Допускаю, Алексей Николаевич. Фамилия армянская, переделанная из Багдасаряна. Военное министерство с характеристикой штабса пока тянет. Но национальность настораживает.

Лыков пожал плечами:

— А что армяне? Все жулики, что ли? Торговая нация, это правда. Любят деньги? А кто их не любит?

— Но не просто же так в кармане убитого вора оказалась бумага с расчетами и фамилией штабс-капитана! — возмутился губернский секретарь. — Пятнадцать процентов, типичный лаж за обмен меченых купонов. Значит, Багдасаров — посредник. Вполне правдоподобно. Пять-семь таких людей, на которых никто и не подумает, собирают по России заказы на «отстирку» денег. И отвозят в главную квартиру. Офицер, артиллерист. И поди ж ты, имя его у главного выборгского домушника записано!

— Надо мне ехать в Тифлис, трясти этого артиллериста, — вздохнул Лыков. — Черт, как весна, так командировки… Опять охота накрылась. — Потом посмотрел на подчиненного с надеждой: — А может, успею облебастрить дело и вернуться? У нас там на Ветлуге снег поздно сходит.

Сергей Манолович ехидно ухмыльнулся:

— Тоже мне Тургенев-Аксаков. Записки ружейного охотника с Фонтанки… Идите к министру, он о вас уже спрашивал. Где, мол, там мой лучший сыщик?

Плеве встретил коллежского советника радушно. Он любил Лыкова за надежность. Профессионалы есть, а вот верных людей не осталось. Год назад противники Орла пытались подкупить Лыкова, да не на того напали[6]. С тех пор Вячеслав Константинович, и раньше уважавший Алексея Николаевича, стал особенно ему доверять. В итоге сыщику доставались такие поручения, о которых никому нельзя было рассказывать. Количество сильных противников множилось. «Что же со мной будет, когда Плеве убьют, — иногда думал Лыков, — ведь в порошок сотрут на радостях… Но коль попала собака в колесо — визжи, а бежи».

Министр выслушал рапорт о дознании в Берне и остался доволен:

— Очень хорошо. Хотя бы здесь нет политической подкладки, и преступник — просто сумасшедший. Так и доложу Его Величеству. У вас все?

— Все, Вячеслав Константинович.

— Тогда срочно приступайте к новому делу. Вам уже рассказали новость?

— Рассказали. Прикажете выехать в Тифлис?

— И немедля. Как намерены действовать? Дело тонкое… по понятным причинам.

— Да уж, ваше высокопревосходительство. Там, где замешаны военные, всегда тонко. Особенно если идет война.

Оба помолчали, понимая предстоящие Лыкову трудности. Военный министр и так противится любым полицейским дознаниям в отношении офицеров. А тут еще кампания против японцев — необходимо было поддерживать в народе дух патриотизма. Подозрение на штабс-капитана в соучастии его в уголовном преступлении оказалось бы совсем некстати.

— Сахарова я успокою, — сказал Вячеслав Константинович. — А как быть с князьком? Он, говорят, после покушения сделался совершенным психопатом.

Сахаров был новым военным министром, сменившим уехавшего на войну Куропаткина, а князь Голицын — высшим должностным лицом в крае. Полностью его титулы звучали так: главноначальствующий гражданской частью на Кавказе, командующий войсками Кавказского военного округа, наказной атаман Кавказских казачьих войск, член Государственного совета, почетный опекун, сенатор, генерал-адъютант, числящийся по Генеральному штабу генерал от инфантерии. Григорий Сергеевич управлял краем с 1896 года и за это время успел сильно рассориться с армянами. Именно он втянул государя в процесс конфискации имущества Армянской апостольской церкви, приведший к кровопролитию.

В результате 14 октября 1903 года на князя было устроено покушение. Трое боевиков напали на коляску, в которой чета Голицыных возвращалась с утренней прогулки. Один террорист запрыгнул на ступеньку экипажа со стороны княгини и через нее нанес генералу три удара кинжалом в голову. А другие двое попытались вытащить князя из коляски с противоположной стороны. Но их сиятельства не растерялись. Жена вцепилась в парня с кинжалом и не дала ему нанести смертельный удар. А от тех, кто тащил его наружу, сам Голицын отбился тростью. Затем с козел соскочил урядник, охранявший князя, и вступил в борьбу с нападавшими. В это время кучер хлестнул лошадей, и те рванули. Боевики остались на дороге. Ранив урядника в ногу, они бросились бежать в заросший кустарником овраг, но далеко уйти не сумели. На выстрелы подоспели постовой городовой и посетители ближайшего духана. Затем явились конные стражники и казаки. Все они устремились в погоню. В итоге два террориста были убиты, а третий смертельно ранен. Они оказались армянами, что еще больше усилило ненависть Голицына к этой нации. Князь получил три раны в голову сквозь фуражку. Он легко отделался, но, по слухам, начал после этого заговариваться.

— У князя есть помощник, генерал от инфантерии Фрезе, — сообщил министр своему чиновнику особых поручений. — Вполне вменяемый. В случае, ежели беседа с Голицыным не сложится, обратитесь к нему. Я телеграфировал уже Александру Александровичу, он поможет.

— Разрешите идти? — встал Лыков.

— Нет. Еще одно, но не для огласки. Посмотрите там общую обстановку.

— В каком смысле, Вячеслав Константинович?

— У государя возник вопрос: не пора ли менять князя? Видимо, доходят неудобные слухи. Он поручил мне их проверить. Тут как раз ваша командировка. Соберите мнения, примеры неудачной деятельности, глупости этого… генерал-адъютанта. Что о нем думают обыватели и что чиновники.

— Эти не скажут, побоятся.

— Найдите тех, кто не испугается. Можете сослаться при этом на мое поручение. Особо спросите, кого умные местные деятели видят сменщиком Голицына.

— Слушаюсь.

— Ну и держите меня в курсе этого поганого дела с «постирочной».

• 2 •
Первые впечатления

Коллежский советник добирался до места три дня. Уже двадцатый век, а скорости все равно черепашьи. Научатся ли люди когда-нибудь летать, как птицы? Последнюю ночь Лыков провел в купе бакинского поезда. В половине девятого утра он ступил на пыльный перрон станции Тифлис-город Владикавказской железной дороги. И сразу почувствовал себя на Востоке. Крик стоял такой, словно вокруг происходило массовое убийство, а это всего лишь носильщики делили пассажиров. Кроме них подскочили факторы гостиниц, продавцы сувениров и чичероны. Отмахнувшись от всех сразу, Алексей Николаевич вышел на площадь и сел в первый попавшийся фаэтон. Приказал ехать в «Лондон», который ему хвалили петербургские знакомые. Возница оказался старовер, чистенький, аккуратный. Экипаж только что помыли, и он источал сильный запах керосина. Приняв седока, извозчик гикнул, как абрек, и погнал. А командированный стал вертеть головой по сторонам. Ого! Ай да перемены!

Он не был в столице края с того самого времени, когда ловил турецкого шпиона Лемтюжникова[7]. Девятнадцать лет прошло, и Тифлис сильно изменился. По крайней мере та его часть, которая раньше называлась Колония. Немцы-колонисты уехали отсюда, и на месте их поселения выросли новые широкие проспекты. Дома в три этажа, вполне европейской архитектуры, а главное — улицы прямые, что не принято было в Тифлисе раньше. «Теряет, теряет старый город свое туземное очарование… Будто ты в Варшаве или на Петербургском форштадте Риги», — думал Лыков.

Впрочем, отличия нашлись быстро. Посреди проспекта (извозчик назвал его Михайловским) почему-то были навалены кучи земли и камня. Экипажи с трудом их объезжали. Мостовая оказалась разворочена, а по бокам рабочие устанавливали необычные столбы. Рельсы конно-железной дороги выкорчевывали и на их место клали новые.

— Это не трамвай ли у вас тянут? — догадался гость.

— Ага, — подтвердил возница. — Электрическая железная дорога. Вот сделают ее, и не будет нам работы совсем, анафема! Всех седоков себе заберут.

— Не бойся, без вас не обойдутся. Я был и в Киеве, и в Нижнем Новгороде. Там эта дорога уже есть, а извозчиков меньше не стало. Когда еще до окраин рельсы протянут.

Молоканин тут же вцепился в пассажира как банный лист: стал расспрашивать про трамваи, как они уживаются с извозным промыслом. Экипаж тем временем свернул на площадь с каким-то памятником (Воронцову, вспомнил сыщик) и выехал на мост. Лыкова и раньше удивляло, почему вода в Куре такого зеленого цвета. Посреди находился большой плоский остров — Мадатовский, весь занятый лесопильными заводами. Когда стали переезжать правый рукав, внизу обнаружилось множество плотов. От рукава исходило сильное зловоние: он был запружен, рядом стояла большая мельница. И зачем сделали помойку посреди города?

Фаэтон остановился перед гостиницей. Лыков осмотрелся и поморщился: шумно вокруг, да и с реки пахнет. «Лондон» стоял в конце Мадатовской улицы, прямо возле Михайловского моста. В обе стороны по нему ехали повозки, вперемешку с ними гнали стадо коров, громко кричали уличные продавцы.

— Погоди, не уезжай, — сказал приезжий вознице. — Я, может, передумаю. Потише-то есть места?

— Отсюдова вид хороший, лучший в городе. Которые… как их? Ну, зеваки приезжие…

— Туристы?

— Во! Туристы. Они любят тут селиться. Александровский сад опять же близко.

Лыков подозвал городового и попросил совета: где есть хорошие гостиницы, но чтобы в тихом месте. Тот, видимо, нюхом учуял полицейского чиновника, потому ответил подробно и с тактом. По его словам, номеров в городе много: «Северные», «Южные», «Французские», «Московские», есть даже просто «Номера». Но лучшей считается гостиница «Кавказ» на Эриванской площади.

Коллежский советник вручил служивому полтинник и приказал извозчику:

— Вот туда и вези.

Фаэтон покатил по улицам, которые делались все менее европейскими и все более восточными. Молоканин пояснял:

— Это вот Солдатский базар. А это Пушкинская улица. Сочинитель был такой… Там дале Армянский базар, все что хошь купить можно.

Вскоре они выехали на большую площадь. С одной ее стороны стояло красивое здание в мавританском стиле, с башенкой и часами — Городская дума. С другой — скучный корпус казенной архитектуры, с колоннами и часовым у входа. Лыков узнал штаб округа — девятнадцать лет назад ему приходилось тут бывать. Середину площади занимал караван-сарай Тамамшева, напоминавший огромный сундук. Надо же было так выстроить, подумал приезжий — караван-сарай уродовал площадь, съедая все пространство вокруг. Гостиница «Кавказ» открывала выходящую с Эриванской нарядную и широкую Дворцовую улицу. Солидно, пристойно и в самом центре. Лыков распорядился нести вещи — ему тут понравилось.

У его жилища быстро нашлись и другие преимущества: дворец наместника, в котором теперь жил главноначальствующий, находился в двух шагах. Гость позавтракал, побрился и принял ванну — большая редкость в Тифлисе. Он знал, что с водой в столице края проблемы, как, впрочем, и с уличным освещением, и с канализацией. Древний, полный легенд город отставал от веяний времени.

Переодевшись в вицмундир, командированный направился во дворец. Он взял из дома лишь старшие ордена. Много чести князю таскать на встречу с ним весь иконостас. Поэтому сейчас на мундире были оба Владимира и солдатский Георгий. Скромно и в то же время внушительно.

Однако в приемной князя думали иначе. Молодой прилизанный секретарь небрежно оглядел гостя и сказал, что его сиятельства нет и сегодня не будет.

А когда будет?

Кто ж его знает… Запишитесь на прием и оставьте свой адрес; когда назначат вам встречу, тогда известим. Но обычно князь заняты и поручают приемы своему помощнику. И вообще, разумнее сразу отметиться у Фрезе. После чего приготовиться ждать несколько дней, пока у того дойдут до гостя руки.

Лыков много бывал на окраинах империи и знал, как там распущенны чиновники. Вдали от столицы они чувствуют себя царьками. Старые кавказцы, храбрые, гостеприимные и деятельные, все давно в отставке. А новые кадры, которые привел Голицын, ленивы и высокомерны.

Сыщик вынул открытый лист, подписанный Плеве, и предъявил секретарю. Тот внимательно его изучил, посерьезнел. С грозным министром внутренних дел ссориться дураков нет. А выражения в открытом листе были самые сильные: оказать полное и безотлагательное содействие.

— Господин коллежский советник, — пробормотал бюрократ. — Прошу понять меня правильно. У нас есть своя специфика…

— Она не в том ли заключается, чтобы игнорировать распоряжения верховного начальства?

— Нет, конечно же, нет. Я затрудняюсь в выборе выражений. Дело в том, что его сиятельство сейчас не сможет вас принять. После тех событий визиты к нему действительно сведены к минимуму… Чтобы не перегружать раненую голову князя.

Лыков не поверил своим ушам:

— Не перегружать голову? Наместнику огромного края? А как же он вообще служит, если здоровье не позволяет?

Секретарь беспокойно оглянулся, словно боясь, что их услышат. И понизил голос:

— Этот вопрос не ко мне, извините, а к тому самому верховному начальству.

— Вы хотите, чтобы я его туда передал?

Чиновник начал сердиться:

— Опять вы меня неправильно поняли! Я мелкая сошка, мне ли судить главноначальствующего. Да и не вам, уж коли на то пошло, господин приезжий. Государь без нас с вами разберется. Или вы с ним на короткой ноге?

— Я нет, но министр — да. Наш с вами общий министр, напомню. Я прибыл по его личному распоряжению. Дело срочное, важное и секретное. А вы предлагаете мне оставить адрес и подождать несколько дней.

— Готов сию минуту отвести вас к Александру Александровичу Фрезе, — принял серьезный вид секретарь. — Поверьте, так будет и быстрее, и лучше. Князю сейчас ставят пиявки. После них он обычно делается раздражительный. В интересах дела, сами понимаете, лучше начать с Фрезе. А если понадобится, он лично устроит вашу встречу с князем.

— Ладно, ведите, — смирился командированный. Он подумал, что надо сообщить министру о царящих тут порядках. Но не сейчас, по приезде в край, а потом, на докладе. Тем более ему прямо поручено составить мнение. Если во дворце сибарит, то и подданные его обычно не перетруждаются на службе. Значит, подобные сцены сыщик увидит еще не раз. И бумага за подписью Плеве чем дальше удаляешься от Петербурга, тем меньше весит. Знакомая ситуация.

Лыков немного знал помощника главноначальствующего. В 1896 году Фрезе недолго был товарищем министра внутренних дел Горемыкина, и сыщик по службе с ним общался. Поэтому сейчас генерал встретил питерца радушно:

— Получил телеграмму от Плеве, жду вас, Алексей Николаевич. Как доехали? Где поселились?

— Спасибо, все в порядке. Позвольте сразу к делу?

Фрезе насупился. Лыков понимал, что перед ним человек опытный и ответственный. Александр Александрович трижды резко менял свою жизнь. Начинал он как горный инженер. В этом качестве молодым офицером принял участие в туркестанских походах, искал полезные ископаемые на присоединенных землях, резался с кокандцами. Затем перешел на военную службу и там преуспел. На русско-турецкой войне он сначала состоял в отряде Гурко, потом осаждал Плевну. Когда гарнизон крепости под командой Осман-паши ринулся на прорыв, полковник Фрезе предложил командованию срочно послать на левый фланг турецкой позиции Самогитский полк. Этот маневр оказал важное влияние на ход битвы. Фрезе стал георгиевским кавалером и генерал-майором. Долго служил в Петербурге и, между прочим, семь лет командовал лейб-гвардии Егерским полком. Потом поехал на Кавказ начальником штаба округа — и там сменил военную службу на гражданскую. Был Эриванским, затем Виленским губернатором, товарищем министра, а в 1897-м получил назначение помощником к князю Голицыну. В минувшее Рождество стал генералом от инфантерии. Часто замещал главноначальствующего, который любил надолго уезжать в столицу и не спешил возвращаться… И вот теперь Фрезе тянул весь воз административной работы — даже при наличии во дворце хозяина края.

— Ваше дознание касается штабс-капитана Багдасарова?

— Да, ваше высокопревосходительство.

— Будет вам, Алексей Николаевич. Какое я превосходительство? Помнится, в Петербурге мы именовали друг друга по имени-отчеству.

— Так то в Петербурге, Александр Александрович. Столица отсюда далеко. Увы, мое дознание касается офицера. Как это ни прискорбно.

— Вы подозреваете его в соучастии в мошенничестве?

— Слишком мягко сказано, — ответил сыщик. — Он, возможно, помогает бандитам «отмывать» запачканные кровью деньги. Все преступники попадаются на сбыте добычи, это самый опасный для них момент. И штабс-капитан, как мы считаем, уменьшает их риски. Много хуже, чем просто мошенничество, согласитесь.

Фрезе скривился, по его суровому лицу ходили желваки. Наконец генерал сказал:

— Я не могу взять это на себя в обход главноначальствующего. Князь… э-э…

— …должен лишь дать санкцию, — подсказал Лыков.

— Да, именно так. Пусть их сиятельство только кивнет. Остальное мы сделаем. Но вам надо повидаться с князем и убедить его кивнуть. Потому как речь идет об офицере.

— Я понимаю, Александр Александрович. Для этого и пришел. Секретарь сразу все пояснил. Когда мы с вами увидим князя Голицына?

Фрезе откинул крышку часов:

— Сейчас Григорию Сергеевичу ставят пиявки. Э-э…

— Секретарь и это пояснил. Нужно, чтобы к его сиятельству вернулось спокойное расположение духа. Когда это случится?

Генерал виновато посмотрел на гостя:

— Алексей Николаевич, уж извините, но у нас так… Минут двадцать лучше обождать, для пользы дела. Расскажите заодно петербургские новости.

— А чаю с пахлавой дадите?

— Конечно! Вы когда последний раз были на Кавказе?

Умница и труженик Фрезе развлекал коллежского советника полчаса. Лыков терпеливо отвечал на его вежливые вопросы. Наконец помощник сказал:

— Теперь можно. Пойдемте.

И начал оправлять перед зеркалом мундир. Ну и дела…

Князь Голицын принял командированного на площадке у бокового выхода. Изящная лестница из белого камня спускалась отсюда в сад. Под навесом помещались стол и единственное кресло. В нем восседал хозяин края. Рядом вытянулся во фрунт стройный красавец грузин с погонами ротмистра на черкеске. Внизу лестницы застыл часовой, возле ворот — еще один. Похоже, террористы сильно напугали князя.

Голицын увидел посетителей и захлопал глазами. Отодвинул чашку, сунул помощнику руку, не поднимаясь с кресла, и уставился на незнакомца.

— Это коллежский советник Лыков, чиновник особых поручений Департамента полиции, — пояснил Фрезе. — Он прибыл по личному распоряжению Плеве. Дело касается возможного участия офицера Кавказского военного округа в преступном сговоре.

— Мой офицер и в сговоре? — удивился князь. — Такого не может быть.

— Фамилия офицера — Багдасаров, — уточнил Александр Александрович.

— Багдасаров? — фамильярно влез в разговор грузин. — Армяшка, что ли?

— Начальник личного конвоя главноначальствующего ротмистр Чачибая, — представил Лыкову собеседника Фрезе.

Мужчины обменялись короткими поклонами. Тут князь оживился:

— Армяшка? Ну, тогда понятно. От этих обезьян можно ожидать и не такого. Александр Александрович, распорядитесь.

И потянулся к заварному чайнику. Чачибая повел бровью, камердинер бросился помогать главноначальствующему. А Фрезе за рукав потянул Лыкова на лестницу. Они спустились в сад и пошли в глубь его. Когда крыльцо пропало за деревьями, генерал облегченно вздохнул:

— Ну и слава богу. Санкция получена, остальное за мной. Не обессудьте, Алексей Николаевич, так в последнее время выглядит управление краем.

— Это он после ранения? — осторожно предположил коллежский советник.

Генерал сказал о другом, будто оправдываясь:

— Я нарочно акцентировал фамилию офицера, чтобы получить нужный результат.

— А если бы подозреваемый был, к примеру, грузин?

— Тогда не знаю.

— Чачибая подзадоривал князя. Он близкий к нему человек?

— Начальник личной охраны всегда близкий человек, — невесело усмехнулся Фрезе. — А этот Арзакан Георгиевич так… прихвостень. Все его интересы заключаются в получении повышенного оклада содержания.

— Почему Голицын ненавидит армян?

— Никто не знает. Так было с самого начала. А когда выяснилось, что покушавшиеся принадлежали к партии «Гнчак», стало совсем худо.

— Армяне — влиятельные и богатые люди, весь Кавказ у них в руках, — не удержавшись, стал горячиться Лыков. — Как можно с ними ссориться? А зачем князь покусился на имущество их церкви? Ведь столько людей из-за этого погибло!

Фрезе терпеливо возразил:

— Не делайте скоропалительных выводов. Поживите у нас, осмотритесь.

— И что я тогда увижу, Александр Александрович?

Генерал от инфантерии и коллежский советник уселись на скамейку. Фрезе стал объяснять:

— Противоармянскую политику начал еще покойный государь. Александр Третий увидел, или ему кто подсказал, что на Кавказе оживился национализм…

— А это действительно имело место? — перебил генерала сыщик.

— Имело, — отрезал Фрезе. — При Александре Втором ребятам дали слишком много воли. На них поставили, чтобы воспрепятствовать исламизму. А в результате у армян быстро развилось чувство национальной исключительности. При свойственном этой нации нахальстве представляете, что вышло? Потом от чувства исключительности уже полшага до независимости. Армяне заговорили о возрождении своего великого царства, причем от Турции аж до Воронежа! Где гора Арарат и где Воронеж? Государь в итоге повелел уменьшить их присутствие на государственной службе, и чернявых стали массово увольнять. Следом царь издал указ, исключающий преподавание истории и географии Армении из школьных учебных планов. А вскоре и сами армянские школы присоединили к общерусской системе образования. Так что начал не Голицын, а предыдущий русский самодержец.

Армяне первое время терпели гонения, а татары[8] терпели армян. Все было более-менее спокойно до девяносто второго года. Но потом государь Александр Третий снова вмешался: отменил старое городовое положение. По нему гласные городских дум наполовину состояли из христиан, наполовину — из иноверцев. Государь повелел оставить нехристианам резко пониженную норму — одну пятую от состава всех гласных. Догадываетесь, что после этого началось?

— Эта мера была направлена против евреев, заполонивших думы в западных губерниях, — сказал Лыков.

Генерал досадливо отмахнулся:

— Я не знаю, что там в западных губерниях. А у нас на Кавказе просто нет столько христиан. Нет, ясно? Подавляющая часть населения — мусульмане. И по новому положению, они оказались почти не представлены в городских думах. Квоту, которую у них отобрали, тут же заняли армяне.

— Почему не грузины?

— А черт его знает! Грузины мало интересуются такими вещами, им скучно утверждать бюджет, заниматься канализацией или проведением трамвая. Сидеть в духане и пить вино — вот их любимое занятие.

— Александр Александрович, но ведь это не так. Зачем вы наговариваете на достойный народ?

Генерал смутился:

— Виноват, совсем тут обайбачился. Конечно, это не так. Грузины — храбрые и доброжелательные люди. Но согласитесь, что предприимчивости им, в сравнении с армянами, не хватает.

— С этим соглашусь, — не стал спорить Лыков. — Однако что с городскими думами?

— Ах, с ними. Так вот, когда почти всех татар повыкидывали из гласных, их места, как я только что сказал, заняли исключительно армяне. Ладно еще у нас в Тифлисе: их сорок процентов населения. А в Баку меньше десяти! И такое непропорциональное присутствие в городском самоуправлении. Нет, я считаю закон от тысяча восемьсот девяносто второго года ошибкой.

— Мусульмане обиделись?

— И очень сильно. Их можно понять. Армянам принадлежат вся торговля и вся промышленность. Они ведут себя как жиды в Западном крае! Скупают за полушку, а продают за рубль. И их никак не обойти, сразу бойкот. Но народ на Кавказе дикий. Конфликты решают не в суде, а кинжалом. Тем более армяне всегда считались у горских народов законной добычей. Баранами, которых можно и должно стричь. И вдруг они забрали всю власть.

— Так, значит, не одни армяне виноваты! — воскликнул сыщик. — Кому хочется быть бараном? Веками эту нацию стригут и бреют все, кому не лень. Им в конце концов надоело.

— Кавказ — страна джигитов, а не хлебопашцев, — со вздохом согласился Фрезе. — Кража чужого скота не считается тут преступлением, а идет за доблесть. В ходу кровная месть. Разбойников больше, чем во всей остальной империи, вместе взятой. Поездите по здешним дорогам: за каждым поворотом таблички на скале. Я сначала слезал, читал их. Везде одно и то же: на этом месте в таком-то году была ограблена почта, или коляска, или караван, были убиты такие-то и такие-то. Кавказ истекает кровью без всякой войны. Человеческая жизнь тут ничего не стоит. Вот буквально вчера был случай в Эриванской губернии. Шел по дороге бакинский татарин[9]. Его обогнала арба с другим татарином. Пешеход попросил подвезти до базара, а в ответ услышал ругань. Не думая ни секунды, он снял с плеча винтовку и застрелил обидчика! За пустяк, за грубое слово. Своего земляка и единоверца. Вот так здесь обстоят дела. Но самое нелепое произошло дальше. Убийца залез в арбу и покатил в ней на базар. А труп хозяина подложил под себя, чтобы удобнее было сидеть. Приехал, бросил повозку и отправился за покупками. Народ смотрит — из арбы течет кровь. Заинтересовались, нашли мертвеца и начали делать предположения. Кто-то вспомнил, откуда взялась повозка и кто в ней сидел. Отыскали убийцу в духане — тот как ни в чем не бывало закусывал. Схватили дурака, а он лишь удивился: вай, как я мог забыть про тело, надо было его по дороге в пропасть выкинуть. Ума палата! — Генерал передохнул и продолжил: — Для чего я вам это рассказываю? Чтобы вы поняли, как тут все устроено. И вот армяне захватили власть в городах. В которых живет подобное дикое население. И что из этого получилось? Распря между теми и другими. Грузины, хоть и православные, тоже сплошь и рядом принимают сторону татар. А тут в костер подкинули новых дров.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду армянскую резню в Турции в конце века. И наш закон от тысяча девятьсот первого года, по которому семьдесят пять тысяч армянских беженцев оттуда были расселены в пределах России.

— Но государь спас этих людей. Турки их просто убивали.

— Надо было подумать в первую очередь о своих подданных, — горячо возразил генерал. — Кавказ не каучуковый, свободных земель тут нет. Пришли толпы новых людей и сломали привычный уклад жизни. Пахотных угодий, воды, леса и без них не хватало. А стало еще хуже. Туземцы возненавидели армянских пришлецов, начались конфликты. Но те явились не сами по себе, они привели с собой «Дашнакцутюн»[10]. И это накалило обстановку до крайности. Ведь не было до той поры в России никаких армянских боевых отрядов, и жили — не тужили. Как-то обходились без фидаинов[11]. А теперь от них никому спасения нет, ни своим, ни чужим.

— Ни своим? — удивился Лыков. — Что плохого делают фидаины своей нации?

— Как что? — удивился, в свою очередь, генерал. — А то вы не знаете? Боевики-дашнаки обложили армянских предпринимателей данью — пять процентов от прибыли. Кто не хотел платить, был убит; теперь платят все. В полицию сообщать боятся, понимают, что она их не защитит.

— Для каких целей собираются эти деньги? Александр Александрович, поверьте: в Петербурге об этом знают единицы. Я, например, совершенно не в курсе, хотя служу в Департаменте полиции двадцать с лишним лет. Поясните, будьте добры.

Фрезе покосился на гостя: не смеется ли он? Понял, что нет, и вздохнул.

— Тут давняя история. Заварили кашу турки, а хлебаем ее мы. В тысяча восемьсот девяносто четвертом году в Османской империи начались массовые убийства армян. Резали курды, по приказу султана Абдул-Гамида…

— Для чего это понадобилось султану? — перебил сыщик. — Ему что, спокойная жизнь надоела?

— Так ведь турки! Мусульмане-фанатики. Султан — глава панисламизма и даже больше — пантюркизма. Слыхали об этом?

— Слыхал. Уже несколько лет туземцы на Кавказе и в Туркестане получают подметные письма: скоро будет война с неверными, все мусульмане должны выступить вместе под властью великого султана. Уже и в Казани получили такие письма-инструкции. Эмиссары приезжают, электризуют людей. А теперь стали запасать на окраинах оружие.

Фрезе вздохнул:

— Мягко как формулируете… То ли фактов не знаете, то ли уклоняетесь от честного разговора. А разговор трудный! Пантюркизм глубоко въелся в умы татар. Сами они, кстати, все чаще называют себя кавказскими турками. Идеологи мутят народ вовсю…

— Идеологи? Известно, кто они?

— А то! Главных двое. Журналист Ахмед-бей Ага-оглы Агаев (кстати, выпускник Сорбонны) и врач Али-бей Хусейн-заде. Оба проживают в Баку как ни в чем не бывало и от полиции не прячутся. Они пропагандируют объединение всех народов «великой тюркско-татарской расы», живущих между Босфором и Тихим океаном. Ссылаются при этом на мифологическую прародину Туран, на монгольских ханов Чингиза и Тамерлана. А центром объединения выставляют Османскую империю. И вообще, Алексей Николаевич, дело плохо. Пахнет жареным. Готовится большая война между христианами и мусульманами. Боюсь, что она наложится на ту войну, которую готовят против нас германцы с австрияками. Представляете, что здесь начнется?

— Александр Александрович, давайте продолжим про армян.

— Давайте. Так вот, курды начали резню, которую они на самом деле никогда и не прекращали. К ним присоединились и другие: турки, черкесы, лазы… Следует признать, что армянам крепко доставалось: их убивали и грабили все кто ни попадя. Но тут неожиданно среди этой мирной торговой нации нашлось несколько сотен храбрых людей, которые взялись за оружие и ответили на насилие насилием. Мусульмане здорово удивились. Как так? Армяне и огрызаются? Ну-ка мы им сейчас! И началось уже кровопролитие, которое нельзя было скрыть или замолчать. «Дашнакцутюн» создавали в России, а воевали ее боевики в Турции. Когда наши власти спохватились — от султана пошли жалобы на потакание террористам, — дашнаки перебрались в Персию. Там теперь их базис, а в Тебризе даже собственный оружейный завод. Фидаины дали прикурить будь здоров! Они начали убивать губернаторов, вождей курдских племен, полицмейстеров и прочих, кто потакал погромщикам. «Дашнакцутюн» сначала объявила целью своей деятельности создание автономии в Турецкой Армении. Но потом вошла во вкус и начала говорить о создании независимой Великой Армении. Такой оборот не понравился уже не только турецкому султану, но и русскому царю. Но когда он из соображений человеколюбия принял семьдесят пять тысяч несчастных беженцев, те привезли с собой боевиков-дашнаков. Как в истории о троянском коне, мы сами пустили врага внутрь. И теперь хлебаем полной ложкой. Князь Голицын имел поэтому основания для репрессий в отношении армяно-григорианской церкви. Ее священники все поголовно поддерживали дашнаков, и доходы свои церковь тратила на помощь им. Но сделал князь все топорно. Умнее, тоньше надо действовать на Кавказе… Да еще закрыли все армянские школы в крае! Это-то зачем? Когда в Баку стали отбирать храмовое имущество, сбежалась толпа и напала на полицию. Были убитые и раненые. И это в Баку, где большинство населения — татары. А когда пришли в Эчмиадзин, представляете, что там началось? Дурак Накашидзе, губернатор Эриванской губернии, будто нарочно хотел возмутить армян. Вспыхнули волнения в Шуше, Елисаветграде, Эривани, у нас в Тифлисе. Погибло много людей… В итоге князь-главноначальствующий в ссоре с самым предприимчивым народом, боится выйти из дворца, а в пороховой бочке, какой всегда был Кавказ, уже зажгли фитиль. — Фрезе перевел дух и завершил свою речь так: — Вы уж, Алексей Николаевич, расскажите Плеве, что здесь происходит. Надо что-то менять, ей-богу. Пора мириться с армянами.

— А вы? Генерал от инфантерии, второе лицо в крае. Вы что пишете в Петербург?

— Будто не в России служите! — рассердился Фрезе. — Вторые лица у нас в государстве ничего не пишут. А то, что пишут, никто не читает!

Лыкову пришлось извиняться. Тем не менее он сказал:

— Чтобы менять политику в крае, надо сначала сменить его начальника.

— Вы правы, — опять вздохнул генерал. — Голицын только портит. Но кто убедит государя? Не вы же. Или ждать, пока бочка с порохом рванет? Людей жалко: столько крови прольется.

— Вячеслав Константинович велел мне присмотреться, когда отправлял сюда, — понизил голос Лыков.

— Даже так? Значит, в Петербурге догадываются?

— Вероятно. Я мелкая сошка, мне всего не говорят. Но министр внутренних дел недоволен Голицыным. И государь тоже.

— Скорее бы, — просящим голосом произнес Фрезе. — Я готов уйти в любой момент. Появится новый человек, он найдет себе другого помощника, я понимаю. За должность не цепляюсь.

— Пока вам уходить нельзя. Иначе такое начнется! Когда князь уезжает в Петербург?

— Через неделю. И хочет пробыть там долго, месяц-другой. В Тифлисе летом жарко.

— Лето для князя начинается в мае?

— Угу.

Они помолчали, потом генерал поднялся и сказал:

— Посекретничали, и будет. Знайте, что я ваш союзник. Так и напишите Вячеславу Константиновичу. Только…

— Не бойтесь, Александр Александрович, мы с его высокопревосходительством общаемся шифром.

— Вот и хорошо. Будьте осторожны с Чачибая, он наперсник князя. И не так прост, как кажется. Но когда Голицын уедет, станет легче обрезать его клевретов. А теперь извольте пройти со мной в канцелярию по военно-народному управлению Кавказского края. Это рядом, на улице Петра Великого.

— Зачем нам туда, Александр Александрович?

— Санкцию на дознание по делу штабс-капитана Багдасарова вы получили? Или уже забыли, для чего сюда приехали? — усмехнулся генерал.

— Но при чем тут канцелярия? Дайте мне казака в сопровождающие, я поеду в Гомборы и начну там дознание.

— Оно уже начато, — со значением сказал Фрезе.

— Вот как?

— Разумеется. Я, как получил телеграмму от министра, сразу распорядился о негласной проверке личности штабс-капитана.

— Очень хорошо. Но все равно не понимаю, при чем здесь канцелярия. Кто вел проверку, жандармы?

— Нет. Управление краем имеет особенности. В частности, в канцелярии есть особый отдел по полицейской части. Он занимается всеми секретными делами.

— Вроде охранного отделения?

— Говорю же: в европейской части ничего подобного не существует, отдел просто не с чем сравнить. Ему подчиняется вся наружная полиция и закавказская полицейская стража. А по некоторым вопросам даже губернские жандармские управления и конвойные части. Охранных и сыскных отделений в кавказских губерниях нет — их функции тоже лежат на особом отделе. Он руководит борьбой с бандитизмом, с политической преступностью и даже ведет разведку сопредельных иностранных государств параллельно с военными.

— Ого!

— Я познакомлю вас с начальником особого отдела статским советником Трембелем. Это самый осведомленный человек на всем Кавказе. Значимость его подчеркнута статусом вице-директора канцелярии.

— А он ваш или Голицына?

— Карл Федорович себе на уме, но службу знает.

— Спрошу иначе: я могу ему доверять? У вас все так непросто.

— Где сейчас просто? — развел руками Фрезе. — А на ваш вопрос отвечу так: сотрудничать с ним можно, он будет вам крайне полезен. Особенно после того, как получит мой категоричный приказ. А доверять — нельзя.

Лыков кивнул.

— И запомните мои слова, господин коллежский советник: здесь никому нельзя доверять. Это Кавказ, — сказал в заключение генерал.

• 3 •
Тифлисские чиновники

Статский советник Трембель оказался рослым осанистым мужчиной с напомаженной бородой и наружностью сердцееда. Глаза живые, блестящие и как будто постоянно смеющиеся. Ох, здешние дамы немало должны были натерпеться от такого красавца! Фрезе сдал ему сыщика с рук на руки, сказал все необходимые слова про полное содействие и удалился. Когда мужчины остались вдвоем, Трембель заявил:

— А я про вас слышал, Алексей Николаевич.

— Вот как? Что именно?

— Ну, вы богатырь, каких мало. И притом особо доверенное лицо министра.

— Ни то, ни другое, Карл Федорович, увы, не соответствует действительности.

— Неужели? — осклабился статский советник, оглядывая крепкую фигуру питерца.

— В молодости всякое бывало, но теперь я уже не тот. Тяжелее стакана с вином стараюсь ничего не поднимать. А что касается нашего министра, то есть лишь один человек, которому он по-настоящему доверяет. И это не я.

— Подполковник Скандраков?

— Да, начальник его личной охраны.

Трембель помолчал, обдумывая услышанное. Потом кивнул:

— Так и быть. Хотите принизить свое значение — ваше право. Смешно было бы при первом знакомстве ожидать от вас искренности.

— А кто рассказал вам про меня?

— Отставной коллежский советник Скиба.

Лыков обрадовался:

— Максим Вячеславович! Где он сейчас? Как ушел восемь лет назад со службы, так с тех пор словно в воду канул.

— Скиба давно живет в Тифлисе, — пояснил начальник особого отдела. — Пенсии не хватает, вот он и устроился на железную дорогу. Мы ходим с ним в один клуб. Максим Вячеславович — умнейший, порядочный человек, бывший полицейский, и мы поддерживаем с ним добрые отношения. Давеча в клубе я обмолвился, что приезжаете вы. И узнал много о вас хорошего. Ну-с, теперь поработаем вместе? — И Трембель выложил на стол папку.

— С удовольствием, Карл Федорович. Это результаты предварительного дознания?

— Да. Вот что мне удалось выяснить за те три дня, пока вы добирались до нас.

Статский советник нацепил на нос очки, отчего сразу стал похож на ученого немца, а не на записного юбочника.

— Тэк-с… Штабс-капитан Багдасаров Рубен Абгарович. Окончил Михайловское артиллерийское училище. Вышел в Кавказский стрелковый артиллерийский дивизион. В настоящее время заведует там хозяйством.

— Ага! — воскликнул питерец.

— Именно так, — понял его кавказец. — По делам службы штабс-капитан имеет возможность часто бывать в Тифлисе. И не только. В формуляре указано более десяти командировок в Петербург, Москву, на ярмарки в Нижний Новгород и Ирбит. Даже в Варшаву катался!

— Заведующий дивизионным хозяйством… Имеет обширные деловые связи, часто бывает в торговых городах. Сходится. Так и должен выглядеть агент «большой постирочной».

— Кстати, расскажите мне о ней, — прервался Трембель. — Что известно достоверно? И почему вы с самого начала, как сказано в телеграмме Плеве, подозревали Кавказ?

Алексей Николаевич изложил свои соображения. Трембель подумал и согласился:

— Да, все логично. Я и сам уже ломал голову, куда деваются меченые доходные бумаги. Прошлой осенью ограбили Нахичеванское казначейство, слышали?

— Это где триста тысяч взяли?

— Да, самое громкое дело последних лет. Там помимо денег были облигации Александровского общества сахарных заводов. Серии записаны, все учтено. Вот, думал я, ребята и влипли. И что?

— Не влипли? — поддел коллегу сыщик.

— Черта с два! Облигации всплыли в платежах Второго Кавказского армейского корпуса.

— Как они там оказались?

— От взаимных расчетов с городскими управами Александрополя и Темир-Хан-Шуры.

— И концов не сыскать?

Статский советник лишь развел руками:

— Там сорок тысяч ассигновок. Годы уйдут на их разбор. У меня и людей столько нет, чтобы заниматься этим.

— Но что говорят арестованные?

Начальник особого отдела скривился:

— Черти суконные! На вопрос, кому они сбыли облигации, арестованные отвечают уклончиво. Якобы незнакомому армянину за лаж в пятнадцать процентов.

— Врут?

— Конечно. Может, Багдасарову, а может, кому-то другому.

— Я понял. Давайте вернемся к Багдасарову. На него поступали сигналы по вашей линии?

— Только один раз, и не так чтобы сигнал, — ответил Трембель.

— В каком смысле?

— Ну, пришла анонимка, написанная женской рукой. О том, что супруга штабс-капитана носит платья, цена которых в пять раз больше годового содержания ее мужа.

— Полковые жены накатали? — догадался сыщик.

— Они. Разумеется, такой «сигнал» отложили в сторону и не стали даже разбирать. Дуры-бабы пишут друг на друга гадости, ничего нового… Лишь сейчас я обнаружил письмо в папке и уяснил его смысл.

— Больше ничего?

— Так, одна деталь.

— Какая? — насторожился Алексей Николаевич.

— Я запросил почтмейстера, после той телеграммы. И вот что он сообщил. Штабс-капитан часто забирает на Разгонной почте[12] посылки и денежные пакеты. В больших количествах.

— На свое имя?

— В том-то и дело, что на разные. Дивизион стоит в Гомборах, оттуда не наездишься. И все его офицеры выдали заведующему хозяйством доверенности на получение почты.

— Замечательная идея, — одобрил сыщик. — Приходит пакет, к примеру, от Степки Латунного, о смерти которого я вам только что рассказал. На имя командира второй батареи, а не Багдасарова. Штабс-капитан спокойно его забирает и присваивает. Никто и не узнает. И подозрений меньше — не вся почта на его имя, в масштабах дивизиона все размазано.

— Так и есть, — убежденно сказал статский советник. — Ваши подозрения считаю более чем обоснованными. Надо ехать и брать этого армяшку.

— Санкция князя-главноначальствующего получена, — напомнил питерец. — Но как это сделать в практической плоскости?

— Да все просто. Сейчас я вызову губернатора и полицмейстера, они вам окажут всю необходимую помощь.

— Начальник губернии явится сюда по вашему вызову? — не поверил Алексей Николаевич.

Трембель удивился:

— Как же не явится, когда я приказал?

— Карл Федорович. Вы вице-директор канцелярии по управлению краем. А он губернатор.

— Ну и что? Во-первых, полковник Свечин лишь исправляет эту должность. Во-вторых, его вызывает начальник особого отдела по полицейской части. У меня такие полномочия, если хотите знать! Ну и в-третьих, кто же еще будет заниматься «большой постирочной», как не я? Все, батюшка, вы теперь мой клиент! Как там написано в открытом листе? Всем чинам МВД оказывать содействие? На Кавказе они подчиняются статскому советнику Трембелю. Хе-хе…

Алексей Николаевич обрадовался. Для дела лучше, когда есть один ответственный человек, знающий местную специфику. Трембель, судя по всему, как раз такой. Пусть он и объясняет здешним царькам, что Лыкова надо слушаться.

Карл Федорович телефонировал губернатору и действительно приказал немедля прибыть к нему вместе с полицмейстером. Через четверть часа оба явились. Они оказались до смешного похожи: толстенькие, с залысинами и сильно загорелые.

— Исправляющий должность Тифлисского губернатора, числящийся по гвардейской кавалерии полковник Свечин Иван Николаевич, — представился первый.

— Тифлисский полицмейстер коллежский советник Ковалев Георгий Самойлович, — назвался второй.

Трембель вел себя как старший. Он познакомил чиновников с питерским гостем и кратко обрисовал его задачу. Статский советник закончил речь следующим пассажем:

— Поручаю вам Алексея Николаевича и жду обычного вашего рвения. Помните, что вопрос находится на контроле у его сиятельства и у самого министра Плеве.

Тифлисцы вышли на улицу и пригласили Лыкова в свой экипаж. Слова грозного вице-директора, казалось, не произвели на них большого впечатления.

— А поехали в хороший духан, Алексей Николаевич, — предложил начальник губернии. — Там и обговорим все.

— Да, так будет лучше, — поддакнул полицмейстер. — А то его сиятельство, министр… Он бы еще государя приплел.

— Я в вашем распоряжении, господа. Без вас мне дела не сделать.

Увидев, что Лыков не зазнаистый, полковники приободрились. Коляска пулей пролетела по Головинскому проспекту и понеслась дальше. Командированный понял, что его везут в Веру. Мелькали дома и казармы, скверы и кладбища.

— Господа, а что это за крест? — успел спросить сыщик.

— Да тут перевернулась коляска с Николаем Первым, и он чуть шею себе не сломал, — весело пояснил полицмейстер. — А вот и наше любимое заведение. Знакомьтесь: духан Ткибучавы. Здесь самые вкусные хинкали во всем Тифлисе.

Выбежал приветливый хозяин, усадил важных гостей во дворе. Молодые листья винограда свисали им на головы, вдали белела вершина Казбека. Хорошо…

Полчаса все трое болтали о пустяках, ели хинкали и запивали кахетинским. Тифлисцы подливали питерцу и сами не отставали. Потом выяснилось, что гость не пьянеет. У Свечина с Ковалевым тоже было ни в одном глазу.

— Поговорим? — спросил Лыков, когда хозяева поняли, что их маневр не удался.

— Ну, можно… — буркнул губернатор.

— Трембель — фигура влиятельная?

— При таком главноначальствующем — да, — неожиданно откровенно ответил полковник. — На безрыбье и рак рыба.

— Он у вас, случайно, не «фон»? Лощеный, дамам такие нравятся.

— По бумагам фон Трембель, — подтвердил догадку питерца Ковалев. — Однако сами знаете, как это делается. В Берлине такую приставку можно купить…

— …за восемь тысяч рублей, — продолжил сыщик, и все трое рассмеялись.

— Князю пора на покой? — в лоб поинтересовался мнением тифлисцев приезжий.

Те переглянулись, и Свечин осторожно спросил:

— Вы не просто так любопытствуете? Имеете поручение?

— Да, — признался коллежский советник. — От Плеве. В Петербурге недовольны, как идут здесь дела. Мне поручено составить мнение.

— Я вам отвечу откровенно, а потом мои слова дойдут до князя? — набычился губернатор. — Спросите про другое. Меня и без того никак не утвердят в должности. И генерала задерживают.

— Как вам будет угодно.

— А хотя черт с ним! — рявкнул вдруг Свечин. — Да, князю давно пора на покой. В Государственный совет или на другую свалку отставных деятелей. Хватит разваливать край, тут и без того куча проблем.

— А кого на его место? Фрезе?

— Александр Александрович порядочный, — вступил в разговор полицмейстер. — И боевой генерал, в отличие от князя. Два Владимира с мечами и Георгиевский крест! А у Голицына лишь Анна третьей степени.

— У князя еще Анна второй степени с мечами, — поправил товарища Свечин.

— Эта не в счет. Знаешь, за что она получена? За приведение полка в образцовый вид, а не за отличие на поле боя. За шагистику, вот за что.

— Да, в шагистике Голицын специалист, — желчно констатировал губернатор. — Всем Кавказом управляет как пехотным полком. А правительство хочет иметь хороший результат.

— Так что с Фрезе? — напомнил сыщик.

— Не годится, при всех его достоинствах, — уверенно заявил Ковалев.

— Почему?

— Он всегда был вторым, никогда не управлял самостоятельно крупным делом.

— Но Фрезе служил губернатором.

— Что с того? Этого мало. Вспомните его послужной список. Начальник штаба округа, но не командующий. Товарищ министра, но не министр. Помощник главноначальствующего, но не начальник края. Нет, Фрезе не годится.

— А кто годится?

Свечин отхлебнул из стакана и сказал, будто рассуждая вслух:

— Лучше, чтобы это был старый кавказец. Например, многие вспоминают графа Воронцова-Дашкова.

— Бывшего министра Двора? — удивился Лыков. — Он давно не у дел. Еще с Ходынки. Принял ответственность за то несчастье на себя и подал в отставку. Его уж забыли.

— А вот зря, — поддержал приятеля полицмейстер. — Граф Илларион Иванович пользуется на Кавказе большим уважением. Если еще восстановить наместничество, как прежде… Для туземцев это было важно. Да и управлять из столицы не получится.

Наместничество упразднил Александр Третий в 1882 году, чем сразу понизил престиж местной власти.

— Сообщу министру ваши соображения, — пообещал Лыков и решил сменить тему разговора. И без того чиновники сказали незнакомому человеку много смелого. Сыщик только удивлялся: в Петербурге подобный разговор был бы невозможен.

— Мне надо поймать опасную шайку. Поможете?

— Куда мы денемся? — ухмыльнулся полицмейстер. — Людей надо подходящих? Дадим. Есть у меня поручик Абазадзе, он черта поймает, не то что вашу шайку.

— В одиночку изловит?

— Ну, вы ему поможете, — отбрил питерца Ковалев.

Сыщик понял, что ему тут никто в рот смотреть не собирается:

— Да с удовольствием. Когда я увижу вашего поручика?

Губернатор обратился к полицмейстеру:

— Жоржик, смени тон. Не задирай Алексея Николаевича. Он георгиевский кавалер, значит, храбрый человек. Надо поехать в горы — не испугается.

— Да меня зло берет, Ваня, — устало ответил Ковалев. — Трембель телефонировал, и мы как два мальчугана помчались к нему. Ты зачем так себя поставил? И меня тоже заставляешь.

— Жорж, прекрати. Если не дружить с Трембелем, останешься без должности. Ответь Лыкову, он задал тебе вопрос.

— А, насчет поручика? Алексей Николаевич, Арчил будет только завтра. Он убыл в Сагореджо, такое селение в Тифлисском уезде. Там объявился известный качаг[13] Пидо Гратиашвили, Арчил хочет его убить.

— Арчил?

— Его так зовут, это имя Абазадзе. По-грузински означает правильный, открытый. Он такой и есть, вот увидите.

— А почему он хочет убить качага, а не арестовать?

Губернатор недобро усмехнулся:

— А зачем жить злодею, который уже зарезал двух человек?

Полицмейстер понизил голос и добавил:

— У нас на Кавказе пленных не берут. Ни мы, ни они.

Лыков знал, что преступность здесь имеет свою специфику. Карманными кражами балуются мало, зато в большом ходу разбои. В горах никаких законов нет, правит тот, кто сильнее. Человеческая жизнь ценится очень дешево. Полиция старается не доводить дело до суда: слишком канительно. Преступников просто отстреливают, как волков. Зная это, они и не сдаются. А при случае платят властям той же монетой.

— Но завтра вы познакомите меня с вашим храбрым поручиком, Георгий Самойлович?

— Я ночью убываю в Борчалинский уезд. Там убит лорийский пристав, и дознание поручено мне. Так что, Алексей Николаевич, завтра поручика представит вам мой помощник коллежский асессор Шмыткин. Я оставлю ему все инструкции. А теперь давайте еще кахетинского, а?

Тут подошел, почти подбежал, духанщик и сказал губернатору возмущенно:

— Опять эта пришла! Хочет меня закрыть. И опозорить, да-да, опозорить. Сделай уже что-нибудь!

Чиновники переглянулись. Свечин пояснил гостю:

— Пришла госпожа Фомина-Осипова, участково-думский врач. Она наводит ужас на духанщиков, поскольку требует соблюдения санитарных норм. — И обратился к хозяину заведения: — Что, Ткибучава, опять у тебя антисанитария?

Туземец воздел руки к небу:

— Какой такой анти-санти? Тьфу! Глупый баба, зачем ее слушай? Скажи, неужели мой хинкал невкусный?

При этих словах из помещения во двор вышла женщина лет тридцати пяти, в деловом костюме и с портфелем в руках. Мужчины сразу вскочили.

— Позвольте вас представить друг другу, — начал губернатор. — Это коллежский советник Лыков Алексей Николаевич, приехал нынче из Петербурга…

— Я закрываю ваш шантан, Иван Николаевич, — низким грудным голосом сказала дама, не обращая никакого внимания на сыщика.

— …А это Виктория Павловна Фомина-Осипова, гроза бацилл и духанщиков, — завершил Свечин.

Докторша быстро окинула питерца взглядом, задержалась на Георгиевском кресте, и лицо ее немного смягчилось.

— Наш губернатор — первый потатчик упомянутых бацилл, — сообщила она гостю. — Он таки дождется летом массовых отравлений. Очень приятно, Алексей Николаевич. Как там в Петербурге?

Лыков хотел ответить, но дама уже потеряла к нему всякий интерес. Или только сделала вид. Она вновь обратилась к начальнику губернии:

— Неужели вы не понимаете, что пока вы столуетесь в этих вертепах, их хозяева будут игнорировать мои законные требования?

— Что же прикажете делать, Виктория Павловна? — растерялся полковник. — Голодать? Вот гость прибыл, куда с ним пойти?

— В первоклассный ресторан. Там гигиенические нормы соблюдаются много лучше. Или вам гостя не жалко?

Тут вмешался полицмейстер:

— Позвольте дать делу законный ход, Виктория Павловна.

— Я, Георгий Самойлович, только об этом и прошу. Незаконных мер мне не надо, они не помогут.

— Тогда передайте протокол о нарушениях санитарно-врачебному инспектору. Он войдет ко мне с отношением, и я закрою грязные заведения.

— Как в тот раз, закроете? На три часа? — съязвила докторша.

Полицмейстер стал покрываться пятнами, но губернатор положил ему руку на плечо:

— Жорж, помолчи. Виктория Павловна, обещаю, что в этом случае нарушители так легко не отделаются. Лично прослежу. А пока окажите нам честь, сделайте глоток кахетинского. Алексей Николаевич не заслужил вашей обструкции.

Дама опять посмотрела на Лыкова, чуть более внимательно. Тот не растерялся и подхватил:

— Заодно посоветуйте мне, где можно питаться безбоязненно. А то зайду не туда и отравлюсь.

— В этой клоаке ни глотка, Алексей Николаевич. Вы где остановились?

— В гостинице «Кавказ».

— Там можно. Еще смело заходите в ресторан «Аннона», это при Сионском соборе. Чисто готовят в гостиницах «Париж» и «Сабадури»; в последнем хороша туземная кухня. Ну и буфет сада «Золотое время», что в Муштаиде. А больше в этом городе нигде.

На этих словах докторша сделала общий поклон и удалилась. Мужчины снова сели и разлили очередную бутылку.

— Однако, — первым нарушил молчание питерец. — А лицо интересное. Не красавица, но есть какая-то изюминка.

— Кто сейчас ее дроля, а, Жорж? — спросил губернатор у полицмейстера.

— Да уж скоро год, как никого нет.

— Что ты говоришь! Самому, что ли, за ней приударить?

— Так Виктория Павловна свободна? — оживился Лыков.

— Ишь как встрепенулся, — рассмеялись тифлисцы. — Не суетитесь, господин приезжий ловелас. Там и не такие зубы обламывали.

Начался типично мужской разговор, вроде бы не пошлый, но на грани. Алексей Николаевич узнал, что врач Фомина-Осипова — личность в городе известная. Разводка, бывший супруг командует саперным батальоном. Умная, с сильным характером, докторша поставила цель самой себя содержать и не зависеть от мужчин. Воспитывает сына, общается с узким кругом друзей. В целом человек доброжелательный, Виктория Павловна имела пунктик: ей казалось, что на службе к ней относятся недостаточно серьезно оттого, что она женщина, и потому иной раз в борьбе за чистоту жевешка[14] перегибала палку. Вот давеча нашла у себя на участке сразу двадцать семь торговых заведений, не имеющих патента. И потребовала все их закрыть. А еще в ее участок входит деревня Вера со всеми гульбищными садами. В Тифлисе веселятся по окраинам: в местности Ортачалы на востоке и в Вере на западе. Там лучшие шашлычные, с оркестрами народной музыки. И госпожа Осипова регулярно терроризирует их, находя на кухнях буфетов различную заразу. Чем, конечно, сильно восстанавливает против себя духанщиков. А еще привередливая врачиха обнаружила в персидском лимонаде, популярном в Тифлисе, вредные для здоровья анилиновые краски. Персы добавляли их для придания напитку яркого оттенка. И теперь лимонад в городе под запретом.

Разговор о женщинах, как это всегда бывает, сблизил мужчин. Они выпили много вина, но не опьянели. Заодно тифлисцы научили гостя правильно есть хинкали. Оказывается, их не надо портить соусами. Никаких ткемали или сациви, только посыпать черным молотым перцем! Но пора было расходиться. Условились, что завтра утром сыщик явится в полицейское управление, где его будет ждать поручик Абазадзе. Георгий Самойлович даст инструкции и выделит служебный экипаж. Вдвоем с поручиком Лыков поедет в Гомборы. И по итогам первой беседы, скорее всего, доставит штабс-капитана Багдасарова в Тифлис.

Иван Николаевич взял на себя другие важные хлопоты. Ведь нельзя же просто так арестовать офицера и посадить его в тюрьму. Оттого лишь, что его фамилия оказалась записана на бумажке у какого-то вора за тысячи верст отсюда… Свечин взялся оформить задержание честь по чести. А именно получить распоряжение следователя и согласие штаба военного округа, а также известить начальника дивизиона.

Фаэтон доставил сыщика на Эриванскую площадь. Лыков поднялся в номер и переоделся в партикулярное платье. Было три часа дня. Куда пойти? Хотелось увидеть Скибу, но того надо было еще сначала отыскать. Да и ввалиться без спроса неловко: мало ли что? Алексей Николаевич послал курьера в адресную контору. Вскоре выяснилось, что Максим Вячеславович проживает в Михайловском участке, на Третьей Водосточной улице. Судя по названию, место непрестижное, хотя район Сололаки считался лучшей частью города.

Лыков набросал записку, спросив, когда Скибе угодно будет принять гостя из Петербурга. Послал на Водосточную того же курьера, а сам решил прогуляться.

• 4 •
Тифлис

Столица края с трех сторон окружена горами. С запада нависает Мтацминда, или гора Святого Давида. С востока глядит Махатский хребет. С юга прямо в городскую черту вторгается узкий Сололакский гребень. Только с севера город открыт.

Тифлис лежит в долине, поэтому летом здесь жарко, как на раскаленной сковородке. Наискось город рассекает Кура и делит его на две половины. Пять мостов соединяют берега. В самом узком месте, возле Метехского замка, ширина Куры — всего пятнадцать саженей. Тут сердце города с полуторатысячелетней историей. Есть и еще одно деление Тифлиса — на русскую и туземную части. С громады Сололакского хребта глядят вниз развалины древней крепости Нари-кала, но центр все равно внизу. На правом берегу — Старый город. Узкие кривые улочки передают восточный колорит. Татарский Майдан и Армянский базар, серные бани и тесные лавки, мечети и древние соборы, шум торговли, грязь и азиатчина. Новый город другой, он раскинулся по обоим берегам. На правом — это вся местность от Эриванской площади и до Веры. На левом — бывшая Колония, кварталы от Воронцовской площади и до сада Муштаид. Здесь правильная европейская застройка, все казенные здания, здесь живут русские чиновники и военные.

Еще на левом берегу скучились армянские кварталы — Авлабар, Чугуреты и Старые Куки. Тифлис многонационален, население его превышает, по последним данным, двести тысяч человек. В городе говорят на сорока языках! Доминирующая нация — армяне, их 36%. Следом идут грузины (26%) и русские (21%). Татар совсем мало, по бумагам всего 2%, но на самом деле больше. Особенно летом, когда они приходят на заработки. Остальные заметные нации — это персы, поляки, курды, греки, немцы и евреи.

Главная улица Тифлиса — Головинский проспект. Ширина мостовой — целых двадцать саженей. На Головинском проспекте расположены кадетский корпус, Казенный театр, Александровский сад, Александро-Невский военный собор, гауптвахта, лучшие магазины и рестораны. А кроме того, дворец наместника — он красив и представителен. В саду, окружающем дворец, сохранились два чинара, посаженные еще Ермоловым.

Продолжением проспекта является Дворцовая улица, на которой и поселился Лыков. Она тоже вся в модных заведениях. Штаб военного округа и гостиница «Кавказ» фланкируют ее выход на Эриванскую площадь. От нее вниз идет Пушкинская улица и упирается в Солдатский базар. Он называется так потому, что по воскресеньям солдаты гарнизона продают здесь свои изделия. Это граница между Старым и Новым городом: кончается Европа и начинается Азия. Солдатский базар соседствует с Армянским, а тот соединяется с Майданом. Тут же вблизи Куры стоит Сионский собор — главный грузинский храм.

Ниже по течению реки продолжается хаотичная застройка. Вдоль правого берега идет длинная Воронцовская улица. Она проходит весь Харпух — фабричный район с темным туземным населением — и превращается возле тюрьмы в Эриванское шоссе. Дальше только казачья застава и пригороды. Кура в этом месте создает большой остров — Ортачалы. Он покрыт садами и является излюбленным местом гуляний тифлисцев. Застолья там шумят, не переставая, и время от времени кончаются поножовщиной.

Напротив Харпуха, на левом берегу реки, раскинулся Навтлуг. Здесь тоже сады, скотные дворы, а дальше за городом — бойня. В Навтлуге много военных. Помимо огромного окружного госпиталя тут находятся казармы знаменитого 44-го Драгунского Нижегородского полка. По общему мнению, это лучший полк всей армейской кавалерии. А еще интендантские склады и грузовая станция железной дороги. Живут здесь по преимуществу русские: офицеры, чиновники, госпитальная обслуга. Слобода Ново-Троицкая заселена отставными нижними чинами и их семьями.

Границей Тифлиса на левом берегу является железная дорога. Но городу уже тесно, он лезет за ее полотно. Там тоже царят военные: раскинулись громадные корпуса арсенала, дальше — пороховые погреба, ближе к вокзалу — казармы Кавказских стрелковых батальонов. А еще кладбища: католическое, молоканское, православное Петропавловское и армянское Ходживанкское. На Песках и в Молоканской слободе проживают старообрядцы. Они занимаются преимущественно извозным промыслом. Выше по Куре правильно застроенные «русские» кварталы, складочная таможня и вокзал. Вокруг последнего возникла Нахаловка — опасный район, сплошь заселенный пролетариатом. В очках и шляпе там лучше не гулять. Кроме того, железнодорожные мастерские стали рассадником революционной заразы.

Завершается западная часть города садом Муштаид, еще одним любимым местом прогулок. Его потеснила шелководческая станция, но горожане все равно едут сюда. Первоклассный ресторан, три летние площадки с буфетами, военные духовые оркестры манят тифлисцев. За Муштаидом — пригород Дидубе и немецкая деревня Александердорф, однако последняя уже не Тифлис.

Лыков вооружился путеводителем и вышел на улицу. С чего начать? Он решил, покуда есть силы, влезть на Мтацминду. Там стоял монастырь Святого Давида Гареджийского. Питерец хотел поклониться праху Грибоедова, погребенного в обители. На склоне копошились люди — строили фуникулер. Когда его закончат, можно будет подняться наверх с ветерком. Сейчас же сыщику пришлось потрудиться, пока он карабкался в крутую гору. Он посидел у черного обелиска с бронзовым крестом. «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?..» Рядом была могила супруги великого драматурга, Нины Александровны, урожденной княжны Чавчавадзе.

Еще турист полюбовался открывшимся сверху чудесным видом. У него захватило дух. Красота неописуемая… Город в долине, рассеченный надвое зеленой змейкой реки. Вдали от вокзала к Навтлугу бежит паровозик, испуская черный дым. Завтра в ту же сторону, на Гомборы, выезжать Лыкову. На амфитеатре Арсенальной горы рассыпались домики обывателей вперемешку с казармами и прямоугольниками кладбищ. Кварталы Авлабара, купола серных бань, угрюмый Метехский замок, где сейчас тюрьма, белые скалы над Курой… Сыщик наметил маршрут и спустился вниз.

Перво-наперво он пошел в Александро-Невский военный собор, что на Гунибской площади. Надо было сделать это сразу по приезде, но хотелось быстрее получить аудиенцию у Голицына. Получил — как дерьма наелся… Коллежский советник сотворил молитву и отправился искать своих. Собор был заставлен знаменами частей, воевавших в крае. Рядом висели щиты с названиями полков и команд. На одном из них Лыков обнаружил надпись: «161-й Александропольский пехотный полк». Бывший пеший разведчик поставил перед ним свечу в память погибших товарищей и двинулся дальше.

Следующим в его списке был Сионский собор. Лыков хотел увидеть крест святой Нины. Как-никак нижегородцы имели к нему некоторое отношение. Внук последнего грузинского царя Вахтанга светлейший князь Грузинский чуть не полвека хранил крест в своей вотчине, селе Лысково Макарьевского уезда Нижегородской губернии. В 1801 году он преподнес святыню Александру Первому, а тот распорядился вернуть ее в Тифлис. Говорят, крест сложен из двух кусков виноградного дерева и перевит волосами святой. Ничего этого сыщик не увидел — реликвия была упрятана под серебряный оклад. Но он снова помолился.

Дальше его манил Татарский Майдан. Сыщик сунулся было туда — хотел увидеть знаменитые Темные ряды, названные так потому, что лавки в них были крытыми. Но толчея и суета отпугнули питерца. Нет, сюда надо прийти с местным чичероном. Без сопровождающего затопчут. И Лыков направился в серные бани. Еще Пушкин омывал там свое смуглое тощее тело. Надо и гостю с севера приобщиться.

Бань оказалось больше двух десятков — в какую пойти? В каждой утверждали, что Пушкин побывал именно здесь. Самые красивые принадлежали князю Аргутинскому, и сыщик выбрал их. Часа ему хватило. Знаменитых парильщиков, так здорово описанных в «Путешествии в Арзерум», он нанимать не стал. Просто выкупался за полтора рубля в бассейне, облицованном мрамором, и почувствовал прилив сил. Ну, пора в гостиницу. Если Скиба уже прислал ответ и готов принять гостя, план на вечер составлен.

В номерах сыщика действительно поджидала записка. Максим Вячеславович сообщал, что с радостью увидится с ним нынче же. Лыков посидел четверть часа в буфете, отдыхая от туризма. А потом велел кликнуть извозчика.

В Тифлисе, как оказалось, существовало два вида извозных экипажей. Первый назывался фаэтон, он отличался чистотой и просторностью. Упряжь была парная, лошади сильные и ухоженные. Второй вид именовался дрожками и стоил по таксе в полтора раза дешевле. Лошадь у дрожек чаще всего была одна и общий вид не такой молодцеватый. Питерец заказал фаэтон. Как и в большинстве городов, расчетной единицей являлся конец — поездка по городу в одну сторону. Стоил он сорок копеек независимо от расстояния (езда на окраины обходилась дороже). Очередной молоканин доставил сыщика на Третью Водосточную. Она находилась в той местности, которая называлась «под Давидом»[15]. Дома вокруг были все, как один, двухэтажные. Внизу жили хозяева, а верх сдавали внаем. Скиба занимал весь второй этаж.

Отставной сыщик искренне обрадовался появлению питерца. Он провел его в гостиную, где уже стоял кувшин с вином. По некоторым деталям Алексей Николаевич понял, что в доме есть женщина, и спросил об этом хозяина. Тот смутился:

— Да, мы живем вместе… Прежний супруг не дает Марии развода, поэтому сочетаться церковным браком нет возможности.

— Да и ладно, если вам хорошо друг с другом.

Максим Вячеславович облегченно вздохнул: было видно, что его беспокоил этот вопрос. Он ушел в комнаты и привел женщину лет сорока, черноволосую, высокую, еще сохранившую красоту.

— Знакомьтесь: Мария Ивановна Щербакова, участково-думский врач и моя любимая жена.

Хозяйка вздернула голову, стараясь скрыть смущение. Чтобы разрядить обстановку, гость заговорил о другом:

— Очень приятно, Мария Ивановна. А я сегодня уже познакомился с другой дамой — участковым врачом. Ее зовут Виктория Павловна Фомина-Осипова. Сколько же таких, как вы, в городской управе?

Тема была выбрана удачно. Щербакова заговорила уверенно и бойко:

— Нас только две и есть. Виктория — моя лучшая подруга и частый гость в нашем доме. Как она вам показалась?

— Нас познакомил губернатор, полковник Свечин. Он очень ее хвалил. Сказал только, что духанщикам нет от докторши никакой пощады.

— Так это не всем, а лишь тем, кто не соблюдает санитарных норм!

В таком ключе беседа продолжалась некоторое время, и вскоре Лыков полностью освоился. Он с интересом наблюдал за бывшим коллегой. Прежде Скиба был закоренелый холостяк. А теперь он сидел под абажуром в домашней куртке и весь лучился покоем, даже животик завел. Максим Вячеславович бросал на жену такие взгляды, что сразу делалось ясно: в этих стенах мир и любовь.

Когда Мария Ивановна вышла за самоваром, хозяин, понизив голос, пояснил:

— К нам никто не ходит, кроме моих партнеров по картам. И еще вот Виктория Павловна часто бывает. Машу это удручает, но тут ничего нельзя поделать: семейные пары воротят нос. Даже в театре строят козью морду, ханжи! Зато я счастлив.

— Я слышал, вы теперь на железной дороге? — опять ушел от болезненной темы Лыков.

— Уже нет. Я перевелся в анонимное общество. Служу там директором-распорядителем.

— Что за зверь без имени?

Скиба замахал руками:

— Полное название такое: анонимное общество по замене на городских железных дорогах конной тяги электрической. Проще говоря, мы проводим в Тифлисе трамвай.

— Так это вы перекопали весь Михайловский проспект?

— Мы. А скоро и весь город разроем. Такое трудное дело, скажу я вам.

Бывший сыщик стал подробно объяснять гостю преимущества виньолевских рельсов перед желобчатыми. Тут из передней донесся женский голос, и в комнату вошла Фомина-Осипова. Сыщик удивился, как они похожи с хозяйкой дома: словно двоюродные сестры, и роста одинакового. Только волосы у гостьи были длинные и светлые, а у Марии Ивановны короткие и черные.

— Добрый вечер! Я не поздно?

— Рад видеть вас снова, Виктория Павловна, — поднялся сыщик. — Встречаемся по два раза за день — может, это знак какой?

— Алексей Николаевич, кажется? Как вы здесь очутились?

На этих словах явилась хозяйка с самоваром и пояснила:

— Господин Лыков — старинный приятель Максима Вячеславовича. Да ты должна его помнить! Муж часто рассказывал о нем. Ну? Богатырь, ломает подковы, весь перераненный и очень смелый человек.

— Ах, это он?.. Но ваш гость совсем не похож на тот героический образ!

— Вот всегда так с нами, героями… — сокрушенно вздохнул Лыков. — Совершаешь подвиги, можно сказать, что два раза на дню. А потом приходят и говорят: не похож!

Все рассмеялись и уселись пить чай. Вечер прошел легко: Алексей Николаевич поддерживал разговор, обходя неловкие темы. Виктория Павловна попыталась его задирать.

— Что вам наговорили про меня эти два мужлана? — спросила она.

— Губернатор с полицмейстером?

— Кто же еще?

— Они вас хвалили.

— Не может быть. Я им как кость в горле. Любимых шашлычников подтягиваю, не даю распускаться.

— Нет, правда хвалили, — обиделся за тифлисцев Алексей Николаевич. — Единственное, что могло бы вас задеть, — это их слова про пунктик.

— Какой еще пунктик? — заволновались жевешки.

— По словам губернатора, у Виктории Павловны имеется один тонкий момент. Она считает: к ней относятся недостаточно серьезно потому лишь, что она дама. Вот госпожа доктор и доказывает всем… А шашлычники через то страдают.

— Действительно, Вика, у тебя есть такое! — оживилась Мария Ивановна. И обратилась к Лыкову: — У меня тоже было, пока я не вышла замуж. Надо Вике перестать дичиться и…

За столом повисла неловкая пауза. Коллежский советник отметил про себя бестактность хозяйки, но быстро нашелся:

— Персидский лимонад тогда вернется?

Эта незамысловатая шутка помогла сгладить момент. Но через пять минут гостья стала собираться домой. Лыков вызвался ее проводить, однако Виктория Павловна отказалась наотрез. В результате Скиба тоже сел в фаэтон и отвез обоих самолично. По пути в гостиницу, когда они остались вдвоем, Алексей Николаевич сказал приятелю:

— Я приехал с деликатным поручением. Особенностей местных не знаю, людей тоже. А тут у вас сложный клубок. Могу обращаться за советом?

— Да, конечно. Рад буду помочь. А что у вас за поручение?

Лыков поколебался секунду: не рассказать ли отставному сыщику про «большую постирочную». Но передумал.

— Надо поймать одну опасную шайку. Там замешан офицер. Князь Голицын санкцию на арест дал, но оттого лишь, что тот армянин.

— Армянин? Это плохо.

— Поясните.

— Армяне правят в Тифлисе. Вам придется трудно.

— Да, но главноначальствующий их ненавидит. Непонятно, правда, почему.

— Ну и что? Армяне держат всю промышленность, всю торговлю, все банковские конторы. И не только в столице края, но и на целом Кавказе.

— Это после изменения городового положения они так усилились? По словам Фрезе.

— Тут много причин, — возразил Скиба. — Сейчас назревает большая распря между армянами и татарами. Боюсь, прольется много крови. Армяне перегибают палку, пользуясь своими преимуществами. А татары, вместо того чтобы вести с ними конкурентную борьбу, копят обиды и точат кинжалы.

— Максим Вячеславович, поэтому я и хотел просить вас помочь. Тут сильно завязаны национальные вопросы. И религиозные. Если не знаешь деталей, легко запутаться. А вы наблюдательный человек, можете быть объективным. Поможете?

— Чем сумею. Поверьте, Алексей Николаевич, мы тут сидим на пороховой бочке. Скоро так рванет!

— Боюсь, скоро по всей России рванет.

Они подъехали к гостинице, надо было прощаться. Лыков условился, что на днях зайдет к Скибе для подробного разговора. Максим Вячеславович укатил, а питерец отправился в ресторан ужинать. Мария Ивановна — хорошая женщина, но готовить совершенно не умеет…

Засыпая, Алексей Николаевич вспомнил о докторше с двойной фамилией. Забавная дамочка, и на личико ничего. Приударить или как? В последнее время Варвара Александровна часто болела и неохотно говорила о своем здоровье. И сыщик опять начал коситься на сторону.

Он заснул, так и не разрешив этот важный вопрос.

• 5 •
Первая жертва

Утром, бреясь, Лыков заметил, что его нательный крест потемнел. Не сразу он сообразил, что эта патина выступила после посещения им серных бань. Пришлось отчищать золото зубным порошком.

Из-за этого коллежский советник прибыл в полицейское управление с опозданием. Двухэтажный дом красного кирпича с характерным тифлисским балконом стоял на углу Слепцовской и Анастасьевской улиц. Ковалев уже уехал, питерца встретил его помощник. Коллежский асессор Шмыткин по виду был из казаков: борода пегая, взгляд хитрый. Ну, в полиции бесхитростным делать нечего… Шмыткин вызвал поручика Абазадзе.

Явился молодой стройный офицер с Владимирским крестом на груди. Крест был с мечами. Командированный спросил:

— Как вам удалось получить такую награду? Война с Японией едва началась. Или за поход в Китай?

— Это за другое, — охотно пояснил поручик. Он говорил по-русски почти без акцента, что редкость в Грузии. — Я еще в полку служил, в Сто сорок пятом Новочеркасском императора Александра Третьего. Под столицей, в Медвежьем стане есть пороховой погреб номер одиннадцать Петербургского окружного склада огнестрельных припасов…

— Знаю его, — кивнул сыщик. — Двадцать тысяч пудов пороха там хранят.

— Вот эти двадцать тысяч пудов едва не взлетели на воздух! Загорелся лес поблизости, пламя подступило к складу. Наша рота стояла на карауле, я был помощником начальника.

— Неужели спасли склад от взрыва?

— Все удрали, кто был поблизости. А караульный начальник… ну, не было его, одним словом. Пришлось мне вести роту на борьбу с огнем. Чуть-чуть мы там не подорвались. Но спасли порох и свои жизни заодно. Государю было угодно наградить меня.

Алексей Николаевич представил себе, как это выглядело. Пламя надвигается на склад, вот-вот все взорвется к чертям. Старшие офицеры драпанули. А этот парень не побежал. Собрал роту и бросился в огонь. Молодец.

Коллежский советник описал поручику их задачу: надо арестовать штабс-капитана Кавказского стрелкового артиллерийского дивизиона, что стоит в Гомборах; сделать обыск в его квартире и доставить его в Тифлис в штаб округа. Все просто, обычная полицейская рутина.

Задача Абазадзе не понравилась. Понятно, что арест товарища-офицера не мог прийтись ему по душе. Но Лыков сразу рассказал о подозрениях в отношении Багдасарова и о том, что предстоит быть предельно вежливыми и не унижать подозреваемого. Они сели в фаэтон и отправились в путь.

Когда выехали из города, Алексей Николаевич спросил:

— Арчил Константинович, а почему вы ушли из полка?

— По семейным обстоятельствам. Матушка заболела, а сестра уехала с мужем в Уссурийский край, — объяснил поручик. — Я холостой, мне проще.

Помолчал и добавил с грустью:

— Матушка умерла два месяца назад. Не выходили ее доктора.

— Сочувствую вам. А почему не вернулись в полк?

— Здесь оказалось интересно, — рассмеялся загрустивший было парень. — А потом, я вроде как пошел по стопам отца. Он у меня был хевистав. Знаете, кто это?

— Да, — кивнул питерец. — В Кутаисской губернии так называют деревенских сыщиков, которых нанимает сельское общество бороться с ворами.

— Точно. Отец хорошо ловил эту сволочь. Смелый был, никого не боялся. Его застрелили — подло, в спину.

— Значит, вы круглый сирота?

— Увы, Алексей Николаевич. Но грустить некогда. У нас тут идет война, самая настоящая.

— С кем? — удивился коллежский советник.

— С абреками. Их что-то много развелось, приходится убавлять. Вот три недели назад я схватился с бандой Тухо, главного закатальского головореза. Их шестеро было, а нас трое. Едва справились.

— Но одолели, судя по всему? — улыбнулся сыщик.

— Тухо в пропасть улетел. Мы с ним на кинжалах бились. Двоих еще прикончили, остальные сдались. А у нас один убит, и мне плечо продырявили. Но быстро зажило.

Питерец был поражен. На Кавказе храбростью никого не удивишь. Лыков сам был человек бывалый и не робкого десятка. Но этот молодой офицер говорил о своих подвигах как о чем-то обыденном. Гвардейский трынчик распустил бы хвост, но Арчил искренне полагал, что не сделал ничего выдающегося.

— Полицмейстер рассказал, что вы и вчера кого-то задерживали, — припомнил сыщик. — Гратиашвили его фамилия.

Парень усмехнулся:

— Ну не то чтобы задерживал… Крови на нем много. Пришибить его да, хотел. Мамдзагли![16] Жаль, не получилось. Сбежал Пидо, успел в последний момент. Как будто его кто-то предупредил.

Они некоторое время ехали в безмолвии, глядя по сторонам. Но поручик, видимо, не мог долго молчать:

— Вот третьего дня объявился в Сигнахском уезде брат Тухо, тоже абрек. Зовут Динда-Пето. Он хоть и младший, а сволочь похлеще старшего. Заправлял в Бакинской губернии, попался, бежал из тюрьмы. Скрывался два года в Персии, где тоже отличился в дурном смысле. И вот приехал, чтобы найти меня.

— Найти вас?

— Да. Мы с ним теперь кровники, он поклялся отомстить.

— Откуда вы знаете?

— В горах такие вести расходятся быстро, — ответил Абазадзе.

— И… вы не боитесь?

— Нет. Грузину не пристало трусить. Вот схватимся, тогда и поймем, кто чего стоит. Если Динда так хорош, как о нем говорят, то будет интересно. С храбрецом биться — большая честь!

— Зная абреков, легко предположить, что он постарается подстрелить вас из-за угла, украдкой, как убили вашего батюшку, — возразил сыщик. — А не в открытом бою.

— Может быть и такое, — согласился поручик. — Что ж, кисмет! Это значит: от судьбы не уйдешь. А бояться — недостойно мужчины.

Он ехал, беззаботно улыбаясь, и говорил, не выбирая слов. Было видно, что человек не рисуется. Лыков знавал немало храбрецов, но этот был особенный. В бой хорошо с ним идти, надежно, подумал сыщик.

Фаэтон между тем катил и катил. Гомборы находятся на Кахетинском шоссе, соединяющем Тифлис с Телави. Движение было бойкое: в оба конца ползли арбы с грузами, военные фуры, частные дрожки и линейки с дачниками. Урочище славилось хорошим климатом, и тифлисцы уже начали, не дожидаясь жары, перебираться за город. Дорога шла вдоль живописного русла Иоры. Полицейские проехали Мухровань. Слева тянулись бесконечные леса, над ними возвышалась коническая вершина Вераны. Скоро перевал, а оттуда до селения рукой подать, сообщил Абазадзе. Он снял фуражку, взъерошил волосы и напевал тихонько: «Как увижу балкон белый, сердце бьется еле-еле…»

Вдруг поручик осекся на полуслове. Лыков удивленно оглянулся на него: лицо парня сделалось белее мела.

— Что с вами?

— Вы, Алексей Николаевич, главное, ничего не делайте, просто стойте.

— Да что случилось?

— Может, тогда они вас не убьют.

Когда до коллежского советника дошел смысл последних слов, он лихорадочно полез в карман. Но вынуть револьвер не успел: Абазадзе схватил его за руку и не отпускал.

— Прошу вас, не надо! Постарайтесь спасти хотя бы себя.

Алексей Николаевич легко мог вырвать руку, но не сделал этого. В тот момент он сам не понял почему. Осознал лишь потом. Но тогда замешкался, а когда повернул голову, коляску уже окружили конники. Девять человек взяли полицейских в кольцо и навели на них винтовки.

Вперед выехал туземец с крашеной бородой, весь обвешанный оружием.

— Ну, собака, узнал меня? Узнал свою смерть?

— Да, я тебя узнал, Динда-Пето.

Поручик встал в фаэтоне во весь рост. Голос его не дрогнул; он смотрел на абрека с вызовом.

Несколько разбойников полезли в экипаж, грубо обыскали седоков. У Лыкова забрали револьвер, часы, бумажник и полицейский билет. Сопротивляться было бесполезно.

— Кто это с тобой? Тоже полицейский?

— Он ни при чем в нашей распре, отпусти его.

Абрек взъярился:

— Ты еще будешь мне указывать?! Ты, мертвец!

Ему подали документы сыщика, и он прочитал вслух по слогам:

— Де-пар-та-мент по-ли-ции. Шайтан, я так и подумал.

Коллежский советник лихорадочно соображал. Дело плохо: они окружены и обезоружены, бандиты держат их на прицеле. Дорога, только что оживленная, вдруг опустела. Повозки, завидев издалека, что делается, разворачивались и улепетывали. Помощи ждать было неоткуда.

Тут Абазадзе заговорил, так же спокойно, без дрожи в голосе:

— Динда-Пето, если ты мужчина, то дерись как мужчина. Я убил твоего брата в честном бою. Верни мне шашку, и мы сразимся. Пусть твои товарищи рассудят наш поединок.

Разбойники одобрительно загудели: храбрая речь поручика понравилась им. Но главарь без предупреждения нажал на курок. Раздался выстрел, пуля угодила Абазадзе прямо в сердце. Он свалился из фаэтона на дорогу. Ахнув, сыщик бросился ему на помощь. Посадил, прислонил к колесу. Кровь хлестала из раны фонтаном, заливая мундир и шаровары. Посмотрев питерцу в глаза, умирающий успел сказать:

— Только ничего не делайте… себя спасайте…

В глазах у Лыкова потемнело. Он распрямился над мертвым, сжал кулаки. Кочи[17] смотрел на него с седла, играясь дымящимся маузером.

— Что, хочешь за ним следом? Гляди у меня. Кто такой, зачем ехал?

Скулы у сыщика свело, ноги едва держали. Кажись, отбегался… Кто же оставит свидетеля убийства полицейского в живых? Но вдруг Динда-Пето сказал:

— Передай там, что это сделал я. Казнил кровника, как обещал. Передашь?

Сыщик кивнул, не в силах вымолвить хоть слово.

— Язык проглотил, нечистое животное?

— Пе… передам.

— Еще раз попадешься — шкуру спущу!

Абрек скомандовал что-то по-татарски, и его люди сбились в отряд. Мигом распрягли полицейских лошадей, оседлали их, а своих сповоженных взяли за уздечки. Сыщик смотрел на них и ждал выстрела в упор. Между тем Динда-Пето гикнул, после чего шайка скрылась в ближайшем лесу. Все произошло в считаные секунды. Только что Лыков стоял под дулами винтовок и молился — и вот уже никого нет. Лежит мертвый поручик, причитает перепуганный кучер, высоко в небе поют птицы. Жизнь продолжается. И он, Лыков, тоже живой, ни царапины на нем. Вот только как теперь объяснить людям, почему он цел и невредим, а его спутник умер? И питерец ничего не сделал, чтобы помочь товарищу.

Потом сознание сыщика отключилось. Напряжения последних минут, когда жизнь висела на волоске и зависела от каприза дикого горца, нельзя было дальше переносить. Лыков опустился на землю и, словно во сне, затянул старую солдатскую песню:

— По фронту наш полковник
Отважный проскакал.
«Ребята, не робейте», —
Он ласково сказал.
Кавказские вершины,
Увижу ли вас вновь?
Вы, горные долины,
Кладбища удальцов.

Сколько он так бубнил, Лыков не знал. Но потом сознание вернулось. И он увидел себя сидящим на пыльной дороге: он пялился на конус Вераны и пел… Вокруг стояли люди, много людей, и смотрели на него. Крестьяне в синих чухах[18] , какие-то разряженные господа, солдатик с артиллерийскими погонами… В душе Лыкова вспыхнула надежда: а вдруг ему померещилось, вдруг это просто затмение? Однако стоило ему повернуть голову, как он увидел у своих ног труп поручика Абазадзе. Кровь уже застыла, лицо, недавно такое красивое и мужественное, потемнело.

Дальше началось трудное возвращение в Тифлис. Экипаж привязали к арбе, погрузили в него тело офицера. Рядом сел коллежский советник; возница перебрался к крестьянам. И скорбный поезд тронулся. Они едва плелись и оказались возле полицейского управления только под вечер. Но там уже знали про нападение. Губернатор Свечин и помощник полицмейстера Шмыткин выбежали к подъезду, на руках внесли убитого в общую комнату и положили на диван. Явились все свободные от дежурства и окружили покойного. Было тихо, никто не мог вымолвить ни слова… Потом Свечин подошел к питерцу, неожиданно обнял его и с чувством сказал:

— Слава богу, хоть вы живы! Абрек оставил вас, чтобы передать сообщение?

— Да. Не думал…

— С жизнью уже простились?

— Именно так.

— Вы, Алексей Николаевич, не интересовали Динда-Пето. Он мстил кровнику, а вы лицо постороннее. Мог убить за то, что полицейский, но решил использовать как почтальона. Да… Вот так мы здесь и служим.

Лыков крепко взял полковника за руку и сказал, глядя в упор:

— Иван Николаевич. Я ведь даже не попытался сопротивляться. Пальцем о палец не ударил, не заступился за мальчишку. Как так? Георгиевский кавалер…

— Но…

— Хотел достать наган, так Абазадзе схватил меня за руку и держал.

— Вот! — обрадовался Свечин. — Что вы могли поделать?

— И мог, и должен был! — ожесточенно выкрикнул сыщик, не обращая уже внимания на то, что подумают окружающие. — Сражаться — вот что я должен был делать! Но тогда лежал бы сейчас рядом с поручиком. И это, понимаете, это меня остановило. Я испугался за свою жизнь. И позволил убить мальчишку безнаказанно.

— Ваше геройство ничего бы не изменило, только погубило бы еще и вас.

— Хоть умер бы с честью.

— И что потом? Мертвый есть мертвый. Нет, живите. Помните об Арчиле, однако живите. Богу виднее, сколько отмерено вам на этом свете. Пока живой, вы можете сделать немало хорошего. Вот и делайте. А мусолить свою слабость… Думаете, я не трусил? Да нет такого человека, который никогда бы не отступал.

— Абазадзе держался храбро.

— Он вовсе не мальчишка, а офицер. Сознательно сделал выбор.

— Он-то сделал, а я?

Свечин осторожно высвободил руку и ответил:

— А вы теперь живите с этим. Понимаю, трудно. Но куда деваться? И поверьте, все мы рады, что хоть вы уцелели. Никто вас не осудит, разве какой дурак. Никто!

— Он, умирая, сказал то же самое, — вспомнил Лыков. — «Себя спасайте».

Тут сыщик сообразил, что это звучит как оправдание, и смутился. Но Свечин сам взял его за плечо, тряхнул и произнес:

— Видите, Арчил думал так же. Подвиг тоже должен знать время и место. Бессмысленная смерть — это не храбрость, а глупость.

Алексей Николаевич понимал, что его уговаривают, но все равно стало чуть легче. И тут пришло решение, определившее дальнейшие поступки сыщика.

— Господа, мне надо с вами поговорить!

Свечин и Шмыткин послушно двинулись за ним. В кабинете полицмейстера Лыков обратился к его помощнику:

— Мне нужны винтовка с патронами и лошадь.

— Кузьма Степанович, не вздумай! — тут же вскинулся губернатор.

— А и не вздумаю, я себе не враг, — ответил Шмыткин. — Командированного убьют, а грех на мне будет.

— Господа, вы не поняли. Я все равно это сделаю. С вами или без вас.

— Возьмите казаков, тогда я помогу, — предложил Иван Николаевич.

— Чтобы поставить на кон и их жизни? Нет, увольте.

— Алексей Николаевич, прошу вас взять себя в руки, — рассудительно начал коллежский асессор. — Ну, случилось так. С кем не бывает? Месть, что вы задумали, добром не кончится. Застрелят и вас, без всякой пользы. Что вы сделаете? Динда-Пето в горах как у себя дома. Полиция и конная стража столько времени уже не могут его поймать. Тут вдруг полковник из Петербурга приехал и поймал… Разве так бывает?

— Я бывший пластун, турецких языков взял без счету.

— Это когда было? Двадцать пять лет назад?

Лыков повернулся к губернатору:

— А вы? Тоже не захотите меня понять?

Тот машинально сел, озираясь. Нашел возле себя пепельницу, вынул пачку папирос и закурил. На это у полковника ушло минуты две. Потом он сказал:

— Поехали к Чачибая.

Свечин и Лыков отправились на угол Ермоловской и Конюшенной, в казарму конвоя главноначальствующего. Там в богато обставленной служебной квартире они нашли ротмистра.

Тот, как оказалось, тоже знал о происшествии на шоссе. Он обхватил питерца длинными сильными руками, словно они были давние товарищи, и сказал с сильным акцентом:

— Хорошо, хоть ты остался живой!

Сговорились они, что ли, подумал с раздражением сыщик. Ему казалось, что тифлисцы над ним издеваются. Но начальник конвоя выглядел искренне взволнованным. С кавказской непосредственностью он перешел с коллежским советником на «ты»:

— Мы, когда услышали, испугались за тебя. Арчил грузин, он знал, что делает, когда резал брата того абрека. А ты? Приехал по службе, обычаев не знаешь. Прости, что говорю… как это по-вашему? Фамильярно? Но у нас на Кавказе так.

— Арзакан Георгиевич, Лыков просит винтовку, — обратился к ротмистру губернатор.

Тот без раздумий кивнул:

— Дадим. Я понимаю, он решил мстить. Все дадим, вай, нельзя отказывать джигиту в таком деле!

— Винтовку, пятьдесят патронов, коня, — начал загибать пальцы сыщик. — Еще горскую одежду, самую простую, ношеную. Я заплачу.

— Зачем сказал «заплачу»! — рассердился Чачибая. — Все так получишь, ни абаса не возьмем.

— Еще мне нужны сведения, где скрывается Динда-Пето.

— Это не ко мне, — развел руками ротмистр.

— Трембель все знает, пусть скажет, — встрял полковник.

— А если он не захочет? — расстроился питерец.

— Я попрошу — сразу захочет, — уверенно заявил начальник конвоя. — Эту душонку беру на себя. — И тут же, без перехода, обратился к Лыкову: — Только возьми моих джигитов. Шестерых могу дать, больше не могу.

— Он собирается один, — пояснил Свечин.

Эмоциональный ротмистр накинулся на питерца:

— Вай, зачем один? Что ты там сделаешь один? Гор не знаешь, обычаев не знаешь.

— Арзакан, я скажу, а ты прими, — оборвал его Лыков. — Во-первых, спасибо за помощь. Никогда не забуду. А во-вторых, я пойду один. И это не обсуждается.

— Но почему, слушай?

— Хватит смерти Арчила Константиновича. Не стану я рисковать жизнями других людей.

— Но они на службе, им полагается рисковать.

— Тут личные счеты. Если хочешь — моя амбиция. Почему кто-то должен из-за нее подставлять голову?

Чачибая подумал и ответил:

— Это я могу понять. Но один! Бесполезно и глупо. Сколько у абрека людей?

— Там было восемь, он девятый.

— Ты же не сможешь перебить их всех в одиночку!

— Начну с кочи, а там посмотрим. Они еще не поняли, с кем связались.

Чачибая со Свечиным переглянулись и одинаково покачали головами.

— Ай, плохо… Что мы скажем Плеве, когда ты пропадешь в горах?

— Вячеслав Константинович меня знает, он поймет. Если вы боитесь взыскания, то напрасно.

— Мы не взыскания боимся, Алексей Николаевич, — возразил губернатор. — Что оно, когда речь идет о жизни и смерти?.. Нам с Арзаканом Георгиевичем совестно отпускать вас одного. Извините, на верную погибель!

— Шайку ловят уже давно, — напомнил Лыков. — И без толку. Приду я с казаками или конвойными джигитами. Как поступит Динда-Пето? Опять укроется в Персии.

— Скорее всего.

— То-то и оно. А один я шуму не наделаю, пролезу незаметно. Что-то да разузнаю. Логово вычислю. Тогда сразу приду к вам за помощью.

Последний аргумент убедил тифлисцев. Сыщик простился с полковником Свечиным и пошел в арсенал. Но на пороге остановился:

— Иван Николаевич, совсем забыл. А что Багдасаров?

— Куда он денется! — отмахнулся полковник. — Я телеграфировал начальнику дивизиона. За штабс-капитаном присмотрят. Возьмем его сами, не тратьте на это время.

В арсенале конвоя питерец выбрал себе винчестер с магазином на семнадцать патронов — излюбленное оружие, хорошо ему знакомое. Еще взял простой, но надежный кинжал и наган-самовзвод. Позаимствовал также патроны и молодую кобылу по кличке Лала. Горский костюм Лыков решил купить утром на Армянском базаре.

Спал он плохо: снился поручик Абазадзе, который просил его беречь себя. Едва встал с больной головой, как в дверь постучали. Вошел Скиба.

— Алексей Николаевич! Я узнал, что вчера случилось. Как вы?

— Хуже некуда, Максим Вячеславович. Стыдно…

— За что стыдно? За то, что живы остались?

— Конечно. Застрелили парня на моих глазах, а я стоял по стойке «смирно» и помалкивал.

— А кому было бы лучше, если бы убили еще и вас?

— Пустые слова, Максим Вячеславович. Вы же понимаете мои чувства.

Скиба осекся. Подумал, наверное: а что чувствовал бы я на его месте?

— Хорошо, не будем об этом. Хочу вот что предложить: переселяйтесь ко мне. Комната свободная есть. Маша будет о вас заботиться. Семейный уют и все такое.

— Спасибо, но я завтра уезжаю.

— Куда? В Петербург?

— Нет, по делам в уезд. Когда вернусь, навещу.

Они спустились в ресторан, выпили чаю. Скиба пытался отвлечь питерца от дурных мыслей, но это плохо ему удавалось. Лыков уже планировал свою, как он ее назвал про себя, карательную экспедицию. При этом думал: действительно ли он готов мстить? Вот так, любой ценой, невзирая на опасность? Притом за смерть поручика, с которым едва успел познакомиться. А что будет с Варенькой, если его убьют в горах? Принцесса Шурочка укатила в Париж и сейчас в положении; в конце лета должна родить. Сыщик может так и не узнать, кто у него появился, внук или внучка. Один в горах — это почти верная погибель. И все ради амбиции? Но он вчера столько накудахтал, что сейчас сдавать назад было уже поздно. Особенно неловко становилось за фразу «они еще не поняли, с кем связались».

Скиба ушел. Алексей Николаевич простился с ним рассеянно: он размышлял. Краснобай! Когда убивали поручика, стоял и смотрел. Мог же вырвать руку с наганом. Мог. Три-четыре секунды у него было, и за них сейчас особенно стыдно. Когда понял, что на дороге засада, и полез за револьвером, а парень перехватил и держал — вот тот самый роковой момент. Он, Лыков, георгиевский кавалер и бывалый человек, струсил. Понял, что если вырвет руку, тогда придется стрелять и умереть вместе с Абазадзе. И упустил эти секунды, сознательно дождался, когда уже будет поздно. Сделал вид, что не сообразил… Нет, так дальше не пойдет. Надо смыть позор. Стыдно перед тифлисцами, но еще больше перед самим собой. Значит, надо идти в горы. И пусть он так и не узнает, кто у него родился, но хоть умрет с честью. Если же сейчас отступит, проглотит унижение, то как потом жить?

Разобравшись в своих чувствах, Алексей Николаевич успокоился. Решение принято, и оно правильное. Он начал действовать. Пересек Эриванскую площадь и оказался на Армянском базаре.

Если Татарский Майдан после обеда пустеет, то Армянский базар шумит с утра до вечера. Здесь можно купить все. На пяти улицах есть любые предметы, которые могут потребоваться человеку, — от золотых изделий до подштанников. Лавки представляют собой три стены, открытые наружу. На столах или прямо на земле разложены товары. В бакалах[19] предлагают раннюю черешню и сушеные фрукты, в пурнях[20]  — лепешки и лаваш; на синей бумаге красуются горки табака; рядом хурда-мурда[21] , где вперемешку с жалким барахлом попадаются настоящие древности. Шампанское из Цинандали продается бочками! Серебряники выставляют украшения с прекрасной бирюзой так называемого «старого завоза» — ее почти не осталось, и предметы стоят дорого. По соседству бахмачи[22] шьют сапоги прямо по ноге заказчика. Портные на швейных машинках строят платье на туземный вкус. Женщин на рынке почти нет, только иногда пройдет грузинка под вуалью. Поэтому заказчики без смущения раздеваются прямо на улице и примеряют обновки. Тут же торгуются посуда с русских фабрик, контрабандные специи, мануфактура и — из-под полы — боеприпасы. За полтысячи можно купить и винтовку. Толкотня неимоверная, и такое же дикое смешение рас. Рыхлый армянин, татарин с красной бородой[23] , стройный перетянутый грузин и перс в аршинной смушковой шапке — все кричат и спорят о цене, отчаянно жестикулируя. То и дело слышны крики «хабарда!»[24]. Муша — переносчик тяжестей — тащит на спине огромный тюк, а следом семенит покупатель. Жуликоватый кинто с подносом на голове предлагает рыбу и яйца. Его теснит на своей бочке тулухчи[25]. Настоящий Восток…

Коллежский советник приобрел полный набор горской одежды: черкеску, бешмет, суконные шаровары, наборный пояс, мягкие ноговицы, вязаные чулки, башлык и бурку. Еще взял походное снаряжение: переметные сумы, котелок, чехол для винтовки, чай, сахар, консервы, спички, галеты. Нанял мушу и велел отнести все это в гостиницу. Пора было идти на совещание к Трембелю.

В приемной сыщика ждал полицмейстер Ковалев. Он, как и остальные вчера, первым делом заявил:

— Слава богу, что вы уцелели!

— Будет вам, Георгий Самойлович, — не сдержался питерец. — Что я за ценность такая?!

— Ну как же… — растерялся Ковалев.

Тут распахнулась дверь кабинета, и вышел Трембель.

— Хоть вы живы, Алексей Николаевич, — бухнул он с порога. — Очень рад! Плеве за вас голову бы мне отвернул.

— Позвольте перейти к сути дела? — тактично спросил сыщик.

— Да-да, конечно. Заходите.

Чиновники расселись, и статский советник тут же сообщил новость:

— Только что пришла телеграмма из Гомбор. Штабс-капитан Багдасаров убит.

— Убит?! — опешил Лыков. — Как, кем?

— У себя дома, в собственной постели. Вместе с женой и трехлетним сыном.

— Звери какие… — пробормотал полицмейстер. — Не пожалели малютку. Но чьих рук дело? Удалось установить?

— Пропал денщик штабс-капитана рядовой Плотников. А также ценности и деньги. Замок не взломан.

— Он один орудовал? — не поверил Ковалев. — Что дал осмотр места происшествия?

— В Гомборах только полицейский урядник, не очень опытный. Он сообщил, что улик никаких. Подозревает Плотникова. Денщика ищут, пока не нашли.

— А не может быть так, что заметают следы? — подал мысль Алексей Николаевич. — Я выехал его арестовывать, агенты «большой постирочной» каким-то образом узнали об этом и убрали Багдасарова.

Трембель строго посмотрел на сыщика поверх очков:

— Каким-то образом узнали?.. Вы на что намекаете — что у нас тут измена?

— Да по-другому было, — категорично заявил полицмейстер. — Мы же сообщались с командованием дивизиона? Вот оттуда и утекло. Лейба-телеграфисты[26] выдали, они за деньги мать-отца продадут.

— А ведь точно… — пораженный догадкой, вице-директор ударил кулаком по столу.

— Либо Плотникова подкупили, — подхватил сыщик. — Либо он тут вообще ни при чем.

— То есть? — не понял полицмейстер.

— Семью Багдасарова вырезали агенты «постирочной», а свалили на денщика. Прикончили беднягу, труп спрятали в горах. Инсценировали ограбление.

— Допускаю и такое, — скривился Карл Федорович. — Но о чем это говорит? О том, Алексей Николаевич, что ваша единственная ниточка оборвана. Как теперь искать то преступное сообщество, кое вы именуете «большой постирочной»?

— Теперь никак, — опять же категорично изрек Ковалев.

Питерец молчал. Да и что тут скажешь? Ниточка и впрямь была одна. У мертвого не спросишь.

— Что думаете делать, Алексей Николаевич? — сочувственно спросил Трембель. — Может, вам вернуться в Петербург? Мы возьмем эту историю на особый контроль. Чуть что узнаем — сразу сообщим. Агентуру мобилизуем, всю полицию на местах. Рано или поздно они попадутся.

— Сначала я отыщу Динда-Пето, — ответил Лыков. — А там будем решать.

Трембель нахмурился. Он буквально сверлил питерца взглядом.

— Я слышал о вашем намерении и отношусь к нему крайне отрицательно. Вынужден телеграфировать вашему начальству. Поймите, если с вами что-то случится, мы тут все ответим. Погоны полетят! А губернатор с начальником конвоя вчера позволили себе лишнее. Прошу вас передумать и не создавать нам дополнительных проблем. И без того голова кругом идет.

— Никакие погоны никуда не полетят, Карл Федорович, — отрезал сыщик. — Вы ни в коей мере не отвечаете за мою безопасность. Мне поручено министром вести дознание. Вот я и буду его вести — так, как считаю нужным.

— Не понял, — вскинулся начальник особого отдела. — Какая связь между убийством поручика Абазадзе, бандитом Динда-Пето и вашим дознанием? Вы что, думаете, это звенья одной цепи?

— Нет, я так не думаю, — терпеливо ответил Лыков. — Там, на дороге, абрек поджидал именно поручика. Обо мне он ничего не знал, пока не прочитал полицейский билет. Видимо, те же лейба-телеграфисты выдали несчастного Абазадзе. И вы правы, я готовлю вульгарную месть. Но это мое право, Карл Федорович. Мое! Вы там не стояли под дулами винтовок, и на вас не лежит вина за смерть молодого человека.

— И на вас не лежит! Что вы тогда могли сделать?! — в один голос вскричали тифлисцы.

— Мог, но не сделал, — твердо ответил сыщик. — Но сделаю теперь. Дайте мне все, что у вас есть на Динда-Пето. Где его искать? Имеются у негодяя сообщники или укрыватели?

Статский советник, неодобрительно качая головой, полез в стол. Достал папку, извлек из нее единственный листок.

— Ничего у меня нет, Алексей Николаевич. Почти ничего. Динда-Пето… Настоящее имя — Елизбар Чолоков. Уроженец селения Белоканы Закатальского округа.

— Так он джарский лезгин? — вскричал Лыков.

— Именно.

Джарские лезгины, населявшие Закатальский округ, имели на Кавказе самую дурную репутацию.

— Так, с корнями ясно, — констатировал Лыков. — Но где Динда-Пето может находиться сейчас? Есть сведения?

— Есть, — неожиданно обрадовал его статский советник. — По агентурным данным, абрек укрывается в селении Бочорма Тионетского уезда. А именно в доме крестьянина Фолат Гаджи Солтан-оглы, известного притонодержателя и местного разбойника.

— Почему же власти допускают Фолата жить спокойно у себя дома, если он известный разбойник?

— А у нас в горах каждый второй — разбойник. Прикажете всех переарестовать?

— Ну хоть самых наглых.

— Тюрем не хватит, и полиции тоже, — желчно парировал Трембель.

— Хорошо, я понял. Поеду и проверю, правду ли сообщил ваш агент. Спасибо за наводку.

На этом совещание закончилось. Лыков ушел, а полицмейстер остался. Когда Ковалев явился к себе в управление, оказалось, что питерец там его дожидается.

— Что-то еще, Алексей Николаевич?

— Так, пара вопросов, Георгий Самойлович. Скажите, что от вас потребовал Карл Федорович?

Полицмейстер смутился:

— Хм… Он просил держать в секрете.

— Трембель хотел, чтобы вы за мной проследили. Так?

— Так.

— Не надо этого делать, Георгий Самойлович. И не получится у вас, и вообще ни к чему.

— Но как же я не исполню приказ начальства?

— Скажете, что упустили из виду. Горы, то да се… Лучше покажите мне сейчас по карте, как добраться до этой Бочормы.

Два коллежских советника попросили чаю и сели за подробную карту губернии. В Грузии, как и в любой горной стране, мало дорог. Вот и в Тионети вел единственный тракт от Кахетинского шоссе. Других вариантов попасть туда не было.

— Ну, пожелайте мне удачи, — сказал на прощание Лыков. — Я сегодня съезжаю из гостиницы и ночую на квартире у Скибы. Это мой приятель, вместе служили в Петербурге.

— Я знаю.

— Завтра утром выступаю в Тионети. Не поминайте лихом, ежели что.

— С богом!

Полицмейстер крепко пожал сыщику руку. Видно было, что он мало верит в успех карательной экспедиции, но боится высказывать свои мысли вслух.

Ближе к вечеру Лыков переехал на Третью Водосточную улицу, вместе с кобылой. Лалу поставили во дворе, там нашлось пустое стойло. Алексей Николаевич посекретничал с хозяином квартиры. И когда стемнело, Максим Вячеславович вышел прогуляться — один, без гостя. Обогнул дом и быстро вернулся.

— Ну что? — налетел на него питерец.

— Один стоит на углу с Террасным переулком. Второй караулит на Крайнем подъеме.

— Значит, обходным маневром можно?

— Вроде бы да.

— Ну, Пресвятая Богородица, выручай!

Коллежский советник, одетый в горский костюм, спустился по черной лестнице во двор. Нагрузил на кобылу переметные сумы, вскочил в седло. Скиба тихо открыл заднюю калитку и вывел всадника в переулок. Там было темно и пусто. Стараясь не шуметь, Лыков двинулся в ночь. Он объехал своих караульщиков и долго пробирался на Бебутовскую улицу. Потом спустился по ней к Татарскому Майдану, безлюдному в это время. Справа над ним нависали скалы Сололаки, на фоне неба едва угадывались башни Нари-калы. Улицы ночного Тифлиса были плохо освещены, но сейчас это играло на руку сыщику.

Он не решился пересечь Куру по Метехскому мосту — слишком людное место. Спустился ниже, к Мнацакановскому, и уже по нему попал на левый берег. Собачья деревня встретила одинокого всадника такой темнотой, что хоть глаз выколи. Сообразно названию, из-за каждого забора доносился заливистый лай. Лыков пришпорил кобылу. Несколько раз он сбивался с пути, плутая по темным проулкам. Спросить дорогу было не у кого, а те, кто попадался, смахивали на бандитов. Свистки паровозов подсказали направление, и в конце концов сыщик увидел справа казармы Драгунского Нижегородского полка. Здесь они проезжали тогда с Абазадзе… Отсюда лежал прямой путь через Гомборы в Кахетию.

На выезде из города, миновав казачью заставу, Алексей Николаевич оглянулся. Позади переливался огнями Тифлис. Впереди были темнота и возможная погибель. Лыков вынул винтовку из чехла и повесил за спину. Потом сжал шенкеля:

— Вперед, Лала!

• 6 •
В горах

Лошадь шла по шоссе ровной рысью. Сыщик был настороже. Темно и неуютно, зато никого вокруг. Сейчас бы сюда Калину Голунова, друга и наставника. Вот кто видел в ночи, как кошка… Но Калину давно зарыли в сахалинскую землю[27]. Подошел бы барон Таубе, другой никталоп[28]. Но он в Маньчжурии, воюет с японцами. Придется справляться самому.

Лыков не зря заметал следы. Он был уверен, что ему не дадут благополучно добраться до Бочормы, где-то окажется засада. От Тифлиса до селения шестьдесят верст. Большая часть пути идет по Кахетинскому шоссе. Позавчера на нем средь бела дня появился абрек Динда-Пето с шайкой из восьми всадников. Дерзость его удивила полицейских. Но второй раз на том же месте — это вряд ли. С Лыковым наверняка поступят иначе. Шоссе дадут проехать, но у селения Сасадило ему придется свернуть налево — там начинается дорога на Тионети. От поворота до старинной крепости Бочорма шесть верст или около того. Вот где устроят ему ловушку.

Идея сыщика состояла в том, чтобы оказаться на дороге раньше разбойников. Обследовать ее и найти место, наиболее подходящее для нападения. Вряд ли таких много. Абрек со своими людьми явится позже. Скорее всего, сейчас в одном с Лыковым направлении, но впереди него скачет другой всадник. Он везет Динда-Пето записку, в которой сообщаются планы питерца. Абрек узнает, что его противник выступит поутру и достигнет поворота на Тионети не раньше десяти часов до полудня. Шайка пойдет по тропе колонной в затылок друг другу. Лыков с винчестером встретит их на полпути — там он и посмотрит, чья возьмет. Первая пуля будет главарю… Тифлисскому начальству сыщик обещал поймать абрека, но сам уже решил, что убьет.

Так он ехал всю ночь, с перерывами, чтобы лошадь отдохнула. Дважды ему попадались какие-то люди: сначала двое, потом четверо. Они были очень подозрительны — явно искали добычу. Лыков передергивал затвор. Двое сочли за лучшее уйти в лес. Четверо начали было окружать одинокого всадника. Лыков не стал тянуть — выстрелом поразил ближайшего. Не убил, только ранил, но это даже лучше. Остальные обступили раненого и, поддерживая под руки, увели в темноту. Нечего налетать на бывшего пластуна!

Лала держалась молодцом. В утренних сумерках коллежский советник свернул с шоссе на боковую дорогу — она была разработана много хуже, и лошадь сразу сбавила скорость. Да и утомилась уже, бедняжка. Но сыщик был доволен: он проехал Сасадило, никем не замеченный. Теперь осталось так же скрытно определить место засады и затаиться там.

Место он обнаружил почти сразу, в полутора верстах от селения. Дорога шла вдоль Иоры. Справа возвышалась гряда Гомборского хребта. Оттуда тяжело спускаться, туда трудно подниматься. Нападавшие явятся со стороны реки, чтобы можно было быстро уйти в лес. Но для этого нужен брод или мост. И Лыков нашел этот брод. Тропа с правого берега Иоры выходила на левый очень удобно: у стыка дорог густо рос кустарник. Идеальное место для засады.

Питерец спрятал кобылу за двести саженей, в полугоре. А сам сунулся было в кусты у пересечения дорог, но передумал. Пролезть в чащу, не оставив следов, — задача невыполнимая. Он собьет росу с травы, и разбойники могут это заметить. Тогда Лыков спустился в реку и поднялся в кустарник по крутому берегу, не задев росы. Осмотрелся, приладился — и замер. Патрон в патроннике, кинжал и револьвер под рукой. Он был готов к бою и рассчитывал победить.

Противник появился всего лишь через час. Вовремя сыщик занял позицию! К его удивлению, шайка не пришла, враг был один. Верховой с замотанным лицом осторожно пересек Иору, держа наготове винтовку. Выехал на берег, отвел коня в лес и пролез в кусты. Встал там, где и предполагал Лыков, — у соединения троп. В результате сыщик оказался прямо у него за спиной, всего в десяти шагах. Убийца не замечал питерца. Он пристально всматривался в дорогу, держа ее на прицеле.

Пора! Лыков бесшумно приблизился к горцу, приставил ствол винчестера к его лопаткам и тихо приказал:

— Брось оружие.

Разбойник дернулся от неожиданности. Алексей Николаевич едва не нажал на курок. Но сдержался и добавил:

— Брось! Не то застрелю.

Убийца выпустил винтовку и поднял руки.

— Расстегни пояс с кинжалом.

Горец повиновался.

— Теперь три шага вперед.

Когда обезоруженный разбойник выполнил и этот приказ, Лыков скомандовал:

— Сними башлык и обернись.

Нехотя тот повернулся, и сыщик опешил. Перед ним стоял… Имадин Алибеков! Чеченец, который встретился ему в Забайкалье двадцать один год назад и в чью сестру Хогешат Лыков влюбился без оглядки[29]. Тогда «демон»[30]  — а сыщик выдавал себя за уголовного — отпустил брата и сестру в Америку. Вместе с приятелем из настоящих уголовных, Яковом Недашевским по кличке Челубей. Яков отбил у сыщика невесту; так они и уехали втроем. Хогешат умерла потом родами, а Имадин вернулся на Кавказ. Год назад Алексей Николаевич услышал об этом от Челубея, который служил теперь военно-морским агентом САСШ в Германии. Недашевский сказал, что давно потерял след горца. И вот теперь тот обнаружился — на мушке у сыщика. Постаревший, обросший седой бородой, но все же узнаваемый.

Лыков закинул винтовку на плечо и воскликнул вполголоса:

— Имадин! Ты ли это?

Чеченец, изумленный, всматривался в лицо захватившего его врасплох человека. Потом спросил:

— Кто ты? Я тебя знаю?

— Я Лыков. Ну? Неужели ты забыл меня?

— Алексей? — Горец не верил своим глазам. Тут сыщик не выдержал, шагнул к нему и крепко обнял его:

— Имадин! Дорогой Имадин…

Алибеков прошептал пораженно:

— Ведь я пришел убить тебя.

— Вряд ли это тебе удалось бы, — счастливо рассмеялся сыщик.

Он поднял с земли пояс с кинжалом, протянул чеченцу, следом вручил винтовку:

— Пора уходить отсюда. Нам есть о чем поговорить, правда?

Лыков ошалел от радости. Минуту назад он едва не нажал на курок. Мог убить человека, которого любил, уважал и не раз вспоминал. Но сейчас Имадин был по другую сторону. Требовалось срочно разобраться в новых обстоятельствах.

— Тебя прислали сюда в засаду, чтобы подстеречь меня. Так?

— Так. Но если бы я знал!

— Кто послал, Динда-Пето?

— Нет, Фолат Солтан-оглы. Он главный разбойник в окрестностях, но подчиняется абреку.

— Ты, выходит, тоже теперь абрек?

Чеченец вспыхнул:

— Нет, я разбойник!

И спросил встревоженно:

— Ты знаешь разницу?

— Да, — ответил сыщик. — Разбойник убивает, лишь защищая свою жизнь. А вот абрек убивает, когда захочет.

— Именно так. Русский, а понимаешь… Я не абрек, нет. Да, живу в горах. Живу разбоем, это правда. Но за все годы отчаянной жизни я убил только двоих, и они сами были разбойниками. Хотели прогнать меня и занять мой перевал. Пришлось их наказать.

— А других? Пойми, я сыщик, мне очень важно знать, что ты натворил в годы отчаянной жизни. Может, удастся получить помилование?

Имадин сник:

— Какое помилование? Нет мне выхода, я пропащий человек. Пятнадцать лет жил кинжалом.

— Но не резал людей?

— Говорю же, нет. Ведь я не абрек! Они отдавали свои деньги, имущество. Никто ни разу не пробовал сопротивляться. Если бы пробовали, может быть, я пролил бы кровь. Но Аллах сжалился, позволил мне удержаться на самом краю.

Лыков посмотрел пристально на чеченца и сказал:

— Однако сейчас ты приехал, чтобы убить. Незнакомого тебе человека, и потому лишь, что так тебе велел Солтан-оглы.

— Солтан ничего не может мне велеть, — возразил чеченец. — Но ты прав в главном: я подошел к краю. Делать нечего, иначе смерть. Пятнадцать лет в горах — это очень трудно. Мне сорок лет, здоровье… как по-русски? Износилось. Сердце щиплет. Я был у хакима[31] , он говорит — надо лечиться. В русскую больницу я пойти не могу. Нужны деньги, чтобы уехать в Баку и там найти доктора. Еще паспорт. Солтан сказал: застрелишь русского — получишь от Динда-Пето пятьсот рублей. Я думал-думал и согласился. Вот, стал бы абрек. Спасибо, что удержал меня, не дал.

— Скоро рассветет, на дороге появятся путники, — встревожился Лыков. — Пойдем отсюда в тихое место, договорим.

Они взяли лошадей в повод и полезли по горной тропе на перевал. Тропа была крутая, наверху стояла одинокая башня. Когда поднялись, сыщик увидел на соседней вершине развалины большой крепости.

— Это Бочорма? — спросил он.

— Да. Раньше там был значительный город. Но двести лет назад люди ушли оттуда. Теперь Бочорма просто аул, он дальше, в долине Иоры. А в крепости остался храм. Там икона с локтем Святого Георгия…

— Что такое икона с локтем? — не понял сыщик. — В иконе находятся мощи?

— Да, мощи. Поэтому там людно.

— А что за одинокая башня на этой горе?

Алибеков пожал плечами:

— Верно, сторожевая. Но здесь пусто и тихо, нам никто не помешает.

Они уселись так, чтобы заранее увидеть, если кто-то поднимется на гору. И начали серьезный разговор.

— Значит, ты теперь разбойник, — констатировал Лыков. — А когда расставались, был честный человек.

— Увы. Я вернулся в свой аул и не нашел пристанища. Саклю разрушили кровники. Девушка, которую я любил, вышла замуж за другого джигита. Хуже всего, что тот стал выживать меня из аула. Боялся, наверное, что она убежит со мной. Аксакалы судили-рядили и постановили мне уйти. Тот богатый, он подкупил аксакалов… Никто, ни единый человек, не поднял голоса в мою защиту. Почему так? Я обиделся на общество и вышел из него. Сказал: вы мне больше не земляки. В Усть-Каре чужие люди помогали, а здесь свои гонят.

— Ну, с тобой поступили несправедливо. Бывает. В жизни много несправедливого. Это еще не значит, что надо становиться разбойником.

— Меня оговорили, сказали, что я бежал с каторги. Хотя, ты же знаешь, мы с сестрой поехали туда по своей воле, следом за братом. Участковый начальник не стал разбираться и велел меня арестовать. Только в Темир-Хан-Шуре установили истину, отпустили. Но я уже разозлился на весь мир. Хотите, чтобы я стал разбойником? Ну, так и быть! Но сначала пошел добывать марганец в Чиатурах. Знаешь, какой это ад? Едва не погиб там, завалило в шахте, товарищи раскопали. Мы добывали «черный камень» по восемнадцать часов в день. С трудом я заработал на лошадь и перешел в чалвадары[32]. Тоже трудно: ползешь-ползешь по горной дороге и думаешь, кто быстрее сдохнет, лошадь или ты. А приемщик всегда обвешивает! Кончилось тем, что я продал лошадь с повозкой и купил винтовку. Старую однозарядную винтовку Крынка. И стал зарабатывать на жизнь ею. Знаешь, Алексей, уже через месяц у меня были и сильный конь, и магазинка[33] , и кинжал в серебре!

Лыков покрутил головой:

— Эх, простая душа… Как же освободить тебя от наказания? Сколько людей ты ограбил за пятнадцать лет?

— Слушай, я не маленький, не надо меня обманывать и утешать. Говорю же, пути назад уже нет. Только в Сибирь, на каторгу за мои проступки. Но туда я не пойду, лучше умру.

Сыщик пропустил слова разбойника мимо ушей — он думал. Потом лицо его просветлело:

— Есть же способ!

Имадин недоверчиво смотрел на него.

— Есть! Ты забыл, что идет война с японцами.

— Ну и что? Здесь, в горах, какое дело властям до войны с японцами? Опять ты меня утешаешь.

— Слушай меня, Имадин. Все еще можно исправить, если ты действительно никого не убил.

— Клянусь памятью отца с матерью, только тех двух негодяев. Но они сами были хуже зверей.

— Князь Орбелиани формирует Отдельную Кавказскую конную бригаду. Там будет двенадцать сотен, по национальностям. В том числе и чеченцы. Берут охотников[34] от двадцати до сорока лет, в виде исключения можно и старше. Неопороченных, трезвого поведения.

— Вот видишь! Кто возьмет в армию разбойника?

— Возьмут, — веско сказал Лыков. — Если я попрошу.

— Ты теперь такой большой человек? — не поверил Алибеков.

— Ну, не генерал пока. Однако чиновник особых поручений Департамента полиции в чине коллежского советника. Это как полковник.

— И что?

— Сюда я прибыл по распоряжению министра внутренних дел Плеве.

— Да что мне с того? — выкрикнул Имадин.

— Ты дослушай. Плеве готовит к Высочайшему докладу бумаги. На таких, как ты, — замаравших себя разбоями, но готовых раскаяться. Сейчас их пятнадцать человек. В виде исключения им разрешат пойти на войну. И если они уцелеют, то будут помилованы. Грехи им простят, люди смогут вернуться к обычной жизни. Хотя прежде они совершали преступления.

— Ага! Кажется, я понимаю тебя…

— Наконец-то. Будешь шестнадцатым. Это я смогу, уговорю министра.

— Неужели так можно? — усомнился чеченец. — А как было бы хорошо больше не прятаться… Трудно в горах, очень трудно. Мне сорок годов, а я уже старик.

— Помоги мне выполнить поручение, и Плеве все сделает. Ведь не в санаторию ты поедешь, а на войну. Сам понимаешь, тебя могут там убить.

— Я согласен! — эмоционально воскликнул Имадин. — Что для этого надо сделать?

— Для начала — перестать кричать. Не то нас услышат с дороги.

— А еще? — усмехнулся разбойник, понизив голос.

— Есть шайка, которая помогает грабителям «отмывать» деньги и доходные бумаги. Она где-то здесь, на Кавказе. Меняет «грязные» бумаги на «чистые».

— Слышал, — кивнул чеченец. — Они берут от пятнадцати до двадцати процентов, так?

— Да… Но…

— Это делают армяне, а подмешивают деньги в Тифлисском казначействе.

Лыков не поверил своим ушам:

— Армяне? В казначействе столицы края?

— Да.

— Откуда ты знаешь?

— Среди разбойников это давно известно. Плати и получай услугу.

— Но почему именно армяне?

— Там теперь все замешаны, а с чайканского[35] народа просто началось.

— Расскажи мне в подробностях.

Имадин удивился:

— Ты действительно не слышал об этом промысле? Он со всей России деньги собирает.

— Говори же!

— Тоже мне, а еще полковник. Началось с дашнаков. О том, что они обложили данью всех богатых армян, тоже не знаешь?

— Об этом слышал. Но какая тут связь?

— Сейчас объясню. Сначала отдельные фабриканты не хотели платить. И один, дело было в Шуше, дал им деньги, а номера купюр сообщил в полицию. А полиция поймала боевика, когда тот пришел в банк за разменом.

— Храбрец этот фабрикант.

— Был храбрец, — поправил сыщика разбойник. — Его тут же зарезали. Но дашнаки обожглись. Они стали думать, как не попасться, если уловка повторится. И наняли Козюлькина.

— Погоди, погоди. Действительный статский советник Козюлькин — губернский казначей. Ты о нем говоришь?

— О нем.

— Ну и ну… — поразился Алексей Николаевич. — Мы там все столицы прочесали, ничего не нашли. А здесь каждый голодранец знает, к кому идти, чтобы добычу «отстирать».

— Видишь, как полезно иметь друзей среди разбойников! — рассмеялся Имадин.

— Продолжай, пожалуйста.

— Так вот, Козюлькин начал помогать дашнакам. За процент, разумеется. И подумал, или кто его подучил, что такая услуга нужна многим. В первую очередь ворам и разбойникам. А еще тем, кто против царя. Как их? Революционерам.

— Тем же дашнакам.

— Не только, — возразил чеченец. — Есть еще поляки. У армян имеется партия «Гнчак», у нее свои боевики, которым нужны средства. Эсеры — так их зовут? — также пользуются казначейством. Большевики какие-то, этих я вообще не знаю, кто они, но туда же в очередь. У них есть армянин по кличке Камо, он хуже любого абрека. Этот Камо шляется на Александровскую улицу, как к себе домой.

— Александровскую улицу? — не понял сыщик.

— Ну, там в одном доме и казенная палата, и губернское казначейство. Я и сам туда ходил.

— Ты? Зачем?

— Надо было разменять три сторублевые бумажки, из добычи.

— И тебе разменяли?

— В тот раз побоялись, отослали в банкирскую контору Цовьянова, что на Сионской улице.

— И что Цовьянов?

— По их записке поменял. Двадцать процентов взял, собака!

— Стало быть, помимо самого казначейства, в «большой постирочной» участвуют еще и банки, и банкирские конторы?

— Где-где?

— Мы в полиции назвали это предприятие «большая постирочная», в том смысле, что там отмывают «грязные» деньги, — пояснил приятелю Алексей Николаевич.

— А-а… Да, там сейчас много народу кормится. Контора Читахова тоже в деле. Другие разбойники говорили мне, что и банк Тифлисского городского кредитного общества. Но сам я им не пользовался.

— Другие разбойники… Имадин! Вот чем ты можешь мне помочь. Мне и закону. Тебе расскажут то, что никогда не сообщат полиции. Ты же один из них.

— Предлагаешь мне стать доносчиком?

— А как иначе ты собираешься получить прощение от властей?

Чеченец замялся:

— Эх… А нельзя иначе? Доносчик — дурное занятие. Хуже ничего нет.

— Хорошо. Расскажи все, что знаешь. Фамилии, имена, кто пользуется услугами казначейства. Кто в самом казначействе заправляет кроме Козюлькина.

— Да я знаю мало.

— Сыпь все, что есть.

— Я имел дело с кассиром первого разряда Баграм-беком Макинским. Но он мелкая сошка для таких, как я, разбойников-одиночек. Крупные клиенты ходят повыше. Самые крупные — прямиком к Козюлькину.

— А кого ты называешь крупными?

— Того же Елизбара Чолокова.

— Динда-Пето?

— Ага. Он кочи, атаман большой шайки, у него бывает крупная добыча. Еще Зелимхан, Дали-Али, Юсуф, Абдурашид Тепкучев, Улухан. Все серьезные абреки идут в Тифлисское казначейство.

— А Трембель ничего не обнаружил! — в сердцах вскричал Алексей Николаевич.

— Кто такой Трембель? — заинтересовался чеченец.

— Начальник особого отдела по полицейской части канцелярии главноначальствующего. Старший над всей кавказской полицией.

Имадин пожал плечами:

— Полиция всегда все узнает последней. Впрочем, у этой, как ты ее назвал, «большой постирочной» высокие покровители. Иначе ее давно бы уже закрыли. Может быть, твой Трембель поэтому ничего не обнаружил?

— Может быть. Я как-то раньше об этом не задумывался… Действительно, множество людей знают об этой возможности, пользуются ею. Ты, извини, не первый головорез на Кавказе…

— Не первый, хвала Аллаху, — поддакнул Имадин.

— …а сам ходил туда разменивать купюры. Но власти ничего не замечают уже много лет. Бывает ли такое?

— На Кавказе и не такое бывает, — осадил друга разбойник. — Русская администрация никогда не знала, как на самом деле живут местные.

— Так, — вздохнул коллежский советник, — кое-что стало яснее. Значит, началось с армян, а теперь там весь интернационал столуется?

— Кто-кто? Слушай, говори понятно!

— Ну, жулики разных национальностей. Ты сказал, есть даже поляки?

— Да, из Варшавы приезжают фартовые. В Тифлисе земляки помогают им выйти на нужных людей. И не только фартовые, но еще… как их? Террористы. Правильно я сказал?

— Правильно. Имадин, вот что я думаю: твои слова к делу не пришьешь. Максимум, кого я могу арестовать, — это кассира первого разряда. И того затем отпустят, потому что показаний одного свидетеля, да еще и опороченного, мало. А требуется взять головку. С ней имеет дело Динда-Пето. Помоги мне его арестовать, и я тут же обращусь к министру. Чтобы тебя послали на войну.

Алибеков ответил без раздумий:

— Этого негодяя мне не жалко. Но как мы его арестуем?

— Ты придешь сегодня ночью к Солтан-оглы и скажешь, что выполнил заказ. В доказательство предъявишь мою лошадь с переметными сумами и винтовку.

— Он захочет увидеть труп.

— Скажешь, что бросил его в горную расщелину.

— Хм. Это можно. Вот лошадь, вот оружие русского. Как иначе они могли ко мне попасть? Это можно. А что дальше?

— Солтан-оглы даст тебе пятьсот рублей?

— Нет, конечно. Откуда у него такие деньги?

— Вот! — повеселел сыщик. — Ты заявишь ему, что хочешь получить оплату быстро.

— Понял, — хлопнул в ладоши Имадин. — И потребую сообщить, где сейчас Динда, чтобы я взыскал с него долг. Правильно?

— Молодец. У меня с этим подонком, если желаешь знать, теперь личные счеты.

— Расскажи, — потребовал чеченец.

— Ты слышал об убийстве поручика-грузина на Кахетинском шоссе три дня назад?

— Слышал. Солтан-оглы говорил, он был в той шайке.

— Вот как! Знаешь, я тоже там был. Рядом с офицером, в одном фаэтоне.

— Я это уже понял, — сказал Имадин. — Фолат сказал, что полицейских было двое. И одного, русского, велели не трогать, только напугать. А потом что-то изменилось, и этого второго тоже приказали убить. Для чего и наняли меня.

— И они знали, когда я поеду по тропе, так?

— Так. А ты оказался хитрее.

Алексей Николаевич был обескуражен. В тот раз его велели напугать, но не убивать! Это была не просто засада на кровника, с которым абрек решил свести счеты. Кто-то хотел помешать аресту Багдасарова. Полицейских, поехавших за ним, остановили на полпути в Гомборы. Динда-Пето отомстил храброму поручику, а заодно не дал задержать агента «большой постирочной». Пока Лыков вытирал сопли, штабс-капитана прикончили, замаскировав убийство под обычное ограбление. Несчастный денщик удачно подвернулся, и сейчас лежит где-нибудь на леднике высоко в горах. Да, Имадин прав: у «постирочной» есть влиятельные покровители. Они всё знали о планах сыщика. Сначала решили не трогать чиновника, прибывшего по личному распоряжению министра. Застращаем, ниточку оборвем, авось он сам с перепугу сбежит обратно в столицу. Однако Лыков не сбежал и собирался продолжить дознание. И тогда они наняли разбойника, чтобы застрелить коллежского советника. Тот как раз направился в горы в одиночку, на верную погибель. Ну, попал под выстрел — иначе и быть не могло… Никакой Плеве не подкопается. Все хором уговаривали дурака отказаться от авантюры. Но он не смог побороть амбицию. Похоже на Лыкова? Похоже. А дознание? Скорее всего, начальству станет не до него. Потом, когда-нибудь, поручат другому сыщику… За это время мошенники наедятся досыта и закроют лавочку.

Итак, покровители. Кто знал о задании Абазадзе и Лыкова? Множество людей. А о поездке сыщика ночью в горы? Тоже немало. Кто-то из них работает на «постирочную». Надо взять Динда-Пето и допросить. Душу вынуть, но получить имена. И уже потом пристрелить при попытке к бегству. Отомстить за поручика.

— Слушай, Имадин. У меня на глазах убили Арчила Абазадзе. Молодого храброго человека, моего товарища-полицейского. А я смотрел и молчал. Испугался.

— И ты не вступился?

— Нет. Их было девять человек, стволы смотрели прямо в грудь.

— Понимаю… Хорошо, что ты уцелел. Что толку от бессмысленной смерти?

— Все твердят одно и то же. Что толку, что толку… Толк в том, что нельзя быть трусом, смотреть, как убивают человека, и пальцем не пошевелить. А теперь оказывается, что все еще хуже. Это был спектакль, фарс. Никто и не думал меня убивать, пока я дрожал от страха.

— Зато потом они послали меня. Значит, ты сделался опасен?

— После того, как решил не спускать, — да. Теперь я тем более опасен, потому что отыскался ты, мой старый друг. Человек из одной с ними среды, разбойник с пятнадцатилетней выслугой. Извини, но надо решиться. Ты мои глаза и уши в этом зверинце. Или нет? Все еще не хочешь быть доносчиком?

Имадин долго смотрел на сыщика, потом вздохнул:

— Много лет назад ты спас меня и сестру из лап Бардадыма. Рисковал жизнью ради нас. Помог уехать в Америку. И как я тебя за это отблагодарил? Устроил засаду и хотел застрелить. Только твоя опытность спасла меня от страшного греха. Конечно, я помогу тебе.

— Вот и хорошо! Тогда начнем мстить. И за мой страх, и за поручика Абазадзе, и вообще за всех жертв этих сволочей. Пора раздавить змеюшник.

— Я отправляюсь к Солтан-оглы? С твоим конем и оружием?

— Смотри, не выдай себя чем-нибудь. Например, излишним любопытством. Если он откажется сразу сказать, где абрек, не настаивай. Схитри. Мол, я буду ждать там-то и там-то, пусть пришлет человека с деньгами. Они очень нужны, для доктора в Баку…

— Не бойся, я для них свой. Никто же не знает, что Имадин Алибеков и Алексей Лыков с давних пор друзья.

— Когда ты вернешься?

Чеченец прикинул:

— В дом к Фолату я могу явиться только ночью. И вскоре уйду — либо с адресом Динда-Пето, либо без.

— В любом случае уходи оттуда побыстрее.

— К утру вернусь. Сиди в башне, никуда не ходи, костер не жги… Впрочем, чему я могу тебя научить? Сам все знаешь. С той стороны есть ручей, от жажды не умрешь. Лаваш я тебе дам. И возьми из вещей набади[36] , ночью пригодится.

— Не бойся, я тут пока отдохну. Место тихое и труднодоступное — кто сюда полезет? Ну, ступай.

Имадин спустился вниз, к реке. Осмотрелся: тропа пуста. Он выстрелил на воздух, чтобы в округе услыхали, и посидел чуток в тени. Затем сел на своего коня, а Лалу привязал к луке седла. Лыков наблюдал за другом сверху. Когда тот скрылся за деревьями, сыщик спрятался в башне и прилег на бурку. Он ехал всю ночь и очень устал.

Алексей Николаевич проспал полдня, не выпуская нагана из рук. Слух старого пластуна был настороже. Он дважды просыпался: сначала от криков на дороге, потом от горной козы, забредшей на вершину. До захода солнца никто больше не потревожил его. Вода и лаваш подкрепили силы, а бурка защитила от ночного холода.

Утром, когда темнота сменилась белесым туманом, появился Имадин.

— Ну как, не замерз? Я принес немного чачи — согрейся.

— Скажи лучше, что узнал? — нетерпеливо потребовал сыщик.

— Солтан-оглы поверил. А чего бы не поверить?

— И что?

— Когда я потребовал денег, он сразу отослал меня к Динда-Пето. Сказал, что тот поехал в Закаталы. Пересидит в горах, пока не утихнет шум.

— Отлично! А где? Он ведь родом из Белокан.

— Нет, в Белоканах опасно. Если будут его искать, то именно там. Фолат сказал, что абрек спрячется у кунака в селении Кахи. Кунака зовут Измаил Борев.

— Молодец, Имадин! То, что требовалось. Спасибо тебе. Если не хочешь или боишься, я поеду в Закаталы один.

Чеченец фыркнул:

— Вот глупость сказал. Как так один? Теперь мы вместе. Пока я не отправлюсь на войну.

— Еще раз спасибо. Теперь давай свою чачу, а то зуб на зуб не попадает. Винтовку с вещами верни по-хорошему! Ишь, разбойничьи привычки… А еще расскажи, как попасть в Закаталы. Жаль, абрек отобрал у меня документы. Придется доказывать свою личность по телеграфу.

— Зачем? — поинтересовался Имадин.

— Ну как же? Мы явимся к начальнику округа. Два незнакомца, смахивающие на бандитов… Я потребую содействия в аресте Динда-Пето, а начальник спросит: ты сам-то кто такой?

— Ну тогда держи, — усмехнулся чеченец и протянул сыщику его полицейский билет.

— Вот это здорово! Откуда он у тебя?

— Старый Фолат дал. На, говорит. Пусть все вещи дохлого уруса будут в одних руках. Я и взял. Только часы твои он оставил себе.

— Вот скотина, — расстроился сыщик. — Они у меня золотые, с гербом. Подарок царя за то, что я охранял его на коронации. Доберусь я когда-нибудь до этого оглы! Вот закончу дела, приду и скажу: отдавай мои часы.

Уцелел и открытый лист за подписью Плеве, дававший сыщику большие полномочия.

— День подарков! Теперь нам ничто не мешает выступать. Поедем или хочешь передохнуть?

— Передохнем и обсудим, — рассудительно ответил Имадин. — Я принес баранины, сейчас разожжем костер и поедим горячего. И ослабим лошадям подпруги.

— Нас же увидят!

— Увидят дым, да. Но все уже знают, что разбойник Имадин убил уруса и встал лагерем на этой горе. Жители разбегутся, никто сюда не придет. Даже движение по дороге остановится до полудня. Мы перекусим и уйдем в аварские горы. В Закаталы лучше спуститься со стороны Дагестана.

• 7 •
Закаталы

Друзья скитались по горам три дня. За это время Лыков убедился, какого незаменимого спутника подкинула ему судьба. Имадин знал всех, и все знали его. Или как минимум слышали о нем. У разбойника среди туземцев особенная репутация. Он окружен ореолом геройства. На Кавказе разбой считается не преступлением, а уважаемым ремеслом. Молодые мечтают стать головорезами. Убийство — настолько заурядное событие, что ни у кого не вызывает осуждения.

Сразу возник вопрос: что за русский состоит при Алибекове? Имадин говорил всем, что это дезертир из запасных, которого призвали на войну с японцами, а он ударился в бега. Таких стало много, и легенда никого не удивляла.

Чеченец выбирал для ночлега лишь те жилища, где ему гарантировали укрытие. В каждом ауле, как уяснил Лыков, было несколько таких домов. Существовала целая сеть притонов, которые передавали беглых друг другу по цепочке. Если у человека не было денег, его все равно прятали, только в долг. Обязательства соблюдались строже, чем в высшем обществе по карточной игре. Это был не долг чести, а долг жизни. Разок не вернул — и тебе откажут в приюте. Поэтому разбойники, разжившись, первым делом гасили задолженность. Иногда бывало так: объедет бандит после удачного грабежа всех своих кредиторов — и опять сидит без копейки. Его снова кормят. Часто дают подработать: напасть с местными на почту, угнать овец у соседей… Потом он перейдет к тем же соседям и украдет лошадей у своих вчерашних укрывателей. И это никого не смущает.

Лыков подмечал вещи, которые никогда не увидит русский чиновник. Так, в любой сакле имелась винтовка. Закон это запрещал, но горцы не могли без оружия, слишком опасна была жизнь вокруг. В каждом ауле имелась своя банда, и ее главарь был весьма уважаемый человек. Ему полагалось нанести визит, сообщить новости, сделать скромный подарок. В ответ приезжий тоже узнавал что-то интересное. В горах не было газет, и их заменяли кочующие разбойники.

На четвертый день Имадин с Алексеем Николаевичем прибыли в Закаталы. Они заранее разделились. Чеченец укрылся в туземной слободке под городом. А Лыков поехал сразу в крепость. Ему пора было воскреснуть из мертвых. В Тифлисе, как он полагал, его уже похоронили. Кое-кому сильно не понравится, если он вдруг оживет…

Алексей Николаевич поднимался в крепость по узкой дороге, с двух сторон обсаженной вековыми на вид чинарами. Экая распущенность! Нападавшие могли расстреливать из засады всех, кто решит выйти наружу. Давно, видать, здесь не воевали.

Крепость на вершине горы оказалась значительной по размерам. В воротах стоял часовой, он не обратил на всадника в туземном костюме никакого внимания. Внутри все выглядело привычно для опытного глаза Лыкова. Он много раз бывал в подобных укреплениях. Посредине имелся плац, вокруг него по периметру — управление начальника округа, комендатура с гауптвахтой, казарма, конюшни, почтово-телеграфная контора, несколько домиков для офицеров и чиновников, баня, казначейство и крохотный скверик, в котором, к удивлению гостя, обнаружился памятник. Подъехав, сыщик прочел надпись. Это оказался памятник генералу Гулякову — покорителю мятежных земель джарских лезгин.

Осмотревшись, приезжий заметил и другие особенности. Двор крепости был выложен плитами. В углу, вокруг церкви, находился погост с добротными крестами на офицерских могилах и с покосившимися — на солдатских. И сразу две тюрьмы, одна деревянная, другая каменная. Зачем им столько?

Алексей Николаевич беспрепятственно залез на стену и осмотрелся. Красота снаружи поразила его. На Кавказе виды один лучше другого, но тут было что-то особенное. Лес подступал прямо к укреплениям. Гигантские сосны окружали окаймленное стенами плато, словно морские волны остров. Чуть ниже виднелись три сотни домов типичной туземной архитектуры. Это и был город Закаталы, выросший из крепостного форштадта.

Лыков как старый кавказец знал кровавую историю крепости. Русские появились тут в 1803 году. А спустя шесть десятилетий, в 1863-м, в округе вспыхнуло восстание. Его поднял Хаджи-Муртуз, и начал удачно. Половина гарнизона вышла на сенокос, не взяв с собой оружия. Джарцы внезапно напали на русских и всех убили. А потом двинулись к почти беззащитной крепости. Но один мулла, сохранивший верность правительству, сел на коня и предупредил русских. В последний момент солдаты успели разобрать винтовки и прибежать на стены… Штурм был отбит. Несколько недель ослабленный гарнизон выдерживал осаду и в итоге все же отстоял Закаталы.

Налюбовавшись пейзажем, сыщик спустился вниз и направился в храм. По-прежнему никто вокруг не обращал внимания на горца с револьвером и кинжалом на поясе, и на то, что он шлялся по укреплению.

Ну и чудеса… Батюшка удивился появлению в церкви туземца. Но тот попросил благословения на чистом русском языке. Помолившись, Лыков двинулся к окружной канцелярии.

У входа часовой попытался преградить ему путь. Сыщик скользнул по солдатику начальственным взглядом и бросил, не останавливаясь:

— К полковнику.

В большой комнате сидел и скучал одинокий канцелярист. Гость протянул ему полицейский билет и сказал:

— Секретный разговор к начальнику округа.

Чинуша увидел страшные слова «Департамент полиции» и опрометью бросился в кабинет. Оттуда быстро вышел пожилой полковник в белом летнем кителе с Владимирским крестом.

— Кто вы и что вам угодно?

— Я бы предпочел сообщить об этом при закрытых дверях.

Они вошли внутрь, и там уже сыщик представился.

— Позвольте, — удивился начальник округа, — вас же убили третьего дня. Я читал об этом в телеграмме генерала Фрезе. Вернее, что вы пропали без вести, но ясно, что убиты.

— Так было нужно в интересах дознания, — пояснил гость. — Как видите, я жив-здоров. Мне необходима ваша помощь. С кем имею честь?

— Полковник Павлов Андрей Павлович.

Лыков протянул ему открытый лист. Павлов прочитал и сразу подтянулся.

— Все силы округа в вашем распоряжении, господин коллежский советник.

— Алексей Николаевич, с вашего дозволения. Все, что я сообщу, носит крайне секретный характер.

— Понимаю.

— По личному распоряжению министра внутренних дел я дознаю случаи разбойных нападений с захватом крупных сумм. Их на Кавказе что-то особенно много. Деньги эти, даже будучи записанными по номерам и сериям, не помогают схватить преступников при предъявлении. Кто-то ловко разменивает их, минуя банки.

— Ого… По-ни-маю… — протянул полковник.

— Одним из таких преступников является уроженец Закатальского округа Елизбар Чолоков, абрек, известный под кличкой Динда-Пето.

— Есть такой негодяй, — подтвердил начальник округа. — Мы ловим его, но безуспешно. Пока. Когда-нибудь попадется, конечно.

— Где он сейчас?

Павлов развел руками:

— Никто не знает. Осведомление в Закаталах невозможно. Горцы не выдадут своего.

— Динда-Пето сейчас здесь. В селении Кахи.

— Неужели! Может, вы и дом назовете?

— Назову. Он прячется у кунака Измаила Борева.

Полковник вскочил в волнении:

— Ах они, негодяи! Два сапога пара! Этот Борев — контрабандист. Но чтобы прятать абрека… Вы хотите, чтобы я арестовал Чолокова?

— Я сам его арестую. При вашей поддержке, разумеется.

— Давайте я приглашу старшего помощника. Он занимается такими делами… Под моим руководством.

Явился молодой стройный грузин, чем-то похожий на покойного Абазадзе.

— Позвольте представиться: старший помощник начальника Закатальского округа капитан Гвелисиани Александр Николаевич.

Лыков стал объяснять ему задачу и понял, что тот понимает все с полуслова. Коллежский советник с капитаном быстро договорились. Павлов сидел рядом и важно поддакивал. Потом спросил:

— Не вызвать ли князя Вачнадзе?

Гвелисиани пояснил питерцу:

— Это начальник Кахского участка. По регламенту, он должен руководить арестом. Но лучше поручите мне.

— Поручаю, — не моргнув и глазом, ответил сыщик.

Капитан сразу повеселел и ответил начальнику:

— Князя мы известим в нужное время.

— А…

— В его канцелярии много лишних ушей.

Полковник хотел выдать очередное «понимаю», но передумал.

— Если кого и звать, то штабс-ротмистра Хан-Елисуйского, — продолжил капитан.

— Хана? — удивился Лыков. — Зачем нам здесь туземная титулованная особа?

Гвелисиани начал объяснять:

— Закатальский округ труднодоступный. Его потому и создали…

— Почему «потому»? — встревожился полковник Павлов.

— Ввиду неудобства управления.

— А-а…

— Так вот, — продолжил капитан, — местоположение округа диктует его специфику. Он расположен как бы в углу, у южной подошвы Главного Кавказского хребта. С северо-востока нас запирает Дагестанская область с ее высотами. С юго-востока — река Алазань. С запада — Тифлисская губерния. Округ состоит из трех полос, и в каждой свой собственный климат. Север горный, середина почти ровная, болотистая, а на юге безводная малонаселенная местность, которая годится лишь для выпаса скота. Девяносто три процента жителей округа исповедуют ислам. По большей части это джарцы и ингилойцы, то есть омусульманившиеся грузины. — Гвелисиани скривился и продолжил: — Костяк населения составляют так называемые джарские лезгины, или джарцы. Эта народность появилась от смешения трех рас: грузинской, лезгинской и татарской. Смесь получилась крайне неудачной. Как часто бывает у метисов, они взяли от народов-праотцев лишь их дурные качества, откинув хорошие. Вышло самое разбойное племя на всем Кавказе… Прошу вас не путать, Алексей Николаевич, джарских лезгин с благородным племенем лезгин аварских. Ничего общего! — Он перевел дух и продолжил: — Для чего я все это вам говорю? Чтобы вы понимали, как тут живет русская власть. А живет она на лезвии кинжала. Так вот, на западном склоне Дагестанского хребта расположено особое Елисуйское ханство. Его бывшие владетели давно поступили на коронную службу. Правда, среди них были перебежчики к Шамилю, но теперь они являются нашей опорой в округе. Джарцы с ними считаются больше, чем с русскими.

— Вы хотите привлечь елисуйцев к аресту абрека?

— Нет, к его выдворению из округа. Вы же повезете его в Тифлис, так?

— А что, армия с этим разве не справится? — удивился Лыков. — Сейчас не времена Шамиля. На календаре тысяча девятьсот четвертый год. И ханы ваши — уже анахронизм.

Капитан нахмурился:

— Вы сейчас, господин коллежский советник, рассуждаете как приезжий, не знающий местных особенностей. У вас, конечно, открытый лист…

— Расскажите про Динда-Пето, — перебил его сыщик. — У него есть тут сторонники?

— И немало! Он личность популярная в Закаталах. Поэтому я и предлагаю, чтобы туземца конвоировали туземцы. Так будет спокойнее.

— Теперь я вас понял. Но для этого абрека надо сначала арестовать. А ведь он далеко отсюда.

— Да, Кахи в тридцати верстах.

— Там достаточно полицейской силы для ареста?

— Нет, что вы. Начальник участка да при нем три стражника. Борев с Чолоковым раскидают их, как котят…

— Значит, надо подъехать нам с казаками. Сколько сабель возьмем?

Грузин ухмыльнулся:

— Зачем казаки? Одного негодяя вам, второго мне. Чем меньше людей, тем лучше. А то пойдут слухи, Динда и улизнет.

Полковник возмутился:

— Что еще за авантюризм, Александр Николаевич? Вы всегда были храбрый, это общеизвестно. Но идти на Динда-Пето один на один…

— А я согласен с капитаном, — категорично заявил Лыков. — Он прав: чем меньше в операции участвует народу, тем меньше риск, что разболтают. Только нас будет не двое, это действительно перебор. Возьмем еще третьего.

— Кого? — сразу насторожился старший помощник.

— Имадина Алибекова. Слышали про такого?

— Разбойник? Я ловил его в прошлом году в Тушетии. Не поймал — ловкий малый. Этот головорез поедет с нами? Каким образом?

— Я знаю Алибекова двадцать лет. Познакомились в Забайкалье, вместе воевали там с варнаками. И вот теперь он разбойник… Я ручаюсь за него, господа. Он помогает полиции, в частности, именно Алибеков выяснил местопребывание Динда-Пето. И готов содействовать нам в его аресте. Ловкий малый не помешает в таком деле, Александр Николаевич?

Капитан был обескуражен.

— Разбойник — и с нами заодно? Предательство дурно пахнет.

— Алибеков давно мечтал вернуться к мирной жизни. Он стареет, нуждается в лечении, хочет покинуть горы. А его знания абречества изнутри весьма нам на руку.

— Но как преступник, да еще с таким прошлым, вернется к мирной жизни? — возразил начальник округа. — Вы обещали ему невозможное, это нечестно.

Закатальские бюрократы начали нравиться сыщику. Он рассказал им свой план, как помочь чеченцу. И добавил:

— Я беру его с собой на операцию. Под мою ответственность.

— Ну, ежели так… — развели руками офицеры.

— А ваше предложение, Александр Николаевич, насчет привлечения елисуйцев я вовсе не отвергаю. Но мы обсудим это потом. Сегодня ночью предлагаю навестить Елизбара Чолокова. И доставить его с кунаком в крепость. Там я проведу первый допрос. Иногда, обескураженные неожиданным арестом, преступники делаются разговорчивыми.

— Не тот случай, Алексей Николаевич, — возразил Павлов. — Динда-Пето прожженный.

— Да уж, сволочь первый сорт, хоть ставь на него синий штамп[37] , — поддержал начальника его помощник.

— Есть один аргумент, — поделился с хозяевами гость. — Чолоков застрелил полицейского поручика у меня на глазах. Поскольку Тифлисская губерния уже два года как на положении усиленной охраны, абрека ждет военный суд. Если расскажет, что интересует нас с министром Плеве, может быть, тот выхлопочет ему у государя пожизненную каторгу. А не расскажет — повесим.

— Да, это сильный аргумент, — согласился Павлов. — Вот только на каторге абреки долго не живут. Или гибнут от дурной пищи и тяжелого климата, или сбегают. Нам в горах Динда-Пето не нужен. Пусть лучше сдохнет. Эшафот вернее.

На этом разговоры закончились и началась подготовка к опасному задержанию. Чолоков убил много людей, власти уже сбились со счету. Терять ему было нечего. В том числе и поэтому Алексей Николаевич не хотел привлекать посторонних. Казаки, конечно, по приказу головы под пули подставят… И их жалко. У сыщика же имелся свой интерес, он шел на заряды сознательно. Имадин тоже никого не боялся — ему надо было зарабатывать прощение. А капитан Гвелисиани, похоже, родная душа с поручиком Абазадзе. Из этих соображений питерец сообщил Александру Николаевичу, что произошло на Кахетинском шоссе. Храбрый грузин свел брови и ничего не сказал. Но задумался.

Вдвоем они спустились на форштадт. Там было полдюжины магазинов, стояли мечеть и армянская церковь. Рынок уже закрывался, народ расходился по домам. В глазах рябило от татарских папах. Лишь иногда в толпе мелькали русские и армяне, их было издалека видно по фуражкам.

— Однако у вас тут халифат, — поразился сыщик.

— Я же сказал: девяносто три процента. В городе меньше, а в деревнях только мусульмане. Так что арест единоверца им не понравится.

— Какая вера у абрека?! — возмутился Алексей Николаевич. — Он уж и дорогу в мечеть забыл. Перед любым богом виноват, даже перед Аллахом.

— Все равно Динда-Пето им свой, а мы нет, — возразил капитан.

— Но не всякий же мусульманин поддерживает абречество.

— Не всякий.

Для Гвелисиани это была, видимо, важная тема. Он остановился и придержал сыщика за рукав.

— Я много об этом думаю. Ислам — великая религия, спору нет. А религия может стать великой лишь тогда, когда она гуманна. Так или не так?

— Вроде бы так, — ответил Лыков, но неуверенно.

— Но если это так, почему только ислам дает фанатиков?

— Не только он. Я знаю очень культурных и интеллигентных иноверцев. И знаю православных фанатиков самого дурного пошиба.

— Фанатики есть и у нас, — раздраженно подтвердил грузин. — Но они не кидаются на людей другой веры с ножом. А магометане кидаются.

— Армяне тоже балуются террором, — возразил Лыков. — И поляки с латышами и финнами.

— Это другое, это национальный вопрос, — не согласился капитан. — А мы говорим о религии. Поляки-католики режут русских за то, что те православные?

— Нет.

— А мусульманские фанатики режут. Вон что с несчастными армянами турки выделывают. А курды? Я скажу больше: скоро эта дрянь заведется и в России. В Закаталах в том числе.

— Для мирного магометанина крайности тоже неприемлемы, — упрямо продолжил спор сыщик. — Коран не поощряет кровопролития. Извращенные толкователи великой книги находят в ней то, чего там нет. А вы обвиняете религию целиком.

— А почему в нашем с вами Евангелии этого никто не находит?

Они так и не договорили, потому что пришли к убежищу Имадина. Тот скрывался у ингилойца, который держал духан на форштадте. Капитан и коллежский советник зашли внутрь. Мусульманские духаны отличаются от грузинских. Там так же чисто и вкусно, провизия всегда свежая, но нет вина. Выпив по чашке кофе, офицер и сыщик попрощались друг с другом. Капитан ушел, а сыщик остался. И через минуту уже беседовал с другом-чеченцем.

— Мы обо всем договорились, — сообщил он. — Сегодня ночью берем Динда-Пето. Втроем: мы с тобой и вот этот капитан. Он сказал, что ловил тебя в прошлом году в Тушетии.

— Гвелисиани? — обрадовался Имадин. — Он порядочный человек. Только немножко самонадеянный: думает, что самый умный. Я завел его в ущелье и там оставил. Сутки капитан оттуда выбирался, ха-ха!

— Никого там не подстрелил?

— Ты что? — возмутился чеченец. — Говорил же, что не пролил крови честных людей. Мы побегали немного туда-сюда, я над ними посмеялся и ушел.

— Для капитана ты разбойник, понимаешь?

— Так я для всех разбойник. Еще никто не знает, что ты меня… — чеченец замялся.

— Завербовал, — подсказал Лыков.

— Нет, это нехорошее слово. Ты меня переубедил, вот.

— Пусть так. Гвелисиани еще долго будет относиться к тебе настороженно. Причем не только он.

— Понимаю. Людям не нравится, когда кто-то меняет веру. Это как предательство. А теперь я должен буду выдать своих пусть не товарищей — они никогда ими не были — но тех, с кем делил чурек у костра. Больше скажу: когда станет известно, что я перешел на твою сторону, мне лучше будет уехать с Кавказа.

— Вот к докторам и поедешь.

— Сначала на войну.

Они посидели еще какое-то время. Имадин нервничал, отвечал односложно, долго смотрел в одну точку. Переживал. Сегодня ночью чеченец должен перейти Рубикон. Помочь полиции схватить абрека. Обратной дороги уже не будет — на Кавказе за такое убивают. Да, Лыков ему друг и всегда поможет. Но жить Имадину придется в обществе, среди других людей. На нем будет клеймо предателя. Он станет изгоем и у таких, как Динда-Пето, и у таких, как Гвелисиани. Это тяжелый крест.

В полночь из Закатал на юго-восток выехали три всадника. Помощник начальника округа тоже оделся в горский костюм. Черные тени быстро летели по дороге. На мосту через Талачай их окликнул караул. Капитан что-то сказал вполголоса, и их пропустили.

По ночам на кавказских дорогах пусто. Не ездит почта, не ползут обозы, путники стараются сидеть по домам. Если стучат копыта, то это почти наверняка разбойники. Заслышав шум, все живое убирается в сторону. Вот и теперь три человека ехали рысью и никого не встречали.

Через несколько часов показались плоские крыши Кахи. Тут на мосту через Курмухчай всадников тоже встретил караул. На этот раз чеченец сказал одну короткую фразу, и гостей впустили в селение.

— Где сакля Борева? — шепотом спросил Лыков у товарища.

— В том конце.

Троица разделилась. Имадин ехал первым, не скрываясь. Двое других, таясь, следовали за ним на расстоянии в сто саженей. Чеченец уверенно выбирал дорогу. Вот он остановился, слез с коня. Сразу залаяли собаки.

— Проклятье, — скрипнул зубами капитан. — Про собак мы не подумали. Как будем подбираться?

— Подберемся… — безмятежно ответил питерец.

Стукнула дверь, раздались приглушенные голоса, и гость исчез в доме.

Полицейские выжидали, и не зря. Вскоре на улицу вышел туземец и долго стоял, прислушиваясь. Потом скрылся внутри.

— Идем, — бросил сыщик и уверенно направился к сакле. Гвелисиани шел рядом. Он на ходу вынул из кобуры револьвер. Покосился на Лыкова — тот шел с пустыми руками. Грузин поколебался и тоже убрал оружие.

Алексей Николаевич уже завелся. Вот-вот он встретится с негодяем, который убил Абазадзе. Вот-вот он с ним поквитается. Еще немного… Собаки пришипились, словно поняли, что не их час. Сыщик подошел к двери, сильно пнул ее ногой. Дверь полетела на пол. Лыков ворвался внутрь, увидел, как кто-то шарит по стене — там на крючках висело оружие. Он двинул в голову, не разбираясь, и повернулся ко второму. Динда-Пето! Абрек стоял посреди комнаты, опешивши, и крутил головой. Наконец спохватился и тоже метнулся к винтовке. Но Имадин сбоку ударил его по шее, и детина повалился навзничь. Пока он хрипел, чеченец ловко связал пленного.

Алексей Николаевич нагнулся ко второму противнику. Измаилу Бореву сильно досталось: он был без сознания. Схватка закончилась меньше чем за минуту.

Гвелисиани присвистнул:

— Ну вы даете! А я тогда зачем пришел?

Трое незваных гостей стали хозяйничать в кунацкой. Оружие сложили в один угол, связанных бандитов усадили в другой. Александр Николаевич занял шестиугольный туземный столик и принялся составлять опись вещей. В бедной сакле обнаружились дорогие меха, серебряная посуда, пачки банкнотов. Гвелисиани опознал «николаевскую» шинель с бобровым воротником. Ее недавно отобрали у графа Доливо-Добровольского-Евдокимова на дороге в Телави. Вот и еще одно преступление раскрыто.

Через час раздался топот копыт, и перед саклей спешилась целая кавалькада. Это явилось подкрепление из Закатал. Вновь прибывшие продолжили обыск в хлеву и в жилых комнатах, пошли за понятыми, начали складывать на арбу воровскую добычу. Сразу сделалось шумно. Сбежались соседи и молча смотрели на действия властей. Динда-Пето с кунаком вывели наружу. Абрек плюнул в сторону Имадина:

— Собака!

И тут же получил оплеуху от Лыкова. Такую, что полетел кубарем. Сыщик, казалось, только ждал повода. Он накинулся на пленника и начал жестоко избивать его. При этом приговаривал:

— Это за Арчила! А вот это за мое унижение. Теперь снова за Арчила!

Окровавленный, с выбитыми зубами и выдранной бородой, абрек только охал. Никто и не пытался остановить Лыкова. Наконец прибежал маленький грузин с погонами капитана и закричал:

— Что вы делаете?!

— Кто такой? — спросил у него сыщик, отпустив джарца.

— Я начальник Кахского участка князь Вачнадзе. А вы кто и по какому праву своевольничаете в моем участке?

К нему приблизился Гвелисиани и с насмешкой сказал:

— В вашем участке скрывался абрек Динда-Пето. Вот он, у вас перед глазами. Почему не сообщили? Почему не арестовали?

— Я… я не знал.

— Плохо! Вы не знали, и мы, благодаря вам, тоже. А вот коллежский советник Лыков приехал из Петербурга — и узнал. Как так?

— Лыков? Из Петербурга?

— Кстати, познакомьтесь. А сейчас помогите оформить все протоколы, а потом пишите рапорт.

— Какой еще рапорт?

— На имя начальника округа. В нем и объясните, почему вы позволили абреку разгуливать под вашей юрисдикцией.

Князь окончательно смешался и отошел в сторону. А сыщик сказал капитану:

— Теперь нас много, можно ехать в Закаталы. Трофеи пусть не спеша соберут, опишут и доставят позже.

— Согласен, батоно.

Группа всадников триумфально вернулась в крепость. Сам полковник Павлов выбежал на плац встретить храбрецов. Алексей Николаевич представил ему Имадина и сообщил, что тот лично схватил главного преступника. Гвелисиани подтвердил это. В результате чеченцу выделили место в гостевом домике, в одной комнате с Лыковым, и поставили его на довольствие. Начальник округа хотел сразу же телеграфировать в столицу края о крупном успехе. Но Лыков заявил:

— Сначала я допрошу Чолокова.

Обоих арестантов посадили в новый корпус тюрьмы, причем порознь. Коллежский советник не спеша отобедал, вздремнул часок и отправился на допрос.

Динда-Пето глядел на него волком. Сыщик не обратил на это внимания. Он сел напротив абрека, вынул из кобуры наган и положил на стол.

— Поговорим?

— С-собака…

— Ты, дурак, повторяешь одно и то же. Как заевшая граммофонная пластинка.

— Шакал! Ослиный сын!

Сильный удар сбил пленника со стула. Динда-Пето с трудом поднялся: и хотя смотрел на Лыкова с той же ненавистью, уже помалкивал.

— Тебе жить незачем. Будь моя воля, пристрелил бы прямо здесь, — сказал ему сыщик. — Хотя постой! Зачем откладывать? Воли моей вполне достаточно. Скажу, что ты напал на меня, а я защищался. Как думаешь, съедят?

Абрек смотрел озадаченно.

— Конечно, съедят. Потом, даже если и усомнятся, что с того? Ты известная сволочь, полицейского недавно убил. У меня на глазах. — Голос сыщика стал предельно жестким: — Никто мне слова не скажет. Даже одобрят. Потому зачем тебе жить? А?

— Я абрек, я никого не боюсь, — хрипло ответил Чолоков.

— Вот сейчас и проверим.

Лыков вытряхнул из нагана патроны, оставив в барабане только один.

— Ну, поиграем в рулетку? Буду крутить барабан до тех пор, пока не прострелю твою дурную башку. Хоть развлекусь. Или…

Головорез побледнел, но по-прежнему молчал.

— Или пока ты мне не скажешь, кто выдал нас с поручиком. Ну, дошло? Ведь кто-то выдал. Ты ждал нас на дороге, ты точно знал, когда мы поедем в Гомборы. — Он крутанул барабан.

Пленник застыл, не сводя глаз с револьвера. Лыков приставил ствол к его лбу и добавил:

— А когда я один поехал в горы, ты тоже знал. Послал убийцу. Ну, решайся. Раз… два… три!

Динда-Пето сжался в комок и закрыл глаза. Выждав секунду, сыщик спустил курок. Раздался щелчок, но выстрела не последовало.

— Первый раз мимо, — констатировал питерец. — Повезло тебе, скотина. Посмотрим, когда твое везение кончится.

Он снова закрутил барабан. Тут абрек не выдержал и крикнул:

— Шмыткин!

— Что Шмыткин? Он тебя предупреждал оба раза?

— Да, он.

Лыков быстро сочинил протокол допроса и протянул Динда-Пето. Тот не глядя подписал.

— Ну, уже лучше. Шмыткин помогает разбойникам «отчищать» добычу?

— Да.

— А кто еще?

— Я не знаю, я простой абрек.

— Врешь! Козюлькин тоже в деле? Он главный?

— Не знаю никакого Козюлькина.

Коллежский советник осуждающе покачал головой и потянулся к револьверу.

— Безвуглый все знает, спроси Безвуглого! — взвизгнул кочи.

— Это еще кто?

— Первый в Тифлисе бандит. Он меня свел со Шмыткиным, он предложил и купоны поменять меченые.

Алексей Николаевич задумался. С одной стороны, есть результат: абрек начал давать показания. Правда, он пытался юлить. Его можно было сейчас дожать и выбить еще что-нибудь. Но с другой стороны, стоило ли перегибать палку? Допрос опытного преступника — целое искусство. Надо подготовиться, посмотреть захваченные в кунацкой улики, ловить на противоречиях. Понадобится помощник, чтобы вымотать арестанта. Сыщик понял главное: Динда-Пето боится смерти. И на этом его неминуемо удастся сломать. Притом делать это лучше в Тифлисе, поближе к агентам «большой постирочной», чтобы сразу производить аресты.

— Ладно, Елизбар. Будешь сотрудничать — тогда получишь шанс. Но учти, за убийство полицейского офицера тебе полагается виселица. Только чистосердечное признание и помощь в аресте сообщников могут тебя спасти. И то, если государь захочет.

Чолоков напрягся, не сводя с сыщика глаз.

— На государя влияет министр внутренних дел. Тот, кто послал меня сюда. Он ждет рапорта по завершении дознания и прислушается к моему мнению. Значит, Елизбар, твоя жизнь зависит главным образом от меня. Понимаешь?

— Угу…

— А ты очень меня разозлил, очень. Шанс твой крохотный.

— Они заставили убить кровника, заставили. Я не хотел.

— Кто заставил?

— Большие люди, — глухо сообщил абрек.

— Какие? Назови имена, должности.

— Я же говорю, не знаю. Простой абрек, кто мне скажет? Они давно уже используют Динда-Пето. И не только. Все разбойники в крае платят, чтобы их не поймали. Не будешь платить — стражники тебя убьют. Шмыткин сказал: если я не кончу того поручика, покровительство снимут.

— И что тогда?

— Тогда конец. Рано или поздно застрелят. Шмыткин приказал — я исполнил.

— Это полиция? Покровительство за деньги оказывает полиция?

— Полиция или кто еще — какая нам разница? Они не представляются. Мы видим лишь посредников в низких чинах. Но все очень строго. Плати десять процентов и делай, что хочешь. Однако так не везде. В Закатальском округе покровительства нет. В Горийском уезде тоже.

— А обмен меченых купонов?

— Там другие расценки. Пятнадцать процентов было, а теперь они повысили до двадцати. Любые бумаги и любые суммы.

— Почему повысили?

— Шмыткин сказал, стало труднее. В Петербурге пронюхали, послали сюда сыщика. Тебя, значит. Вот расценки и выросли.

Алексей Николаевич вернул пленника в камеру и пошел на телеграф. Там он отбил депешу: «Губернатору Свечину, сс Трембелю. Абрек Динда-Пето мною арестован. Завтра будет доставлен в Тифлис. Данной министром внутренних дел властью приказываю задержать помощника полицмейстера Шмыткина. Принять меры к его изоляции. Кс[38] Лыков».

После этого питерец навестил начальника округа. Тот читал протокол изъятия вещей у Борева.

— Однако награбили ребята, — сказал он, отодвигая бумагу. — Спасибо, Алексей Николаевич. Пришел, увидел, победил. Вот это я понимаю: сыщик. А мы тут…

Лыков вспомнил слова абрека, что в Закаталах ему покровительства нет. И смягчился. Павлов, при всем его стариковстве, был честный служака. А капитан Гвелисиани просто молодец.

— Андрей Павлович, я завтра возвращаюсь в Тифлис. Нужен конвой. Мы, помните, говорили про елисуйцев?

— Помню. Штабс-ротмистр Магрурыбал Хан-Елисуйский будет здесь через сорок минут.

— Без меня прошу не начинать.

В ожидании хана коллежский советник пошел к товарищу. Он вывел Имадина за ворота и спросил, указав вниз:

— Видишь это?

К форштадту спускалась дорога, по обеим ее сторонам росли платаны.

— И что?

— Завтра утром мы будем спускаться по этой дороге. Где бы ты поставил засаду?

— Слева, на полпути вниз.

— Я бы тоже. Мишени некуда будет деться. А стрелку легко убраться в лес.

— Что ты предлагаешь?

— Встань там с полуночи и будь наготове.

Чеченец усмехнулся:

— Хочешь, чтобы я поймал их, как ты поймал меня?

— Думаю, стрелок придет один. Но возможно все. Может, дать тебе напарника? Капитан Гвелисиани — храбрый человек, он не откажется.

Имадин задумался, потом произнес:

— Храбрости мало, нужна еще опытность. А капитан стоял когда-нибудь в засаде шесть часов? И чтобы ни одна ветка под ним не хрустнула?

— Не знаю. Можно спросить.

— Нет, тут требуется разбойник.

— Или бывший пластун, — засмеялся Лыков, имея в виду себя.

— Бывший пластун? — не понял чеченец. — Такой, как Безвуглый?

— Ты знаешь этого бандита? Расскажи мне о нем. Он тоже из пластунов?

— Да. Очень опасный. Дезертир, сбежал из Четвертого Кавказского пластунского батальона. Причем был там унтер-офицером.

— Не может быть! Кто же пустил такого в унтера?

Алибеков пояснил:

— Кажется, у вас это называется инструктор. Он обучал новобранцев пластунским приемам. Лучший стрелок округа, а также победитель в соревновании Тифлисского гарнизона по рукопашному бою. Еще Безвуглый любит криви, это грузинский кулачный бой. В Сурп-Карапетовском овраге дерутся на деньги. И в чидаоба участвует, это уже борьба. Она бывает в саду «Италия» на Михайловском проспекте. И там, и там пластун часто побеждал.

— И что же сбило его с пути?

— Видать, был гнилой, вот и треснул. Как-то его поставили в воскресенье под ранец по пьяному делу. Он рассердился, ударил фельдфебеля. Угодил на гауптвахту. Откуда сбежал, перебив караул.

— Недооценили? — понял сыщик.

— А кто знал, что он такой? Теперь вот знают, а поймать не могут. У Безвуглого шайка в несколько человек, собрал из дрянных солдат. И другие ему помогают.

— Шайка из военных? Плохо.

— Чего уж хорошего… — согласился чеченец. — У них знакомства по всем полкам. В каждом найдется кто-нибудь с гнильцой. При оружии, и полиции в казармы вход запрещен. Они собираются на грабеж, а потом раз! — и нету их.

— Где искать Безвуглого, знаешь?

— Сидел в Шантахе, но теперь куда-то скрылся. Он осторожный, часто меняет адреса.

— Ясно. Ну, готовься.

Лыков пошел на совещание. У начальника округа уже сидел туземец воинственного вида, затянутый в портупею. Он говорил по-русски очень плохо, и Гвелисиани помогал ему объясняться.

Коллежский советник потребовал выделить ему в конвой десять опытных людей.

— Как повезете пленников? — спросил Павлов.

— Пленника, — поправил его питерец. — Измаил Борев ваш, нас он не интересует.

— Ну, пусть одного Чолокова.

— Верхами до станции Цнорис-Цхали железной дороги Баку — Тифлис. Придется проехать Белоканы и Лагодехи, переправиться через Алазань. Допускаю засаду.

Хан-Елисуйский посерьезнел.

— Когда выступаем?

— Завтра в семь утра.

— Я сам возглавлю конвой, — заявил хан.

Офицеры одобрительно кивнули. На этом совещание закончилось. Лыков вывел помощника начальника округа в сквер и рассказал о задании Имадина. Добавил:

— Он будет там без поддержки. А стрелков может быть двое-трое.

— Я встану вместе с ним, — сразу же заявил капитан.

— Сначала, Александр Николаевич, мы вас испытаем. А то все испортите.

Имадин усадил офицера на землю прямо в сквере и вынул часы. Через пятнадцать минут тот не выдержал и пошевелился. И чеченец тут же его забраковал:

— Не выйдет из тебя разбойника, капитан. Один пойду.

Раздосадованный Гвелисиани потребовал испытать самого Имадина. Лыков сел с ним на пару, и они застыли. Терпения грузина хватило на час. Сыщик и бывший разбойник сидели как изваяния.

— Ну, теперь поняли? — спросил Лыков, поднимаясь и отряхиваясь. — Однажды на турецкой войне я провел так полдня. И взял офицера.

День тянулся бесконечно долго. Вечером полковник Павлов сообщил, что неизвестные перерезали линию телеграфа. А Гвелисиани добавил, что в туземной части города неспокойно. Джарцы собираются группами и о чем-то договариваются. О чем именно, установить не удалось.

Начальник округа приказал выставить на ночь усиленные караулы, но это не уберегло от происшествий. В полночь на форштадте вспыхнул пожар. Его быстро потушили, но нашли на пепелище три трупа. Неизвестные ограбили посудно-мебельный магазин, убив хозяина-армянина вместе с женой и дочкой.

Поутру ворота крепости распахнулись, но из них долго никто не выходил. Елисуйцы толпились на плацу, нетерпеливо переругиваясь. Лыков ждал, и лишь капитан Гвелисиани знал, чего именно. И сыщик дождался. В тумане грохнул одинокий выстрел. Офицеры во главе с питерцем побежали вниз. На дороге стоял Имадин с дымящейся винтовкой.

— Где он?

Чеченец молча кивнул в чащу. Лыков за ноги выволок из кустов тело горца, уложил на обочине.

— Давайте сюда Динда-Пето!

Привели абрека. Сыщик спросил:

— Знаешь его?

— Алляс Байрам-оглы.

— Кто он?

— Из шайки Сабин-гуса. Лучший стрелок, всегда попадает в цель.

— Отпопадался, — сплюнул на дорогу коллежский советник.

Имадин вышел из-за плеча абрека и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Он был хороший разбойник. Я его не услышал. Только когда Алляс начал изготавливаться…

Лыков недобро осклабился:

— Как думаешь, Елизбар, в кого он собрался стрелять? В меня? Это глупо. Ты уже схвачен, следствие и суд неизбежны. Моя смерть ничего не изменит. Сообразил?

Динда-Пето не отвечал.

— Тебя он хотел убить. Чтобы замолчал навеки. Вот так большие люди распорядились твоей жизнью, — сказал Лыков.

После этого прозвучала наконец-то команда «По коням!». Отряд быстро пролетел город и выступил на юг, к железной дороге. Через два часа миновали Белоканы. Здесь Закатальский округ заканчивался, следующее село — Лагодехи — уже находилось в Кахетии. С полей исчезли татары в шапках грибами, и появились грузины вперемешку с русскими переселенцами. К обеду конвой подъехал к переправе через Алазань. Кажись, вырвались…

Они прибыли на станцию Цнорис-Цхали за полтора часа до поезда. Пассажиров собралось немного. Вдалеке виднелась горстка домов на горе, под развалинами старой крепости. Это был Сигнах. Сколько же крепостей в Грузии?

Лыков приказал оцепить буфет первого класса и никого туда не пускать. Чолоков сидел особняком, ему поднесли полный обед. Елисуйцы, гордые данным им поручением, ходили по платформе и звенели шашками. Штабс-ротмистр присоединился к сыщику и его приятелю и уплел бараний бок. Даже выпил украдкой стакан вина и повеселел.

— Мы можем доконвоировать тебя до самого Тифлиса, — сказал он Лыкову. — Только оплати нам проезд в оба конца и… как это? Суточные. Каждому джигиту по рублю и десять мне.

Алексей Николаевич вынул бумажник.

— Буфетчик! Накормить весь конвой. Что у тебя есть?

— Форель, только что в Алазани плавала, ай, вкусная!

— Тащи.

Всадники повеселели и радостно расселись за столы. Хан-Елисуйский вкрадчиво спросил:

— Ну как, мы договорились?

— Нет, штабс-ротмистр. Мы уж сами.

Когда вдали появился поезд, Алексей Николаевич лично вручил каждому конвойцу по рублю. Всем, кроме хана.

Втроем они заняли пустое купе. Динда-Пето, кажется, уже смирился с неизбежным и сразу уснул. Имадин на всякий случай не сводил с него глаз. А сыщик смотрел в окно. Там во всей красе раскинулась Алазанская долина. По обеим сторонам полотна тянулись сплошные поля ячменя и пшеницы, на склонах гор зеленели виноградники. Синее небо, синяя река, золотое солнце… Благословенное место…

Он любовался, а сам думал. В Тифлисе надо еще суметь доставить абрека в тюрьму. Большие люди не бросят попыток прикончить опасного свидетеля. На вокзале могут подстеречь или нападут на экипаж. Поэтому, когда они прибыли в город, коллежский советник сразу отвел арестанта в жандармский пункт. Оттуда его выпустили через служебный ход и усадили в закрытую коляску. Имадин сел рядом с кучером и держал винтовку наготове.

Так они приехали в городское полицейское управление.

• 8 •
В Тифлисе хуже,
чем в горах!

Полицмейстер Ковалев радостно шагнул навстречу сыщику:

— Слава богу! Ну вы, Алексей Николаевич, ловкий человек! Обещали доставить Динда-Пето — и доставили. А мы уж вас схоронили. Сообщили министру, что его чиновник пропал без вести и наверняка погиб. Получили от него по выговору — все, начиная с генерала Фрезе. Вон оно как… Слава богу!

— Погодите, Георгий Самойлович, — остановил его коллежский советник. — Шмыткина арестовали?

Полицмейстер сразу погрустнел:

— Не успели.

— Что значит не успели? Вы его упустили?

— Шмыткин застрелился.

— Как это получилось? Откуда он узнал об аресте?

— Ведется дознание, — доложил Ковалев. — Лично мною ведется. Ума не приложу, Алексей Николаевич, что вы там раскопали. Но мой помощник выстрелил себе в сердце. Он дежурил в Казенном театре, был старшим по наряду. Получив вашу телеграмму, я сначала глазам не поверил… Думал — ошибка какая-то. Уж извините, говорю, как есть. Но делать нечего, подумал, надо идти в театр. Пока шел, речь сочинил. Так, мол, и так, Кузьма Степанович, тут явно недоразумение. Мы, конечно, разберемся. Но ты пока сдай шашку и посиди дома под караулом. Такой вот спич сложил. Но он не пригодился. Потому как, придя в театр, Шмыткина я обнаружил уже мертвым.

— Точно он сам себя? Пояс ожога есть на теле? Платье оплавлено?

— Все признаки налицо.

— Где Шмыткин покончил с собой?

— В комнате для реквизита.

— Записки не оставил?

— Нет.

— Что дал обыск в его доме?

Ковалев вздохнул с тоской.

— Что молчите? Краденое нашли, деньги?

— Точно так. Двадцать тысяч в доходных бумагах. Вот скажите, Алексей Николаевич, откуда у коллежского асессора такие суммы? А пять золотых часов откуда? И для чего они ему? Их же все пять не нацепишь. И носить по очереди не будешь, потому что сразу появятся вопросы.

Ковалев замолчал с тоской. Питерец дал ему небольшую передышку, а потом сказал:

— Динда-Пето надо поместить в тюремный замок. Лучше в Метехский.

Метехский замок являлся отделением губернской тюрьмы. Считалось, что он лучше охраняется и побег оттуда невозможен. Однако из-за тесноты и неприспособленности он вмещал малое число узников.

— Там места нет, даже для самых отчаянных не находим, — возразил Ковалев. — Разве только в общую.

— В общую ни в коем случае!

Началась обычная в таких случаях волокита. Пленный сидел пока в арестном помещении полицейского управления. Георгию Самойловичу пришлось телефонировать вице-губернатору Алышевскому. Тот категорически заявил, что свободных камер в Метехи нет. Только что в замок поместили борчалинцев, отъявленных бунтовщиков. Жители селения Акпет отказались подчиниться решению Окружного суда по иску князя Баратова. Когда судебный пристав в сопровождении полиции явился для исполнения решения, на них набросились триста жителей селения во главе со священником! Стражей порядка побили и прогнали. Вчера двенадцать зачинщиков этого возмутительного мятежа заключили в Метехи, в том числе и батюшку. Поэтому Динда-Пето пусть селится на Эриванском шоссе. Он со всеми своими кровавыми подвигами не дорос до такой чести, его место в губернской тюрьме. Только там тоже нет пустых одиночных камер. Пусть посидит в общей, черт с ним.

Питерец был иного мнения о том, как надо караулить абрека. Тот слишком много знал. И Алексей Николаевич отправился в Метехи, прихватив с собой полицмейстера. Помощник смотрителя князь Чиковани повел гостей по казематам. Действительно тесно, арестанты сидят друг у друга на головах. Но Лыков не отступал. В крохотной одиночке он обнаружил бородатого дядьку с бешеными глазами.

— Кто такой?

— Арутюн Далаков, убийца дворянина Араса Шаверова, — доложил помощник смотрителя.

— А чего он у вас сидит, как важная персона?

— Распоряжение следователя Лорийского участка.

— Тоже мне. Переселить его в губернскую тюрьму, а Динда-Пето — на его место.

— Но…

— И чтобы никакого общения с другими заключенными!

Чиковани замялся. Тогда сыщик вынул свой открытый лист и молча протянул князю. Тот стал читать, а когда дошел до подписи Плеве, вытянулся во фрунт:

— Все будет исполнено, господин коллежский советник!

— То-то.

Разобравшись с этим вопросом, Лыков перешел ко второму.

— Георгий Самойлович, — сказал он полицмейстеру, — покажите мне деньги, что нашли у Шмыткина.

— Они в моем кабинете.

— Едем.

— Алексей Николаевич, вы так и не ответили на мой вопрос. Я жду.

— Что я узнал от Елизбара Чолокова о вашем помощнике?

— Ну конечно.

— Именно он навел абрека на поручика Абазадзе. Сообщил время поездки, маршрут и дал команду убить Арчила.

Ковалев опешил:

— Как может помощник полицмейстера дать команду абреку?

— Оказывается, может. Динда-Пето рассказал мне много интересного на первом допросе… Расскажет еще больше, когда мы возьмемся за него вместе со следователем. Не хотите поучаствовать?

— Хочу, — заявил коллежский советник, почувствовав в словах питерца скрытый смысл. — Все же Шмыткин был моим помощником. Что я в нем не разглядел? Сапоги вот он, правда, носил с жандармскими шпорами… Но тщеславие — невеликий грех.

— Скажите лучше, было ли соперничество между ним и Абазадзе?

Полицмейстер ахнул:

— А ведь точно! Кузьма Степанович, сказать по правде, человек вчерашний. Из казаков, а те известные любители трофеев.

— В каком смысле? — уточнил Лыков.

— Вещи при обысках пропадали, — пояснил Георгий Самойлович. — Короче, решил я Шмыткина заменить. Но Арчил был еще молод. — Тут голос полицмейстера дрогнул, но он взял себя в руки. — Молод, говорю, для такой должности. Стал я парня растить. Уже придумал как. В Тифлисе десять полицейских участков, и на трех нет пристава. Вакансии. Никто не хочет идти на такое мизерное содержание. А кто готов, тех я не хочу. Вот и решил я назначить Абазадзе приставом на пятый участок. Не успел…

— То есть, — продолжил его мысль питерец, — вы хотели вырастить из Арчила Константиновича нового помощника. Годик в приставах, а там, если справится, и к себе забрать?

— Да.

— Шмыткин знал об этих ваших планах?

— Догадывался. Он был не умный, но хитрый.

— Получается, убрал конкурента. Руками абрека Динда-Пето.

— Получается так, — согласился полицмейстер. — Но это не дает ответа на мой вопрос. Как мог Шмыткин что-то приказать абреку? Кто он для этого?

— Ваш помощник состоял в агентах «большой постирочной», — пояснил сыщик. — Поэтому я и хочу разобрать доходные бумаги, что вы нашли у него на квартире. Если среди них отыщутся краденые, помещенные в списки разыскиваемых, — вот вам еще одно доказательство его причастности.

Они приехали в управление полиции, и Алексей Николаевич сразу взялся за дело. Ковалев достал из тумбы стола пять или шесть пачек, перевязанных бечевкой. Из одной пачки чуть-чуть высовывались краешки. Лыков потянул за них и вытащил два закладных с выигрышем листа Дворянского земельного банка.

— Странно… Будто их потом вложили, наспех.

Ковалев лишь пожал плечами. Сыщик стал развязывать пачки и раскладывать бумаги на столе.

— Плохие по большей части, — снова обратился он к хозяину кабинета.

— Я в этом ничего не понимаю, — признался Ковалев. — Жалованья на жизнь не хватает, не то что на банковские операции.

— А я вынужден разбираться, — вздохнул питерец. — Будучи опекуном лесного имения. Оно дает доход, нужно правильно им распорядиться.

Полицмейстер покосился на сыщика с уважением:

— Значит, вы могли бы и не служить?

— Мог бы. Даже выходил в отставку… По семейным обстоятельствам[39]. Но вернулся. Скучно без службы, Георгий Самойлович.

— Эх! — вздохнул полицмейстер. — Будь у меня лесное имение — ни дня бы не раздумывал. Прочь отсюда, и заниматься собственным делом. Вот ей-богу, Алексей Николаевич, ни дня!

— Но бумаги все-таки паршивые. Как будто их нарочно так подбирали — ни одной первоклассной.

— Чем же они плохи? — заинтересовался Ковалев, разглядывая радужные бланки. — Купонов вон сколько необрезанных…

— Сейчас на рынке кризис, уже четвертый год подряд. Лично я покупаю для вложения только государственные и железнодорожные облигации, они надежнее. И так поступают все настоящие игроки. А тут провинциальные банки, металлургические заводы, даже долговые расписки ссудно-сберегательных товариществ. Мусорные бумаги, как выражаются биржевики.

— А те две, что лежали особняком?

— Они из списка краденых, — вспомнил Лыков. — Похищены у статской советницы Шнелге в Арзамасе.

— Вот и доказательство, — оживился Георгий Самойлович. — Значит, мой покойный помощник действительно агент «большой постирочной»! Ну и дела… Я, признаться, до сей поры в нее не верил.

Полицейские помолчали, потом Ковалев спросил:

— Что еще сообщил вам Динда-Пето?

— Абреку велено было убить лишь поручика Абазадзе, а чиновника из Петербурга не трогать.

— Вот как? А почему?

— Кто знает… Думаю, им не к масти был труп столичного полковника. Дознание начнется, не ровен час из Петербурга сыщики приедут. Хотели меня напугать, а еще оборвать концы. Ведь штабс-капитана Багдасарова явно зарезали по приказу тех же людей.

— Это вам тоже Чолоков сказал?

— Нет, сам догадался, — покачал головой Лыков. — Уж больно вовремя напал на него собственный денщик. Именно тогда, когда офицера решили арестовать.

— Но сейчас-то вы уже не нужны им живой, — сообразил полицмейстер. — И значит, находитесь под ударом.

— Так и есть. Имадина Алибекова послали, чтобы меня убить. Команду дал все тот же Шмыткин.

— Не делайте из Кузьмы Степаныча демона зла, — махнул рукой Ковалев, словно отгоняя муху. — Не тот у него был калибр.

— Так об этом и надо думать, Георгий Самойлович. Коллежский асессор и по характеру, и по занимаемой должности на крупную фигуру не тянет. Так, надзирающее око главного организатора в тифлисской полиции.

— Главного организатора? Ну-ка, подробнее, пожалуйста.

— Подробнее пока не могу, — усмехнулся сыщик. — Только домыслы и предположения. Позвольте изложить их на совещании у статского советника Трембеля. Собраться предлагаю сегодня вечером. А после того, как я изложу свои соображения, думаю, всем нам захочется побеседовать с Динда-Пето. Он что-то подтвердит, что-то от него самого скрывают. Но в любом случае вам станет понятнее, как устроена «большая постирочная». А теперь, Георгий Самойлович, пусть ваши люди составят опись шмыткинских трофеев. Возьмите ее с собой к Трембелю, в ней есть некоторые подсказки.

Лыков ушел из кабинета полицмейстера задумчивый. Не зря ли он откровенничал с Ковалевым? Вдруг и тот — агент преступников? Ведь такое большое предприятие возможно лишь при покровительстве властей. Причем с самого верха, уровня ближайшего круга главноначальствующего. Есть уезды, где разбойникам дают грабить безнаказанно — только делись. И начальник уезда не боится, что его снимут за бездействие. Это как? Кроме того, полиция края усердно разыскивала следы подмены денег в казначействах. И ничего не нашла. Похоже на заговор. Ковалев, как и Трембель, был у Алексея Николаевича на подозрении — они оба тянули на заправил «большой постирочной». Но нельзя же им прямо так и заявить! Он вынужден будет вести дознание при активном участии этих двух чиновников. Скрытно наблюдая за ними и ожидая подвоха или тайного противодействия.

Днем Лыков с Имадином сидели в номере и беседовали. Чеченец старался меньше бывать на людях, он еще не привык к легальной жизни. В дверь постучали, и тут же ворвался Скиба — всклокоченный и радостный.

— Алексей Николаевич, дорогой вы мой! Как я рад увидеть вас снова! А мы тут… Сами понимаете…

— Пришлось ненадолго помереть, Максим Вячеславович, — улыбнулся сыщик. — Для пользы дела.

— Очень-очень! Нет слов как.

— Позвольте представить моего товарища. Алибеков Имадин Алибекович.

Отставной разбойник и отставной сыщик познакомились. Оба держались настороженно, но вежливо. Скиба пригласил приятелей в гости. Лыков согласился, но только завтра вечером. Прощаясь, трамвайщик сказал:

— Виктория тоже очень обрадовалась, когда узнала, что вы живы.

— Какая Виктория? — не понял Лыков.

— Которая Павловна. Врач Фомина-Осипова — позабыли? Встречались у меня дома.

— Ей-то что за дело? — не поверил коллежский советник.

— Ну как же. Вы популярный человек в нашей маленькой компании. Я много лет о вас рассказываю всякие диковинные вещи. Вот она и вдохновилась. Но тут вдруг человек-легенда погибает в горах… Виктория расстроилась, даже плакала. И неожиданно вы вернулись с того света! Подтвердив тем самым правдивость моих рассказов. Абрека Динда-Пето на веревке притащили! Которого вся полиция поймать не могла…

— А откуда вы знаете про Динда-Пето?

— Трембель вчера в клубе сообщил. А что, нельзя было?

Лыков махнул рукой:

— Вы отставной коллежский советник из Департамента полиции, вам все можно.

— Так что сказать Виктории Павловне?

— Э-э…

— Алексей Николаевич, куйте железо, пока горячо, — подмигнул Скиба. — На Фомину пол-Тифлиса заглядывается, в ее спальню пролезть хотят. А вы кочевряжитесь.

— Ну мы же условились завтра вечерком.

— Часов в восемь?

— Да.

— Так и передам супруге… И Виктории Павловне. Имадин Алибекович, вас тоже ждем.

Когда посетитель ушел, Имадин хмыкнул:

— Куй железо… Ишь, ковальщик.

— Кузнец, — поправил друга сыщик.

— Может, мне не ходить? А то еще помешаю.

— Думаешь, барыня увлечется тобой больше, чем мною? А что, романтический герой… Разбойник, бунтарь… У тебя тоже есть шанс.

— А кто она? — заинтересовался чеченец.

— Жевешка, то есть женщина-врач. Служит в городской управе, санитарией занимается.

— Не пойду, — сразу заявил Имадин. — Развейся один, а я тут посижу.

— Только на улицу не суйся без меня, — предостерег коллежский советник.

— Я что, маленький? В горах выжил, а уж в Тифлисе…

— В Тифлисе хуже, чем в горах. Ты для многих опасных людей изменник — забыл?

— Алексей, что же теперь делать?!

Чеченец сел и принялся нервно теребить скатерть.

— Сегодня я решу этот вопрос, — стал успокаивать его сыщик. — С самым главным по полиции и с полицмейстером Тифлиса. Выправим тебе документ, и поедешь на войну. Только чуть-чуть поможешь мне в одном деле.

— В каком? — вскинул голову Имадин. — Еще кого-то предать?

— Бывший пластун Безвуглый, по-твоему, хороший человек?

— Он вообще не человек.

— Я хочу его поймать. Очистить город от этой дряни. Неужели не поможешь?

Алибеков задумался.

— Но это в последний раз? Поймаем, и я уеду на войну?

— Да.

— Хорошо. Что я должен делать?

Лыков сел напротив друга, положив руку ему на плечо.

— Понимаю, тебе это противно. Но если бы ты сдавал полиции приличных людей. А тут… Сам говоришь, что Безвуглый не человек.

— Что я должен делать?

— Подумать. Где может прятаться атаман? У него, ты сам говорил, целая шайка. Нужны притоны, барыги, наводчики. Ты часто бывал в Тифлисе?

— По разбойничьим делам? — уточнил Имадин. — Нет, два или три раза всего. Слишком опасно.

— Но Динда-Пето утверждает, что от здешней полиции можно откупиться.

— Таким, как он — может быть. А я одиночка, никогда не добывал больших денег… Нет, меня ловили всерьез.

— Хорошо. Где ты останавливался в Тифлисе? Человек, которого всерьез ищет полиция.

— Есть темные постоялые дворы, там не требуют прописки. Плати рубль в день и живи, сколько хочешь.

— Хм. Это для приезжих. А наш пластун давно живет в городе.

Чеченец задумался:

— Понимаешь, про рубль в день это я так сказал. На самом деле на таких приезжих хозяин зарабатывает больше всего. Есть захочешь — плати. Сбыть добычу — плати. Точнее, отдай за полцены и будь доволен. Бабу надо — плати. И все будет стоить дороже, чем для других.

— К чему ты это говоришь?

— К тому, Алексей, что укрывать Безвуглого, да еще с целой шайкой, — очень выгодное дело. Они тоже платят за все, причем по высшему тарифу. Иначе продадут.

— Так. И что дальше?

— Нельзя скрыть, когда у тебя прячется пять-семь человек. Тифлис — маленький город, это не Москва или Петербург. Все соседи знают, и околоточный тоже рано или поздно узнает…

— Ага!

— Да, рано или поздно. Тогда или менять притон, или…

— Купить околоточного, — закончил за чеченца Лыков.

— Правильно. Еще это точно окраина. Не на Головинском проспекте спрячется атаман с шайкой.

— Понятное дело, — кивнул сыщик. — А если учесть, что он из военных…

— Соображаешь, — рассмеялся Алибеков. — Вот ты и очертил круг. Слобода на окраине, где продажный околоточный и много военных.

Сыщику пора было уходить на совещание, но тут чеченец встревожился:

— А что сейчас с Динда-Пето?

— Сидит в Метехском замке.

— В одиночке?

— Конечно.

— Его нельзя никак сажать в общую камеру. У любого абрека много кровников. Если кто-то из них окажется рядом — убьют.

— Не бойся. Елизбар в изоляции, и я строго-настрого запретил любое с ним общение.

Лыков отправился на улицу Петра Великого. Его уже ждали Трембель с Ковалевым. Статский советник торжественно пожал руку коллежскому:

— Впечатлен! Урок сыскного мастерства — вот что вы нам преподнесли, Алексей Николаевич. Я, признаться, не поверил Скибе.

— Скибе?

— Тот заявил: вы из таких передряг вылезали, что хоть романы пиши. Правда, будто бы однажды вас завалило в пещере? Вы несколько дней там просидели, чуть не застрелились с горя. А потом взяли и вылезли…

— Было такое[40].

— И вот снова утерли всем нос, — восхитился Трембель. После чего посерьезнел и указал рукой на стул: — Прошу. Надо о многом поговорить. Начнем с того, что вам рассказал Динда-Пето. Мы его сейчас, конечно, допросим. Но первые сведения хочется услышать немедленно.

— Самое главное, господа, что абрек обрисовал мне общие контуры «большой постирочной»…

— Ух ты! Он тоже в деле?

— Как один из посредников. Дайте мне перо и бумагу, Карл Федорович. Буду сейчас рисовать.

Сыщик положил перед собой чистый лист и начал чертить на нем схему. Но вдруг отложил перо.

— Первые сведения о деле я получил все же не от Чолокова, а от Имадина Алибекова. И обещал ему за это помилование. Давайте решать, как быть.

— Ай-ай, какое легкомысленное обязательство, — сощурился начальник особого отдела. — Вы еще не государь, чтобы обещать такое.

— Способ получить прощение есть, и он в руках у Плеве, — напомнил ему Лыков. — Вы же готовили документы на тех пятнадцать человек, что уходят на войну?

— Готовил, — подтвердил статский советник.

— Где пятнадцать, там и шестнадцать.

— Ну, если вы берете разговор с министром на себя…

— Еще как беру. От вас, Карл Федорович, честно говоря, в этом деле ничего не требуется. Только выдать Имадину временное удостоверение личности.

— С разрешения министра — хоть завтра.

— Вы его пока подготовьте, — жестко закрыл тему питерец. — Скоро понадобится.

И опять взялся за перо.

— Значит, так. Базисом «большой постирочной», как я и предполагал, является Тифлисское казначейство. Финансовым покровителем лавочки состоит господин Козюлькин.

— Не может быть! — ахнул Ковалев.

А Трембель ударил кулаком по столу:

— Факты есть? Бросить такое обвинение против губернского казначея!

— Допросим Елизбара Чолокова и получим факты.

— Слова полуграмотного туземца? — покачал головой Трембель. — Против слов действительного статского советника.

— Что же, дэ-эс-эсы[41] уже не могут совершать преступлений? — язвительно осведомился Лыков. — Они все святые?

— Без фактов — да. А слов абрека недостаточно, пусть предъявит доказательства. Расписки или что-то подобное.

— Карл Федорович, а как вы представляете себе такую расписку? Я, Козюлькин, взял у бандита Чолокова ворованные деньги, сумма прописью, и обменял их на «чистые». Так, что ли?

— Ну, тогда хотя бы несколько свидетелей!

— Прикажете вызвать их из горных убежищ в суд? Какие могут быть свидетели в таком деле?

— Господин коллежский советник, — начал Трембель, задыхаясь от возмущения, — вы действительно собираетесь арестовать губернского казначея на основании показаний одного преступника? А если это оговор?

— Нет, господин статский советник, я не так глуп, — парировал сыщик в том же тоне. — Пока нет веских доказательств, арест невозможен. Мы начали говорить о том, как устроено преступное предприятие и кто им заправляет.

— Но это лишь ваши предположения!

— Разумеется. Вы вольны их оспаривать, подвергать сомнению, требовать проверки. Мы так и собирались поступить, разве нет? Идет дознание. В его рамках я сообщаю непроверенные сведения, полученные путем допроса арестанта. Постепенно наше дознание будет продвигаться вперед. Непроверенных сведений станет меньше. А подтвержденных фактов — больше.

Сыщик уговаривал начальника особого отдела, словно няня — капризного малыша.

— Хорошо, — согласился Трембель, — продолжайте излагать ваши непроверенные сведения.

— По словам двух лиц — Алибекова и Чолокова, — «постирочная» существует уже около трех лет. Началось все с услуги, которую Козюлькин оказал дашнакам.

Статский советник дернулся, но промолчал. Сыщик продолжил:

— Он тогда впервые обернул деньги, полученные боевиками путем шантажа. А потом понял, что спрос на такую услугу высокий и ее можно предложить многим.

— Кому еще? — подал голос полицмейстер.

— Кроме дашнаков, еще партии «Гнчак». Той, что покушалась на князя Голицына. Вообще же клиенты идут с трех сторон.

Трембель схватил карандаш и навис над столом.

— Первые — это террористы-революционеры. Они добывают средства или вымогательством, или экспроприациями. И там, и там деньги могут быть помечены, и возникает необходимость заменить их на «чистые».

— Это дашнаки, «Гнчак», а кто еще? — требовательно спросил статский советник.

— Еще эсеры, анархисты и большевики. От тех обменом занимается некий Камо. Слышали о таком?

— А то как же. Симон Тер-Петросян, сын подрядчика из Гори. Он сейчас в губернской тюрьме.

— Давно?

Начальник особого отдела задумался:

— Так… Когда бишь я его допрашивал? В сентябре прошлого года. С тех пор и сидит.

Странно, подумал сыщик. Имадин сказал, что Камо часто ходит на Александровскую улицу, дверь в казначейство ногой открывает. А он уже восемь месяцев находится в тюрьме. Действительно, слова приятеля надо перепроверять.

— Из политических все?

— Еще поляки. От них сюда приезжают курьеры и через соотечественников выходят на «большую постирочную».

Трембель черкнул что-то и сказал:

— Этих можно вычислить. Есть два человека, которые переписываются с Пилсудским. А я их донесения читаю. Теперь все?

— Из политических вроде все, — согласился Лыков. — Таким образом, это начиналось как армянский гешефт, а выросло в сложное и доходное дело.

— Вы сказали, клиенты идут с трех сторон, — напомнил Ковалев.

— Да. Вторая группа — это здешние разбойники. Их представляет Динда-Пето, он главный посредник между ними и казначейством. Абреки со всего Кавказа меняют «грязные» деньги через него.

— Ну это он нам скоро сам расскажет. А кто третий?

— Третий — некто Безвуглый, — сообщил питерец.

Полицмейстер сразу оживился:

— Беглый пластун? Давно мы эту сволочь ищем! Он тоже «стирает»?

— Безвуглый является посредником от российских бандитов. Те везут добычу в Тифлис, передают пластуну, который и совершает обмен.

Лыков нарисовал кружок и три стрелки.

— Это часть схемы. Надо добавить сюда еще несколько посредников, которых мы пока не знаем. Одним из них был убитый Багдасаров. Но не единственным!

— А он от кого получал заказы? — поинтересовался Трембель.

— Ну как же, Карл Федорович. Вспомните, с чего все началось. С квитанции в кальсонах Степки Латунного, первого домушника на Выборгской стороне. Думаю, штабс-капитан отвечал в «постирочной» за столицу.

— Может быть. Что еще известно?

— Известна фамилия одного из мошенников в Тифлисском казначействе: кассир первого разряда Баграм-бек Макинский. Но он занимается небольшими суммами, по мелочи.

— Откуда сведения, от тех же двух абреков?

— Имадин не абрек, а разбойник, — поправил Трембеля сыщик.

— А! Какая разница… Если сведения от этих двоих, значит, они так же бездоказательны.

— Пока да.

— Ну вот видите, Алексей Николаевич. На основании голословных обвинений мы никого арестовать не можем.

— Не можем, — согласился Лыков. — В том числе и банкиров.

— Каких еще банкиров? — удивились собеседники.

— В деле участвует не только казначейство. В сговоре с преступниками состоят также банковские конторы Цовьянова и Читахова, а еще банк Тифлисского городского кредитного общества.

— Черт, а я в нем свои деньги держу… — пробормотал статский советник. — Надо срочно забрать.

Тут он опять ударил кулаком по столу:

— Алексей Николаевич! Это что же выходит? Никому нельзя доверять, все продались?

Лыков лишь молча пожал плечами.

— Куда деньги-то переложить? — плаксивым голосом продолжил чиновник. — Семь тысяч триста пятьдесят рублей. Все, что успел скопить. А? Черти суконные!

Питерец деликатно откашлялся и пририсовал к кружочку еще три стрелки.

— Все? — устало спросил Трембель.

— Нет.

— Я так и знал… Вы хотите сказать, что у «большой постирочной» имеются здесь сильные покровители. Правильно?

— Карл Федорович, эта мысль лежит на поверхности. Вы говорили мне, что делали негласную проверку в казначействах края. И она ничего не обнаружила.

— Козюлькин, сукин сын, — вздохнул Ковалев. — Он же сам себя проверял. Потому и не обнаружил. А вы, Карл Федорович, требуете доказательств. Вот лучшее доказательство!

— М-да… — статский советник схватился за голову. — Что я скажу князю-главноначальствующему?

— Но ведь он уехал? — спросил сыщик.

— Да, убыл в Петербург. Теперь до августа не покажется, а то и до сентября.

— Ну и не забивайте себе голову. Фрезе нормальный, он… — Лыков замешкался, подыскивая слово.

— Он поймет, — подсказал полицмейстер. — И поможет, чем надо.

— Да, помощь Александра Александровича понадобится, — согласился Трембель. — Ваше дознание, Алексей Николаевич, выводит дело на новый уровень. Замешаны такие фигуры, в генеральских чинах… Надо готовить секретную операцию, пора разоблачить мошенников. Берем в разработку кассиров вместе с их начальником: смотрим их формуляры, соответствие расходов доходам, счета в банках, что записано на родственников…

— Дело не в одном Козюлькине, — осторожно начал сыщик. — Динда-Пето сказал, что здешняя полиция продажна. Отдавай ей десять процентов добычи и грабь, сколько хочешь.

— Что?!

— Абрек так сказал, не я.

Кавказцы переглянулись, и Ковалев спросил:

— А фамилии он назвал? Кто потворщик?

— Сейчас пойдем и узнаем! — грозно заявил начальник особого отдела.

Трое полицейских приехали в Метехский замок уже под вечер. Их встретил растерянный князь Чиковани. Лыков сразу понял, что случилось неладное. Он взял помощника смотрителя за рукав:

— Не уберегли?

— Ва… ваше высокоблагородие…

— Как это вышло? Я велел никого в камеру не пускать.

— Парашечники, ваше высокоблагородие. Они, сволочь.

— Яснее, князь, яснее!

Трембель и Ковалев начали одновременно наливаться красным цветом. Статский советник рявкнул так, что Чиковани отпрянул:

— Доложить, что произошло!

— Арестант Елизбар Чолоков отказался выносить из своей камеры парашу. Абрек, им не полагается. Я… виноват, не подумал. Приказал вынести ее дежурным по этажу. Они зашли, двое. При надзирателе, как положено. И один из них, арестант Хочолава, ударил абрека ножом.

— Убил?

— Так точно, убил.

— На глазах у всех? — не поверил Трембель.

— На глазах… Сказал на допросе, что он кровник Динда-Пето и мстил за смерть двоюродного брата.

Лыков повернулся и направился к экипажу. Начальник особого отдела окликнул его:

— Куда же вы, Алексей Николаевич? Надо дознать все, как было.

— Дознавайте, — вяло ответил сыщик. — Я вам такого «языка» привел…

Дошел до фаэтона, постоял, потом плюнул в сердцах и двинулся в одиночестве за ворота. На душе было мутно. Имадин говорил про кровников. И угадал. Неужели правда? С одной стороны, так могло быть, конечно. У каждого абрека длинный список злодеяний. Это на Руси убили и убили. Мстить доверяют полиции, пусть она ловит, царь ей за это жалованье платит. Но тут, на Кавказе, все иначе. Весь род потерпевшей стороны считает своим долгом найти и покарать злодея. Даже в тюрьме на глазах у стражи.

А с другой стороны, опять оборвана важная ниточка. Багдасаров, Шмыткин, теперь вот Динда-Пето. Как только он, Лыков, находит важного свидетеля, тот сразу погибает. И все это цепь случайностей? Не может быть.

— Имадин! — сообразил сыщик и стал ловить извозчика. Ведь чеченец сейчас единственный живой свидетель. Он менял краденые купюры, ходил в казначейство… Значит, постараются устранить и его.

Когда Алексей Николаевич ворвался в номер, Имадин сидел под настенником и читал газету. Практиковался в русском языке.

— Уф! Все в порядке?

Чеченец поглядел на друга и спросил в ответ:

— Что-то случилось с Динда-Пето?

— Да.

— Его зарезали в камере, будто бы кровник. Так?

— Так.

— Ловко.

Алибеков отложил газету и задумался.

— Я… — начал было сыщик, но отставной разбойник жестом остановил его. Так в молчании прошла минута, потом Имадин поднял глаза:

— Мне надо спрятаться.

— Согласен. Потребуются документы, но их я сделаю.

Тут в дверь постучали, и вошел полицмейстер.

— Алексей Николаевич, Имадин Алибекович, едемте ко мне.

— Зачем?

— За документами. Сами понимаете…

Имадин бросил быстрый взгляд на друга, тот кивнул: вот видишь!

Через полчаса в кабинете полицмейстера хозяин протянул Лыкову бланк.

— Это вид на три года, с полицейской явкой[42] города Тифлиса, моей подписью и печатью. Чистый. Впишите туда вымышленные имя и фамилию, так, чтобы даже я их не знал.

Алексей Николаевич как раз об этом и хотел просить Ковалева, только не решил, как сказать.

— Спасибо, Георгий Самойлович!

— Еще понадобится оружие.

— Я дам Имадину маузер Динда-Пето.

Тут чеченец запротестовал:

— Оставь его себе, это хорошая штука. Сто рублей стоит!

— Прикажешь дать плохую? — рассердился сыщик. — Твоя жизнь в опасности!

— Ну и что? Она давно уже в опасности, лет двадцать как. Но и твоя, кстати, тоже. Я-то уеду и спрячусь. Ты один будешь знать где. А куда спрячется Лыков?

— Никуда, — поддержал Имадина полицмейстер. — Алексей Николаевич, мы можем приставить к вам человека. Ненадолго. Но что это даст?

— Я сам буду себя охранять, — заявил коллежский советник. — Так не возьмешь маузер?

— Пока вы ходили по совещаниям, я уже купил себе браунинг, — чеченец вынул из кармана пистолет и показал его. — Так что вооружать меня не надо.

Ковалев нахмурился:

— А… Простите мой вопрос, Имадин Алибекович…

— Где купил? На Армянском базаре. У кого — не скажу.

Полицмейстер сник.

— Да-да, конечно. Но хоть цену назовите.

— Шестьдесят рублей, вместе с патронами.

— Денег я дам, — тут же влез Лыков. — И жди, пока я тебя вызову. Думаю, на войну ты уйдешь раньше, чем понадобишься в качестве свидетеля. Судя по тому, как идет дознание, легким оно не будет. — Подумал и добавил: — Телеграмму Плеве я уже отбил, завтра жду ответ. Но не сомневаюсь, что в отношении тебя он будет положительный. А вот мне его высокопревосходительство даст по шапке…

— За что?

— Свидетели мрут как мухи. А я все брожу в потемках.

— Вы только начали и уже многое узнали, — возмутился Ковалев. — Нельзя требовать невозможного.

— Вы готовы объяснить это Вячеславу Константиновичу?

Полицмейстер замялся, и друзья поторопились с ним проститься. Уже ночь, самое время Имадину исчезнуть.

Сборы заняли несколько часов. Опять консервы, спички, чай плюс бурдюк с водкой. Алексей Николаевич выгреб из бумажника все, что было, — оказалось двести рублей с небольшим.

— Банки откроются только утром, — извиняющимся голосом произнес сыщик.

— Хватит на первое время. А потом я кого-нибудь ограблю и опять стану при деньгах. — Имадин увидел отчаянное лицо приятеля и засмеялся: — Шучу, шучу.

— Где ты решил спрятаться?

— Есть селение Старая Сунжа, две версты от Грозного. Для таких, как я, очень хорошее место.

— Преступное? — догадался Лыков.

— Самое что ни на есть. Это выселок чеченского аула Харачой. Сорок лет назад его спустили с гор за разбои и воровство. Но ничего не изменилось. Как грабили, так и грабят, только теперь город и нефтяные промыслы.

Осталось придумать Имадину новое имя. Посовещавшись, друзья вписали в документ: Муса Ростамов Талашев, крестьянин селения Бердыкаль Грозненского округа Терской области. Чеченец порылся в карманах и вытащил замызганную бумажку.

— Давай сюда еще впишем.

— Что это? — заинтересовался Алексей Николаевич.

— Увольнительный билет Четвертой Кавказской стрелковой туземной дружины.

— Где ты его взял?

— Где-где… Сам-то как думаешь? В горах, конечно.

— Отобрал у жертвы?

— Ну.

— Зачем он тебе сейчас? Есть паспорт, новый, красивый.

— То-то и оно, что новый, — со знанием дела сказал бывший разбойник. — Полиции подозрительно. Нужны еще бумаги, старые, как эта. Вытравлю хлоркой прежнюю фамилию и впишу Талашева. Так будет лучше.

В два часа ночи питерец с чеченцем вышли через задний ход во двор. Там охранитель закона мастерски открыл воровской отмычкой замок в калитке, и они проникли в соседнее владение. Так же, крадучись, пробрались переулками на Лорис-Меликовскую, где шмыгнули в конюшню комендантского управления. Здесь еще утром Имадин оставил лошадей, дав на лапу конюхам. И вскоре два всадника выступили в ночь.

Через Саперную улицу они спустились в Артиллерийскую слободку. Покрутились чуток, не заметили ничего опасного и поднялись на Верийский спуск. Потом по Ольгинской проехали всю Веру. На мосту через одноименную речку скучал постовой городовой, он проводил всадников подозрительным взглядом, но промолчал.

За памятным крестом Тифлис кончался. Справа мелькнули тусклые огни — это были казармы гренадерской артиллерийской бригады. Казачья застава на выезде заинтересовалась путниками. Пришлось предъявить документы. Увидев чин Лыкова, станичники откозыряли и пропустили ночных всадников. Вот она, Военно-Грузинская дорога. Дальше Имадину предстояло ехать одному.

— Телеграфируй в гостиницу, там всегда будут знать, где я, — сказал Алексей Николаевич на прощание.

— А обо мне спрашивать помнишь кого?

— Шейха Бамат Гирей-хаджи.

Чеченец пояснил:

— Это очень уважаемый аксакал, его все знают. — Подумал и добавил: — Вообще-то он тайный правитель Чечни. Но вам, русским, об этом знать не положено.

Лыков от души обнял друга и отпустил его. Имадин пришпорил коня и скоро исчез из виду. А коллежский советник отправился обратно. Снова потянулись редкие огни, казаки на заставе торопливо погасили папиросы при виде начальства. Вот и Верийский мост. Тут сыщик остановил Лалу. Постового на мосту не было. Что за черт? Отошел справить нужду? Или…

Он стоял и не решался продолжить путь. Ему казалось, что на том берегу кто-то прячется. Проторчав так несколько минут, Алексей Николаевич вернулся к казакам.

— Урядник, дай мне одного человека. Что-то на мосту неладно.

— Может, одного мало? — насторожился старший. — Разрешите, я тоже с вами!

Они двинулись втроем. Только приблизились к реке, как с той стороны раздались выстрелы. Над головой засвистели пули.

Казаки мигом спешились и ответили. Лыков не стал торопиться. Он вынул маузер Динда-Пето, который теперь носил с собой, и присмотрелся: ночь, ни зги не видать — фонарь разбили первым же выстрелом. Вспышки то тут, то там: нападающие меняли позицию. Казаки целились — и не успевали. Так можно до утра воевать с нулевым результатом. Пора было вмешаться…

Алексей Николаевич засек очередную вспышку, мгновенно навел на то место маузер и повел стволом влево-вправо. Бах! Бах! Бах!

Через секунду он услышал топот ног и, не раздумывая, бросился вперед. Но темнота была на руку противнику. Топот затих под мостом — не лезть же в ущелье. Сыщик скорее почувствовал, чем увидел, темное пятно. Подошел, потрогал, не отводя пистолет. Лежит человек, в крови, и прерывисто дышит. Тут только подоспели казаки. Урядник зажег спичку:

— Кончается. Вы ему в башку угодили… — Нагнулся ниже и добавил: — Ваше высокоблагородие, да ведь это армяшка! Ай, негодный какой народ. На полковника бросился — так тебе и надо.

Тут до Лыкова дошло, что их вели от самой гостиницы. И только ждали, когда друзья расстанутся, чтобы прикончить по одному. И что сейчас на дороге убивают Имадина.

— Урядник, за мной!

Не спрашивая ни о чем, казак полетел за коллежским советником. Они миновали выезд и оказались на Военно-Грузинской дороге. Темнота вокруг стала какой-то особенно плотной и жуткой. То и дело сыщик ждал выстрела, а еще боялся споткнуться о труп товарища. Черт, как же они так неосмотрительно? Путали следы, путали, и все без толку.

Целый час Алексей Николаевич гнал лошадь по шоссе рысью, не разбирая дороги. И никого не встретил. Урядник наконец подал голос:

— Ваше высокоблагородие! Только коней загубим… Надо возвращаться. Через час светать начнет, тогда опять поищем. А сейчас чего?..

Они вернулись к заставе на заморенных конях. Урядник спешился и стал прямо на коленке писать рапорт. Лыков незаметно для других сунул ему в руку «красненькую»:

— Спасибо.

— Рад стараться…

Подъехал на фаэтоне заспанный полицмейстер.

— Вы как, Алексей Николаевич?

— Я в порядке. Труп опознали?

— Да, сразу же. Известная личность.

— Дашнак?

— Из них, верно, — кивнул Ковалев, громко зевая. — Среди ночи разбудили; такой сон хороший снился. О чем уж я?

— О дашнаке.

— Точно. Зовут его Унан Тер-Азарьев. Боевик, в Турции приговорен к смертной казни за убийство полицейского офицера. У нас в Эриванской губернии тоже отметился: зарезал участкового начальника. А вы ему пулю в лоб! Ночью, с тридцати саженей. Теперь эти ребята на вас сильно обидятся…

Тут только Ковалев разглядел лицо сыщика и спросил, понизив голос:

— А где Имадин Алибекович?

— Мы расстались в Сабуртало. Я поехал домой, смотрю — на мосту нет городового…

— Да, его заманили в духан и напоили, — вставил полицмейстер. — Я уже выгнал этого ишака со службы.

— Ну, боязно ехать… Стоял, стоял, все пытался разглядеть, нет ли засады.

— То есть вы что-то почувствовали?

— Да. Обругал себя за трусость, решил было прорываться. Но все же вернулся за казаками. И как оказалось, не зря.

— Вы, Алексей Николаевич, взаправду легендарная личность, — одобрил Ковалев. — Я, когда слушал Скибу, думал, он привирает. А вы опять всех объегорили. Но что с Алибековым?

— Не знаю. Когда закончился бой, мы одного казака оставили, а сами с урядником помчались по шоссе. Но никого не нашли. И это очень меня беспокоит.

— Если бы ваш товарищ ехал, как собирался, вы бы его догнали, так?

— Да, Георгий Самойлович. Дорога одна, свернуть некуда. Мы гнали что есть мочи целый час. Имадин пропал.

— Возвращайтесь в гостиницу и постарайтесь немного поспать, — посоветовал полицмейстер. — Сейчас уж ничего не изменить; что случилось, то случилось. В час дня совещание у Фрезе. Вопрос один: как дальше вести дознание? В свете новых обстоятельств.

— Заметьте, Георгий Самойлович, на меня покушались дашнаки. Те, с кого началась вся лавочка. Имадин сказал правду.

Но Ковалев не стал слушать:

— Немедленно в кровать!