Бетонная плита[2]

Маргарита зашла домой, не снимая пальто и ботинок, проследовала в гостиную и легла на диван. Силы ее окончательно оставили. Она смотрела в одну точку и не могла ухватиться ни за одну из роившихся в голове мыслей. Четко понятно было только одно: столько работать просто нельзя. Либо работа ее убьет, либо она сама уже просто не вывезет. Она, конечно, уставала раньше, но сейчас была какая-то пиковая точка.

Маргарита работала в рекламном отделе крупного издательского дома. По сути она была ручным механизмом, исполняющим все требования начальства, заставляющим отдел работать как часы. И это было привычно, а за годы практики еще и получалось легко. Однако последнюю неделю она чувствовала, что что-то идет не так. А найти корень проблемы не удавалось.

Пролежав на диване с полчаса, она все же решила переодеться. Поставила чайник, включила сериал, забралась под плед. Сюжет на экране был крайне интересным, но совершенно не укладывался в голове. Маргарита выключила сериал. Она решила, раз мозг взрывается от переизбытка мыслей, связанных с профессиональной деятельностью, надо разобраться с этим как профессионал, села за свой рабочий стол, достала ежедневник, посмотрела расписание. Оно пестрило встречами, переговорами с рекламодателями, совещаниями с редакцией и партнерскими съемками. На пятницу значилось свидание с парнем из Тиндера.

Она чувствовала себя настолько уставшей, что было уже все равно, какой сегодня день, месяц, год, выходные или будни. Когда она лежала в постели, хотелось лежать еще сильнее. Когда она занималась работой, все происходило на автомате. В этом состоянии уже ничего не хотелось, было все равно, общается ли она с друзьями, состоится ли свидание в пятницу, займется ли она сексом. Свидания, честно говоря, больше не хотелось, чем хотелось. Чувство этой бетонной плиты на плечах заставляло ее быть равнодушной абсолютно ко всему окружающему миру. Внезапно ей на глаза попалась раскраска для взрослых. Что-то из подарочного набора на Восьмое марта. Она стеснялась обозвать ее неправильно, кажется, был какой-то термин специальный. Мандула? Лексика из детства, так называли вообще не раскраску. Она засомневалась и забила слово в Гугл. По запросу показывали поплавки. Предлагали «тройники на мандулу» и «ловлю судака на мандулу». Читая последнее, она мысленно начала хохотать. Ее фантазия предлагала что-то совершенно непотребное. Оказалось, раскраска называлась «мандала». На санскрите это слово означало сакральную конструкцию, используемую в религиозных и эзотерических практиках. Смешно быть перестало. Стало как-то даже стыдно, и хотелось у кого-то попросить прощения. У Будды? Она чувствовала себя глупо.

На схеме были изображены цветы, состоящие из тысячи деталей. На столе по необъяснимому стечению обстоятельств стоял стакан разноцветных фломастеров. Руки сами потянулись к зеленому, затем к голубому.

Спустя полчаса она в медитативном гипнозе разрисовывала прямоугольники и кружочки, словно это было самое важное в мире. А еще она понимала, насколько сильно ненавидит свою работу. И ей нравилось зарабатывать. А работать в данный момент не нравилось. Но нельзя было просто уйти с работы. Это, конечно, звучало как идеальный вариант: встать посреди совещания и сказать: «Знаете, вы все мне так надоели», бросить в них рабочим телефоном и уйти в закат. Только ей уже было не двадцать лет, она знала, что такое ответственность, что от секундной слабости нельзя бросать дело, которым занимаешься последние годы, работу, где на тебя завязаны десятки людей. И вообще, у нее строилась прекрасная карьера, еще через пару лет она вполне могла бы перейти на топ-менеджерскую должность. А это статус, деньги, слезы гордости в глазах матери.

Но как бы она себя ни успокаивала, почему-то легче не становилось. Она нервно кусала себя за губу, разрисовывая очередной лепесток медитативного сада, и внезапно почувствовала одновременно острую боль и соленый привкус во рту. Она все-таки прогрызла губу. От этого стало ужасно обидно. Она думала, какая же она дура бесполезная, еще и губа эта… И тут началась паническая атака.

Пульс неожиданно подскочил, сердце бешено колотилось где-то в глотке. Стало тяжело дышать, казалось, сердце, поднявшееся вверх, перекрыло доступ к кислороду. Она пыталась вздохнуть глубже, но почему-то не получалось, казалось, легкие просто не принимали воздух. Она пыталась вдохнуть снова и снова, ей уже казалось, что она просто задыхается, голова кружилась, ладони вспотели, на лбу выступила испарина.

Она вспомнила, что в каком-то фильме учили в такой ситуации дышать в бумажный пакет. По счастливому стечению обстоятельств вчера она уничтожила содержимое крафтовой упаковки из Макдоналдса. По пути к пакету на всякий случай она проверила себя и на инсульт – хорошая память и внимание к деталям делали из нее настоящий кладезь полезной (или бесполезной, уж кому как) информации. Она подняла вверх левую руку, улыбнулась зеркалу, проверяя, одинаково ли ведут себя уголки губ, и произнесла вслух свое имя. Инсульта у Маргариты очевидно не было. Она нашла крафтовый пакет, эксперимент доказал, что она вполне себе нормально дышит. Пульс спадал, туман в глазах начал рассеиваться, а предметы – приобретать очерченные формы. Маргарита понимала, что это ненормально. И нужно было что-то срочно делать.

В состоянии невыносимой пленности бытия у нее было только одно спасение: она зашнуровывала кроссовки, накидывала бомбер и шла гулять. Лучшие такие прогулки удавались в середине осени или начале весны. Мороз не выгонял с улицы, а просто весело пощипывал щеки. Природа либо только готовилась расцветать, либо уже была мертва. А первые или последние морозные закаты играли совершенно фантастическими красками.

С возрастом она полюбила осень. Признаваться в этом было неприятно даже самой себе. Когда-то давно она придумала себе красивую формулировку: «Осенью я погибаю вместе с природой и опадаю осенней листвой». В самом начале своей тридцать второй весны она внезапно осознала, как ей хочется оказаться в сентябре. Она чувствовала фантомные ароматы холодного воздуха, опадающих листьев, скошенной гниющей травы, на месте которой ничего не вырастет в ближайшие полгода, осеннего моросящего дождя, от которого начинаешь все вокруг видеть как будто в дымке. Она решила, что с любовью к осени, должно быть, заканчивается какая-то юность, уходит что-то очень важное, детское, когда боялась осени просто потому, что каникулы заканчивались и надо было идти в школу.

По ощущениям все как-то сдвигалось. Снег лежал и изредка валил уже почти до самого мая, как будто главный синоптик ушел в запой и в делирии просто перепутал, что и за чем должно следовать, позабыл, что в апреле не нужно включать режим «снегопад». К маю он как будто трезвел и резко нажимал на рубильники обогрева почвы, набухания почек и внезапной, необъяснимой жары. Первая майская гроза разделяла год пополам. Но до этого еще далеко было.

Маргарита наматывала километры по городу. Она предпочитала не парки, а именно бетонно-стеклянные конструкции. Когда среди домов ей попадалось красочное розово-голубое закатное небо, к глазам подступали слезы. Не от печали, а от ощущения чего-то глобального, необъяснимого и прекрасного. Она чувствовала себя очень маленькой, песчинкой среди огромного и красивого города. Чушь, что Москва некрасивая в сравнении с Петербургом. Просто культурная столица давно уже превратилась в разваливающийся памятник прошлому, Москва же стала символом настоящего. И в этом настоящем Маргарита не могла себе найти места. Да еще и Том Йорк в наушниках совершенно не настраивал на позитивный лад.

Она прогуляла так несколько часов, не думая ни о чем конкретном, проводила закат и вернулась домой. Там Маргарита решила совершить второй подход к ежедневнику. Небольшое отвлечение помогало ей мыслить трезвее, поэтому она открыла пустую страницу и разлиновала ее на два столбика.

Сверху подписала «Работа», левый столбик назвала «Плюсы», правый – «Минусы».

Позитивными оказались следующие пункты:

1. Знакомства с новыми людьми.

2. Постоянная возможность учиться и совершенствоваться.

3. Решение сложных вопросов, гордость за то, какая я умная.

4. Ощущение независимости, мне доверяют.

5. Путь по карьерной лестнице.

6. Удовлетворение от работы.

Она немного подумала, решила, что уже все вписала в первый столбик, поэтому зависла над вторым. Маргарита не могла решительно ничего негативного сказать о своей работе. Ее никто не обижал, не харассил, она неплохо зарабатывала, все к ней приветливо относились, единственное, что доводило ее до сегодняшнего состояния:

1. Я устала и больше так не могу.

Других минусов она выжать из себя не смогла. Все было хорошо, но это ощущение усталости давило на нее, связывало по рукам и ногам, заставляло злиться, раздражаться. Маргарите хотелось кричать. Нужно было срочно с кем-то поговорить, с кем-то, кто сможет привести ее в нормальное состояние. Выбирая между звонком психотерапевту и начальнице, она выбрала последнюю.

– Варвара, привет, мне нужно с тобой поговорить, – она выпалила на автомате.

– Привет, дорогая, – Варвара звучала обеспокоенной, – подожди секунду, пожалуйста, у нас тут гости, я выйду.

Маргарите было снова стыдно за то, что она отвлекает руководителя из-за своих глупостей, но держать глупости внутри уже не представлялось возможным.

– Так, я тебя слушаю. Что-то случилось?

– Ничего особенного не случилось. Я хочу уволиться, – она даже не планировала это говорить, слова как-то сами вылетели.

– Здравствуйте! – Варвара совершенно не понимала, что происходит. – Это с чего вдруг?

– Я не знаю, не могу больше.

– Давай ты сейчас успокоишься и объяснишь мне, что произошло. Если ты звонишь мне практически ночью, дело должно быть серьезным.

– Честно, ничего не случилось, – неловкость захватывала ее целиком, – я просто ужасно устала. Если все будет продолжаться так, я просто не выдержу.

– Ты мне скажи, что-то на съемках произошло? Тебя эта жаба актриса достала на съемке?

– Нет, правда все хорошо, жаба была покладистой, даже капризничала не больше трех раз, я просто устала, мне надо что-то поменять.

– Если ты просто устала, дорогая моя, нечего мне тут петь песни про увольнения, – Варвара включила строгого руководителя, которому Маргарита всегда подчинялась, как кролик удаву, – дописывай свои текущие предложения и дуй в отпуск. Сколько осталось?

– В четверг последние запланированные переговоры, – Маргарита стала снова маленькой под давлением авторитета начальницы, – а монтаж последнего партнерского видео?..

– Выбирая между твоим увольнением и неидеальным монтажом, я думаю, что мы как-то решим этот вопрос. Завтра на стол мне кладешь заявление на отпуск. И чтобы больше ни одного слова об увольнении я не слышала. Понятно?

– Понятно, – грустно вздохнула Маргарита.

Разговор с начальницей немного ее успокоил, как минимум она чувствовала себя нужной. Другое дело, что история с отпуском как-то не пришла ей самой в голову – просто потому, что отпуска она за несколько лет работы на этой должности ни разу не брала. По корпоративным правилам ее, конечно, заставляли отгулять что-то там, но отпуск для Маргариты был чем-то номинальным. Она все равно продолжала работать. Поэтому перед сном девушка задалась вопросом, а чем же люди занимаются вне работы?

Вечером в четверг Маргарите устроили сюрприз всей редакцией и рекламным отделом, она даже смеялась, что ее провожают не в отпуск, а в армию. Традиции слезных прощаний в издательском доме обычно не было, но коллеги посчитали, что первый отпуск ценного сотрудника за четыре года достоин пьянки. Хотя, надо сказать, у журналистов все всегда достойно пьянки. Ее расспрашивали, что такого грандиозного Маргарита запланировала на свои свободные две недели. Девушка же отвечала, что основная цель – попробовать пожить без расписания, выспаться и прочитать целиком как минимум три новые книги.

– А как же походить по свиданиям? – игриво спросила редактор отдела моды Даша. – Может, платье тебе подобрать?

– Мне кажется, я так давно не была на свиданиях, что уже и начинать не стоит, – Марго пыталась отшутиться.

– Что же ты говоришь такое, – шеф-редактор Евгения картинно хмурилась, – я тебя на двадцать лет старше, а удовольствие от свиданий только начинаю получать!

– Колись, у тебя не может никого не быть на примете, – продолжала Даша, – какой же отпуск без романа.

– Ну, есть один из Тиндера, – Маргарита смущалась, – но я даже не знаю. Думаете, стоит дать шанс Семёну?

– И Семёну, и Дмитрию, и даже Геннадию! – Евгения развратно подмигнула.

– Семёна-то нам покажи, – требовал арт-директор Алекс.

Марго открыла фотку в Тиндере.

– А хорош, мне нравится. Я бы сама ему написала, – Даша подмигнула.

– Ладно, уговорили, пишу Семёну. – И она подтвердила свое пятничное свидание.

В любом случае во время отпуска она планировала заниматься чем-то новым, чтобы сбросить с плеч свою бетонную плиту.

Семён сильно отличался от персонажа на фото и сильно наврал про рост. Вместо впечатляющей шевелюры на голове зияла лысина, на щеках были заметны рубцы от акне, и даже цвет глаз оказался зеленым, а не коричневым. По всем признакам Семён обработал свою фотку в фейстьюне. Пока Маргарита, сгорая от неловкости, пыталась что-то заказать, молодой человек пытался юморить, выдавая, как на генераторе случайных фраз, что-то в духе «ну и цены у вас». Она даже предложила разделить счет, но Семён гордо сказал: «Не парься, бабки есть». Диалог не клеился. Вместо приятного терапевтического эффекта свидание производило на Маргариту гнетущее впечатление. Очевидно, с Семёном ничего общего у нее быть не могло, поэтому при первой же возможности она сбежала, оставив юношу в недовольном разочаровании.

Марго подумала, что, раз, вообще-то, у нее отпуск, это надо немедленно отметить, и отправилась в бар, соседствующий с кафе ее разбитых надежд. Она заказала коктейль имени себя и решила, что отличной идеей в этот пятничный вечер будет напиться. Думала пригласить кого-то из друзей, но поняла, что так устала от общения, что лучше всего сегодня ей будет просто затеряться в толпе. Два коктейля развеселили Маргариту, она наблюдала за пьяненькими посетителями и даже сама начала пританцовывать в такт заводной музыке, не вставая, впрочем, с высокого барного стула. Пока в какой-то момент не ощутила на своем плече мужскую ладонь.

– Девушка, это не ваш кардиган на пол упал?

Обладатель ладони был красивым мужчиной в районе тридцати пяти лет, одетый в строгий деловой костюм, кольца на пальцах отсутствовали, рост нормальный, волос много. После своего тиндер-свидания Маргарита была очень рада внезапному незнакомцу.

– Ой, какая я неуклюжая, – она встала со стула, но отвыкшие от шпилек ноги не слушались, незнакомец, однако, поймал ее.

– Как же вы тут одна-то справляетесь без меня? – Он смеялся и продолжал держать ее за локоть.

– Плохо, если честно, – Маргарита сама удивилась своей наглости, хотя и подумала, что это, кажется, называлось словом «флирт».

– Я тогда вас уведу отсюда, ладно? – Все развивалось слишком быстро.

– А куда?

– Я покажу. – И он аккуратно взял ее под руку.

На улице они оглядели друг друга и поняли, что все неожиданно совпало. Внезапно. Как кусочки из пазла. Бывают такие пазлы на тысячу деталей. Белого цвета. Какой-то дебил решил, что такие должны успокаивать. Кто вообще это придумал? С ума же можно сойти от такого: тысяча однотонных деталей разной формы.

И вот из тысячи бесполезных однотонных людей совпали два кусочка. Нет, они не выпали из коробки вместе, словно производящая пазлы машинка плохо разрезала картон. Какой-то одинокий, работающий сутками менеджер, который никогда не дослужится до топ-менеджера, решил успокоить нервы и высыпал все детали на пол своей кухни. На белый кафельный пол своей кухни в минималистичной съемной студии чуть за пределами Третьего транспортного. Интересно, он вообще понимал, как бредово действует?

И вот, который месяц, он раскладывает монохромные кусочки, ненавидя себя за тупость и проклиная создателя этого неработающего средства успокоения. Иногда к нему заходят товарищи на бокал или пару бутылок такого же бесцветного вина. Менеджерье пытается сложить чертов пазл, но ни хрена не выходит. И вот, когда руки уже опустились ниже некуда, какой-то Толик (ну, этого человека обязательно должны звать Толик или Коляндр, например) должен заорать на всю минималистичную студию: «Офигеть! Совпали!» Обязательно сбежится весь отдел, чтобы обалдеть от того, что паз вошел в лунку.

Внезапно все вокруг стало легко и понятно. «Выпьем где-нибудь в более спокойном месте?» – «Конечно». Прогулка вниз по Бронной. «Смотри, вот здесь, кажется, мало людей, что будешь пить?» – «Маргариту». – «Кстати, как тебя зовут?» – «Ты будешь смеяться». – «Не буду, правда!» – «Давай я попозже тогда скажу, а то будет повтор, и, если о нашем знакомстве напишут роман, такое ни один редактор не пропустит». – «А у нас будет роман?» – «Похоже на то». – «Тогда я тебя поцелую?» – «Хорошо».

Они просто разговаривали (с перерывами на поцелуи) всю ночь до самого рассвета. «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния! Так поражает финский нож!» – цитировала опьяненная Маргарита свой любимый роман Булгакова, прогуливаясь за руку со своим незнакомцем вокруг Патриаршего пруда. В романе еще было предупреждение о том, что с незнакомцами разговаривать не стоит, однако эту цитату Маргарита отчего-то запамятовала. Хотя у пруда целый запрещающий знак висел.

Он отвез ее домой на такси, чтобы через несколько часов вновь увидеть. Дома она визжала и хлопала в ладоши. От бетонной плиты на плечах не осталось и следа, напротив, Маргарита едва касалась ногами земли, словно Азазелло уже передал ей волшебный крем. Ей хотелось немедленно заснуть, как хотят малыши перед днем рождения, чтобы через несколько часов снова оказаться рядом с ним. Она думала, что все эти годы отвлекала себя работой, потому что на этот день, на этот час после идиотского свидания с нелепым Семёном судьба запланировала ей встречу с ним. Мужчиной Ее Мечты. И это никакие не сказки и не выдумки, любовь существует и в нужный момент хорошенько бьет по голове.

Они провели вместе всю субботу. Весеннее солнце приглашало их гулять по набережным, они забегали куда-то перекусить, чтобы были силы, и снова пускались в путешествие друг по другу.

Его звали Максим. Он занимался финансами с упором на модную криптовалюту, он был космически красивым, стильным, а еще он не мог оторваться от Маргариты. Разве что изредка отходил поговорить по каким-то срочным рабочим вопросам. Рынок криптовалюты, очевидно, не отдыхал даже в выходные. В воскресенье они ходили в кино и в ресторан, а вечером она уже не отпустила его, сославшись на то, что просто не переживет еще одну ночь без него.

За приготовлением завтрака в понедельник она ощущала себя самой счастливой женщиной на свете. Максиму пришлось уехать на работу, она же принимала ванну и взахлеб читала роман, получивший Пулитцеровскую премию. Потом отправилась в салон красоты на все процедуры, которые откладывала до момента, когда у нее «появится время». На вечер ее мужчина заказал столик в красивом ресторане с белыми скатертями. Светящаяся Маргарита получила от него последовательно поцелуй, букет роз и небольшую бирюзовую коробочку с драгоценными серьгами. В записке к букету говорилось, что «Мастер не любит желтые цветы, он любит розы». Так Максим превратился в ее Мастера.

Всю следующую неделю сказка повторялась изо дня в день. Маргарита компенсировала годы без отпуска походами на выставки, читала книги, декорировала свою квартиру и даже пыталась учить испанский, а каждый вечер ее Мастер готовил сюрприз. Квартира напоминала оранжерею, ваз катастрофически не хватало из-за ежедневных букетов от Максима. Маргарита даже начинала задумываться о том, что ей, в общем-то, нравится не работать. И совершенно не понимала, как она теперь со своим новым графиком жизни сможет уместить работу в расписание.

«Как там в отпуске?» – спрашивала Варвара под конец первой недели.

«Я не хочу возвращаться!» – однозначно парировала Маргарита.

«Через еще одну неделю тебе точно надоест».

«Не надоест никогда, я впервые в жизни абсолютно счастлива».

«Я ТЕБЯ НЕ УВОЛЮ НИКОГДА».

В субботу Максим повез ее в какой-то элитный контактный зоопарк на Рублёвке. Там жили жирные белые кролики, которых было разрешено невозбранно тискать. Маргарита гладила и обнимала всех, чтобы никто не остался обделен вниманием. Она восхищалась, как же так, ее Мастер попался ей ровно в этот момент, когда ей так нужны были забота и любовь, ведь она даже сама не понимала, отчего ее прибило бетонной плитой, а он вот так с первого взгляда все понял и спас ее. У него откуда-то были все ответы, хотя она не задала ни одного вопроса.

После кроликов для пары был заказан романтический обед в известном рублевском ресторане «Ветерок», том самом, куда местные жители по выходным лениво ездят на бранч, чтобы не выезжать в надоевший за будни город. Максим уверял, что она должна попробовать мидии.

– Я должна сказать, ты делаешь меня просто невыносимо счастливой! – Марго нежно взяла его за руку.

– Ой, это слишком сильно, что ли? Надо поубавить? – Он смешно кривлялся, делая вид, словно записывает заказ.

– Ты знаешь, как сейчас – в самый раз.

– Ты меня успокоила, я уже решил, что кролики были лишними. – Он поцеловал ее руку.

– Кролики были просто идеальной терапией! Теперь я всегда буду знать, что, если мне плохо, просто нужно следовать за белым кроликом.

– Я хотел бы, чтобы тебе никогда не было плохо, моя Маргарита.

– Еще раз повторюсь: ты прекрасно с этим справляешься.

Принесли мидий и бокал шампанского для нее. Ее Мастер был прав, блюдо оказалось совершенно волшебным. Внезапно Максим напрягся, пристально глядя на вход ресторана. Там появилась группа женщин, по ним однозначно можно было сказать, что это те самые местные жительницы, приехавшие на бранч.

Маргарита заметила смену настроения своего спутника и спросила:

– Все хорошо?

– В принципе все хорошо, но только что в зал зашла моя жена.

Маргариту пронзила очередная молния, однако на этот раз не такая приятная, как на прошлой неделе. Пытаясь справиться с растущим давлением, она как-то на автомате взяла телефон и просто вышла из зала. Очутившись на улице, Марго совершенно не понимала, что вообще только что произошло. Палитра ее настроений, ощущений и желаний маятником качалась из стороны в сторону по какой-то бешеной амплитуде. Она хотела одновременно рассмеяться, разреветься, теряла сознание, но оставалась бодрой. Думала забежать в ресторан и все рассказать его жене, думала убежать пешком куда-то в направлении МКАДа. Поразмышляв так минут десять, Маргарита дала самой себе пощечину и набрала единственному знакомому, живущему на этой местности.

– Алекс, привет, мой родной.

– Привет, отпускная, у меня запрет на разговоры с тобой о работе, так что даже не знаю, что тебе сказать.

– Алекс, миленький, я не по работе. Мне срочно нужна помощь, ты же на Рублёвке где-то живешь?

– Мама дорогая, что случилось? Да, я на Рублёвке, но сейчас не дома, на выставке с другом.

– Черт возьми, я тут попала в одну историю.

– Я внимательно тебя слушаю, истории – мой конек.

– Да долго объяснять, я тут в «Ветерке» на свидании была. А туда внезапно приехала его жена.

– Тихоня, никогда бы не подумал, что ты встречаешься с женатым!

– Я и не встречаюсь! В смысле встречаюсь, но я не знала, что он женат.

– Кто-то у нас загулял в отпуске, – Алекс воспринял историю как гомерически смешную.

– Да, блин, мне вещи надо забрать. Я, как про жену услышала, просто встала и ушла с телефоном.

– Так, никуда не уходи, я сейчас позвоню Стефану.

– Кому, господи прости?!

– Мой друг и сосед, Стефан. Стёпа. Только ты его так не называй, ему все равно не хер делать.

Через двадцать минут к ресторану подъехал васильковый «порше». Крепкий, красивый и очень модный Стефан быстро узнал Марго (найти вторую дуру в одном платье посреди мартовских снегов было бы крайне сложно), усадил ее в машину, а сам пошел за ее вещами. Она ужасно волновалась, но вскоре молодой человек вернулся вместе с ее пальто и сумкой.

– Тебя куда везти, девочка из сказки «Морозко»? – Стефан угорал.

– Да меня до города бы…

– Точно из «Морозко», ха-ха, «тепло, дедушка». Диктуй давай адрес.

– Ну, тогда на Ленинский.

– А ты чего грустная-то? Мне Алекс все рассказал про твоего женатого.

– Так я думала, что у меня, это… – Марго совершенно не хотела произносить слово, – …любовь.

– Да ладно тебе. Лох какой-то, еще и мудак. Нормального встретишь, не парься.

Из всех слов Стефана Марго почему-то наиболее отчетливо зацепилась за «мудака» и подумала, что больше как-то ей не хочется никого подобного встречать.

В понедельник она вышла на работу, не отгуляв еще одну неделю отпуска. Зато «бетонная плита» больше не возвращалась.

Проблемы с доверием[3]

Я робот – и ты мой механик.

Скриптонит. 100 поцелуев

Телефон настойчиво трезвонил. Кто и зачем все еще звонил в 2022 году? Это было прикольно в 1999 году, когда Марье было двенадцать. Мама с папой задерживались на работе, значения катета и гипотенузы были найдены, а им с лучшей подругой Юлькой необходимо было срочно созвониться, чтобы пройти тест в свежем номере журнала Cosmopolitan. Стоит ли говорить, что тест был в духе «Как охарактеризовать ваши отношения», половина вопросов – про секс, а Марья и Юлька не то что слабо себе представляли, что такое отношения, но и знали о слове «секс» исключительно из баек одноклассников. Например, у Петьки был старший брат, который донес до младшего страшную тайну. Оказывается, «секс» заключался в том, что мальчик писал на девочку. Марья и Юлька поклялись друг другу, что никогда и ни при каких обстоятельствах не будут заниматься этой мерзкой грязью. Мальчиков они остерегались несколько месяцев, чтобы те случайно на них не помочились. И это длилось бы дольше, если бы одна из их подружек случайно не нашла у родителей VHS с порнографией.

Было вот как. Родители Танечки решили, что девочка уже выросла из своих детских сказок, поэтому хитроумно спрятали в коробку от «Красной Шапочки» кассету с чуть более продвинутой версией кино. Танечка, ничего не подозревая, выучив все столицы европейских стран, решила вознаградить себя за академические успехи просмотром любимого детского фильма. И там-то ее ждал сюрприз. На телеэкране присутствовали и дровосеки, и злой-страшный Серый Волк, и даже бабушка. Разнузданного вида полуголая девица в красном головном уборе действительно выполняла логистические манипуляции с корзинкой пирожков, однако у Волка, который по законам жанра внезапно выпрыгнул из кустов, совершенно не было планов «шапочку» съесть. Ну и он особо не был похож на волка, если честно.

Как приличная девочка, Танечка сделала то, что сделал бы каждый воспитанный подросток в период полового созревания, – она обзвонила всех одноклассников из своего района и пригласила их в только что сформированный киноклуб. Важная пометка: чипсы и колу нужно было принести с собой. Так восемь пар глаз увлеченно наблюдали за развитием мизансцены с участием героев сказки. Из квартиры Танечки одноклассники вышли взрослыми, шокированными и познавшими страшную тайну.

Вот в то время телефонные переговоры считались нормальными. А во времена, когда появились первые мобильные, – так вообще чем-то для избранных. Марье классе в седьмом родители купили мобильный телефон Alcatel A35, чтобы ребенок всегда был на связи. Надо ли говорить, что использовался он совсем не по назначению. Это сегодня у каждого полуторного землекопа в школе есть айфон. В нулевые кнопочный мобильник был признаком статуса и элитарности владельца. Да, этот кирпич ничего не мог, кроме звонков и редких эсэмэс, но даже подержать настоящий мобильный в руках считалось чем-то особенным.

Сегодня Марья уже все знала про секс и многое про отношения, а о ее статусе говорил совсем не телефон. Поболтать она вынуждена была с особо занудным клиентом или мамой. Остальные контакты вполне могли написать. Но айфон продолжал разрываться. Коллега Валентина из дизайн-бюро перебрала, очевидно, апероля и поставила перед собой задачу вытащить Марью на какую-то убогую вечеринку. Марье не нужен был расклад карт таро, чтобы понять, что именно происходит, поэтому на звонки она не отвечала. Думала, что завтра соврет, мол, спать уже легла, телефон на кухне оставила, была на чумовом свидании. Хотя свидания в жизни Марьи закончились года так полтора назад.

Достаточно закрытая девушка, которая не любила пускать в свою жизнь новых людей, она не смогла оправиться после измены и вранья любимого человека. Отношения с бывшим бойфрендом Димой она закончила грациозно и без особой драмы (в сам момент расставания драма была, конечно, но краткосрочная и кульминационная – такой человек). Искать нового повода для обид и предательств Марья решительно не хотела. Хотела она спокойствия, продуктивной работы и достижений, а вот авантюры, случайные связи и унылые тусовки в ее рацион не входили.

После пятого звонка Валентина, очевидно, поняла, что проиграла битву, но, как опытный и достаточно занудный полководец, решила, что к капитуляции в войне не готова. Она прислала войс. И трудно понять, что было у Марьи в раздражителях на первом месте: звонки или голосовые. Вздохнув, девушка все-таки решила прослушать сообщение. Однако вопреки ее ожиданиям коллега звала ее не как обычно в бар, а на небольшой аукцион-выставку современного искусства, где представлял свои работы художник, с которым Марья очень хотела познакомиться. Взвесив все плюсы и минусы, она натянула первое попавшееся черное платье, которое было приемлемо для полусветского выхода, и вызвала такси. Уже на месте оказалось, что Валентина что-то перепутала, а самого того вожделенного художника на выставке не оказалось. Уезжать сразу было бы глупо, поэтому девушка решила прогуляться по залам, не особо надеясь, что что-то привлечет ее внимание. И нечто стоящее все-таки нашлось среди вороха пошлого мусора.

Марья разглядывала фотографию, которая больше походила на картину. Краски от светового взрыва лежали на ней, как на полотне импрессионистов. Фотограф сделал кадр на длинной выдержке, заставив огни ночного города плясать в замысловатом вальсе. Марья совершенно не могла оторваться от пейзажа с небоскребами, она то подходила ближе, то отдалялась, а пиксели интересно играли с глазом – то размывались в разноцветное месиво, то становились четкими и прямыми лучиками, пронизывающими банальный сюжет, делая его уникальным.

– А-а-а, дорогая, ты нашла бриллиант этой выставки, я смотрю! – Валентина была очень громкой, на ее веселый возглас обернулось несколько человек.

К сожалению, не все они были профессионалами, многие посетители искали «подсказки», на что посмотреть, к чему прицениться, поэтому теперь десяток людей в костюмах и дам в чрезмерно нарядных платьях с бокалами игристого подтягивались к выбору Марьи, как стервятники.

– Это очень красивая работа, – сдержанно прокомментировала Марья.

Ей хотелось завладеть фотографией, но и не привлечь других соискателей, готовых предложить фотографу гораздо более высокий гонорар.

– Милая, я же тебе говорила, эта выставка просто бомба!

Валентина, перебравшая игристого, звонко хохотала, заставить ее замолчать не представлялось возможным, но, к счастью, она заметила каких-то более интересных знакомых.

– А что вам понравилось в этой фотографии? – поинтересовался высокий и очень худой кудрявый молодой человек в футболке и кедах.

«Айтишник подглядывает, чем украсить стены своего лофта. Как же задолбали эти лофты», – коротко и недовольно Марья составила мнение о непрошеном знакомом.

– В целом кадр интересный, мне нравится игра света с огоньками, однако линии слишком прямые и четкие, как будто нарисованные по линейке, мне бы хотелось в подобной композиции видеть больше небрежности. А вот за четкими контурами я бы рекомендовала вам зайти в следующий зал. Там есть очень красивые глянцевые фотографии машин и мотоциклов, – Марья оглядела незнакомца с прищуром, словно подбирала фотографию лично для него, а не пыталась отпугнуть нежелательного конкурента, – вам же надо что-то шикарное на красный кирпич? Вот во втором зале найдутся идеальные для вас варианты!

Молодой человек засмеялся. Вопреки ожиданиям Марьи он не выглядел впечатленным ее проницательностью, а почему-то продолжал диалог:

– А вы искусствовед, должно быть?

– Нет, я дизайнер интерьеров. – «Неужели я ошиблась?» – А вы для какого помещения ищете картину?

Кудрявый снова хихикнул.

– Вы знаете, я не могу сказать, что к чему-то приглядываюсь. А вот эту вы бы в каком интерьере хотели видеть? – К неудовольствию Марьи, он продолжал настаивать на ее новой любимой фотографии.

Марья мысленно хмыкнула. Это все начинало выглядеть как бесплатная консультация, что совершенно не входило в ее планы. Она решила ответить так, чтобы это совсем не помогло дерзкому айтишнику:

– Нужна очень большая стена. Не в квартире – в доме, гигантская пустая темно-серая стена. Чтобы больше ничего там не висело. Вся остальная комната пусть будет белой, минимализм, очень геометричная, темная мебель, – Марья незаметно для себя ушла в работу, но вовремя спохватилась: – Жаль, линии слишком четкие, боюсь, именно эта работа никуда не годится, – она посмотрела на кудрявого с надеждой: сработал ли ее план?

– Думаю, я могу поискать в серии чуть менее прямые линии, если именно они вас так раздражают, – он говорил мягко, но в голосе слышалось какое-то торжество.

– Не поняла, – Марья на секунду отупела.

– Ну, это моя работа, – кудрявый снова смеялся, – вот тут, смотрите, мое имя написано, – он указал на табличку под фотографией, – и еще парочка на этой стене тоже мои, но эта любимая. Хотя, наверное, я ее переоцениваю, судя по вашему отзыву.

Марья вгляделась в табличку, та гласила: Александр Романов. Она глупо посмотрела на кудрявого, на стену, прокляла себя за идиотизм и просто спросила:

– Александр?

– Может, тоже представитесь?

Он, вообще, закончит ржать?

– А я Марья, – на секунду она зависла, но вовремя начала тараторить: – Вы только не подумайте, мне очень нравится ваша фотография, правда, я так сказала – про линии, потому что подумала, что вы просто к ней прицениваетесь, а я очень надеялась отпугнуть от нее зевак, которые ни черта не понимают в искусстве, а просто ищут себе, чем стенку украсить, она невероятная просто, но я не хотела слишком дорого ее покупать, понимаете? – Она смотрела на Александра с надеждой.

– То есть вы бы не хотели, чтобы я побольше заработал? – Он улыбался во весь рот, сверкая зелеными глазами из-под очков. Очевидно, фотограф Романов в этот момент ощущал свою безоговорочную победу над Марьей.

– Вы меня неправильно поняли, – смущению и неловкости в этой фразе не было предела.

– Да не переживайте, Марья, – он продолжал улыбаться и как-то тепло коснулся ее плеча, – я всего лишь шучу. Но у меня для вас есть плохие новости: все работы с этой выставки уже проданы.

– Черт, – вырвалось у Марьи.

– Хорошая новость в том, что у меня есть и другие фотографии в этом стиле, возможно, они тоже вам понравятся. Что скажете?

– Я бы взглянула, – и она тихонечко добавила: – Вы очень талантливый.

Романов снова улыбнулся:

– Давайте свой телефон, я забью номер, – он взял мобильный из ее рук, вбил цифры, а затем нажал на кнопку вызова, – и теперь у меня тоже есть ваш контакт, на случай если вы передумаете. Хорошего вам вечера.

Александр снова дружески коснулся ее плеча и ушел в противоположном направлении. Марья же осталась стоять около вспышки света на его фотографии в легкой растерянности. Она испытывала одновременно несколько чувств: превалировало какое-то ощущение собственной глупости. Марья всегда старалась руководить любой ситуацией, в которой оказывалась, не допускала неожиданных знакомств, не позволяла себе выглядеть глупо.

Очевидно, у нее были проблемы с контролем, которым она уже посвятила десятки часов с психотерапевтом. На данном этапе ее жизни самым простым и логичным решением проблемы казалось – просто избегать неудобных ситуаций, закрываться от людей и не знакомиться ни с кем.

Фотограф Романов просто выбил ее из колеи. Уже по пути домой она проматывала в голове их короткий диалог. Вспоминала, с каким отвратительным снобским презрением отнеслась к нему в первый момент. От этого она жмурилась и одновременно закатывала закрытые глаза, поджимая губы. Думала, как ловко он ее обыграл, от этой мысли ее губы расплывались в смущенной улыбке, а через нос вырывался какой-то странный смешок. И вот эта тактильность еще. Что за человек такой? Почему надо сразу трогать все подряд? Ему мама в детстве не говорила, что не стоит прикасаться, например, к каждому яблоку в магазине? Она думала об этом, опустив глаза и закусив нижнюю губу в приторной улыбке. Надо ли говорить, что живой мужчина целенаправленно прикоснулся к Марье впервые за полтора года?

Она неспешно топала по бульварам от Остоженки до своей квартиры на Чистопрудном. Июньский вечер добавлял сумеречному городу колорита: девчонки в летних сарафанах со звонким хохотом вылезали из такси по пять особей за раз; владельцы спортивных автомобилей устраивали нелепые гонки в городе, где на каждом шагу светофоры, от чего выглядели ужасно смешно и забавно; отовсюду звучали хиты этого лета типа песни Гарри Стайлза As It Was, а под такую музыку и думать хочется только о чем-то хорошем. Летняя Москва поздним вечером, наверное, – один из лучших городов в мире. На ее улицах ощущается какое-то приятное предвкушение, бабочки в животе, как будто вот сейчас случится что-то удивительное и захватывающее. Даже когда просто идешь по улице, не собираясь заглядывать в бар, когда не ищешь свою любовь на каждом шагу, не испытываешь надежды ввязаться в приятное приключение, за каждым поворотом ты готов встретить счастье. Такое настроение, когда хочется все время улыбаться. Странно, что днем в Москве все хмурые, жалуются то на жару, то на дождь, то на прохладу. Погода все не научится угождать прихотливым москвичам. Но, когда жара спадает, а лужи подсыхают, город начинает улыбаться. Возможно, просто хмурые уходят спать, а беззаботные ночные бездельники выползают из берлог, чтобы позавтракать часов так в девять вечера.

Так как Марью в этот вечер занимал лишь инцидент на выставке, она решила аккуратно поузнавать у подруг, не слышал ли кто про такого Александра Романова.

* * *

Чат «Княжны-гусеницы» [4]

Айзель: «Ооо, Романов мой краш».

Василиса: «Редкий мудак!»

Варвара: «Я с Айзель в team Romanov».

Марья: «Вась, а почему мудак?»

Василиса: «Мне надо было ивент снимать, а он такой прайс загнул, что я на него могла пять фотографов нанять».

Варвара: «Он нам фоткал обложки три, наверное, и еще пару коммерческих съемок, все было отлично, не знаю, почему ты так…»

Василиса: «У вас в издательском доме и бюджеты другие, не надо сравнивать».

Анна: «Че за мужик? Симпатичный?»

Люба: «Романов моему прошлому клиенту фоткал такую историю, что они спустя полгода ее в Инстаграме[5] до сих пор постят, лол».

Варвара: «Это потому, что ты от них ушла, а больше им никто ничего дельного не придумал».

Айзель: «Ань, лови: (ссылка на Инстаграм)».

Алёнушка: «Ой, какой милый мальчик».

Люба: «Варвара, люблю».

Ольга: «Полмиллиона подписчиков? Он че, жопу в Инстаграм выкладывает и подписывает умными мыслями?»

Варвара: «Он, вообще-то, для всего глянца истории снимает».

Василиса: «Марья, а тебе зачем?»

Марья ответить не могла. Она присела на скамейке на Тверском бульваре и рассматривала Инстаграм фотографа. Высокохудожественные снимки перемежались модными обложками, редко появлялись селфи его светящегося улыбчивого лица. Помимо картинок, Александр рассказывал истории в подписях. Она читала, смеялась и даже узнавала что-то удивительно новое. И это лицо…

Есть лица, которые словно сделаны из одного цельного куска стали. Они могут быть даже с красивыми чертами лица, в них может читаться «порода», интеллект, но от них все равно хочется побыстрее отвернуться. От таких холодно, хочется поежиться и укрыться. Закутаться в одеяло, да и вообще поскорее забыть. А бывают лица под наливку, самовар и бублики, такие как у «Купчихи» Кустодиева. Такие лица душевные, компанейские и смешливые, они украсят любой праздник, похороны или бар-мицву. Есть лица хитрые, тоже, кстати, смешливые. У них обязательно паутинка морщинок-смешинок по бокам от глаз, а черты все острые. Владельцы таких физиономий так красиво тебя обведут вокруг пальца, что ты даже особенно не расстроишься, а будешь с интересом гадать, где именно был фокус. Некоторые морды бывают просто глупыми. Их кто-то сочтет красивыми даже, но предательски выдают пустые, словно выжженные, глаза. А есть – наоборот, умные, интеллектуальные, с глубокими-глубокими глазами, внутри которых как будто можно вселенную разглядеть, смотришь в такое лицо – и хочется срочно что-то почитать. Чтобы не чувствовать себя совсем уж идиотом.

Лицо Романова было как морской пейзаж при ясном небе со всеми его атрибутами. Кудрявые волосы напоминали кучевые облака, зеленые глаза блестели так, словно школьница перед дискотекой переборщила с глиттером, а еще у него постоянно присутствовала улыбка во все зубы, наверное, она тут и была солнцем, а глаза тогда – морем, сверкающим и бездонным. В этом лице была какая-то бесконечная доброта. И еще тепло, совершенно точно тепло.

Марья: «Видела его фотографии сегодня на выставке, хочу купить что-то для клиента».

Айзель: «Обязательно познакомься с ним, он такой милый!»

Марья: «Я познакомилась».

Она отключила чат и снова усмехнулась. Как же так, великий дизайнер Марья Максимова знала всех молодых талантливых художников и фотографов города, она ездила к ним в студии, больше напоминавшие нелегальные постройки и самозахваченные чердаки. По необходимости могла выпить с авторами водки, филигранно разбиралась в мифах Древней Греции и радостно вворачивала в беседу, какие художники написали шедевры по каждому. Все это – чтобы раскопать одну уникальную работу, которая бы подходила конкретному интерьеру. А вот про Александра Романова она сегодня слышала впервые. И кажется, была такой одна во всем городе.

Марья думала, как удивительно: одна мимолетная встреча так ярко преобразила всю ее действительность. Казалось, что вечер до выставки был когда-то давно – неделю назад? Нечто в ее состоянии кардинально изменилось, это была как будто неуловимая, но очень важная деталь. Марья не могла объяснить, что именно стало катализатором, да особо и не стремилась разобраться в этом состоянии, она просто брела домой и улыбалась. Единственное, что было ясно наверняка, – фотограф Романов произвел на нее огромное впечатление. Так что и дома она улыбалась, даже когда засыпала.

Следующее утро Марьи началось как всегда: в семь утра подъем, водные процедуры, затем – сытный завтрак, а после – спортзал. Ее расписание требовало плотного и постоянного графика. Тренировки заряжали на весь день, она назначала их на утро, чтобы никто не отвлекал, – и еще чтобы они с тренером были в зале почти наедине.

Силовые тренировки занимали свое место в меню три раза в неделю, еще три кардио, по субботам Марья плавала километр в бассейне. От фотографа Романова не было сообщений. С другой стороны – а с чего бы они были? Они примерно восемь минут поболтали. Что за мысль вообще идиотская. Откуда только берутся такие. Марья усмехалась своему абсурду, завязывая шнурки на кроссовках.

– А-а-а-абнял-поднял, – приветствовал Марью ее тренер Армен.

– Я в форме, детка, – она напоказ продемонстрировала небольшие бицепсы.

– Кто у меня тут самая красивая, подтянутая богиня? – продолжал мотивацию Армен.

– Да это ж про меня речь!

Возможно, Армен был единственным человеком, с которым Марья позволяла себе какой-то странный фривольный диалог, она сама находила его ужасающе дурацким, но почему-то веселилась от души в процессе. Армен подготовил ей сюрприз в виде «дня рук».

Между третьим и четвертым подходом с гантелями по пятнадцать килограммов Армен задал мучивший его вопрос:

– Марья, ты потрахалась, что ли?

– Ты охренел?

– Ну че ты сразу так реагируешь, я же вижу, что ты другая сегодня.

– Так. В чем я другая? Отвечай быстро, пока я не воспользовалась гантелями, чтобы дать тебе по голове!

– Да не знаю, по тебе видно, что ты какая-то… – Марья подняла бровь, зажмурила один глаз и сделала вид, что целится в голову Армена, – ну как типа бодрая.

– Не трахалась я, доволен?

– Вообще недоволен!

– Тебе-то что?

Армен посмотрел по сторонам, прокашлялся и тихим голосом промолвил истину:

– Короче. Есть такие бабы, я называю их «хочухи».

– Как-как?!

– «Хочухи»! Типа им «хочется», ну, ты понимаешь? – Армен доверительно подмигнул.

– Типа у меня на лице написано, что я «хочуха»?

– Да нет, у тебя иначе.

– Можно сразу всю классификацию выдать?

– Короче, ты типа «айсберг».

– Это еще что означает?

– Гантельки отложи, пятьдесят подходов на пресс сейчас, поехали, один-два-три…

– Да рассказывай уже.

– Айсберг он типа какой? Холодный, неприступный, расхреначит тебя легко и с секретом.

– Так, и что?

– Ну то, что ты такая не даешь – не даешь, а потом такое замутишь, что и потонуть можно.

Марья заржала вслух.

– Ну, может, и так, а тебе-то что?

– А я забочусь о наших тренировках. Сытая женщина – заряженная женщина.

– Я позавтракала плотно, фотку сделала, показать?

Армен хитро улыбнулся:

– А я не про еду.

– Напомни, почему я с тобой тренируюсь, пошляк?!

– Потому что я типа лучше всех?

– Это да, но я что, правда обязана терпеть эти мерзкие диалоги?

– Маш, мы пять лет занимаемся. Давай эту фигню отключи, что там у тебя?

– У меня НИЧЕГО.

– Я же вижу!

– Ты должен на мою мускулатуру смотреть, а я расплываюсь жирами!

– По телу ты шедевр, по мозгам – ну-у-у…

– Ах ты сука! – Марья в шутку набросилась на тренера с кулаками.

– Бокс, бокс!

Пару минут они картинно боролись (после разрыва отношений с Димой она часто ходила на бокc…), потом упали без сил на пол (Марья), и диалог продолжился:

– Армен, мне словно восемь лет, я вчера познакомилась с мальчиком, и он мне нравится!

– Хвала Небесам, я думал, ты фригидная!

– Какой же ты мудак, Армен.

– Мудак не я, а твой бывший Дима. Вот уж король мудаков.

– Не напоминай, пожалуйста.

– Марья. Твой Дима – пример для каждой женщины. Увидела – беги.

– Да, но раскрой тему?

– Марья, я тебя очень люблю. Не в каком-то там смысле, прости, у меня семья…

– Дебил, я приятельствую с твоей женой.

– Но тебе бы себя иногда отпускать…

– Типа набухаться неизвестно где и переспать с первым встречным?

– Ну, алкоголь вредит тренировкам! А переспать – идея полезная.

– Слушай, я так не могу. Простой бездушный секс не принес бы мне удовольствия.

– Что за «бы»?

– Всегда спала только с теми, кто мне нравился, – Марья сказала это гордо.

– Первый встречный тоже может нравиться.

– Нет, не может. Вот я пересплю с кем-то, а он окажется мудаком. И что мне делать? Корить себя всю жизнь? Спустя десять лет перед сном внезапно вспоминать тот случай, когда я дала мудаку?

– Прелесть одноразового секса как раз в том, что ты не должна разбираться в его внутреннем мире.

– А что я от такого получу? Зачем это?

– Ты не заболталась? Давай-ка, – Армен задумался и с некоторым опасением посмотрел на гантели, – сто выпадов.

– А ты объясняй.

– Понимаешь, секс – это не всегда часть отношений и привязанности, иногда это просто приключение. Когда ты идешь с подругами в боулинг, это совершенно не значит, что ты будешь постоянно думать о кеглях и сначала узнаешь, не тварь ли шар, которым ты будешь их сбивать. Ты просто приходишь – пользуешься, – следующее словосочетание Армен промурлыкал: – Получаешь удовольствие – и уходишь. Довольная.

– Кегли и шар для боулинга – неодушевленные, – Марья кряхтела в выпадах, – а человек – любой, даже такой отвратительный, как ты, – живой, у него тоже есть чувства, эмоции и какие-то качества. По устройству он чуть сложнее, чем кегля.

– Сразу на пресс в кранч переходи, потом планка на три минуты, – Армен добросовестно работал и тренером, и психологом, – хорошо, предположим, тебе надо, чтобы тебе сексуальный объект «нравился». Неужели тебе никто не нравится?

– Нравится! Я же десять минут назад сказала!

– Блин, упустил. Так это же здорово! Переспи с ним.

– Да что же это такое! Ты о чем-то можешь думать помимо секса?

– Марья, мы секс обсуждаем!

– Я не могу просто переспать с человеком, с которым познакомилась вчера!

– Не понимаю тебя: то тебе для секса надо, чтобы тебе кто-то нравился, то ты не можешь переспать с кем-то, кто тебе нравится, что за бред?

– Во-первых, я не уверена, что нравлюсь ему.

– Ты? Нравишься.

– Откуда ты знаешь-то!

– Ты не можешь не нравиться, ну посмотри на себя, я пять лет этот шедевр создаю.

– Какой эгоистичный человек! Я, вообще, тоже участвовала.

– Только под моим кнутом.

– Ну хорошо, предположим, я нравлюсь. Хотя я совершенно не уверена в этом. Но тогда он же должен что-то сделать.

– Замуж позвать?

– Да хоть сообщение написать!

– Приседай с касанием пола, – Марья начала выполнять, – ниже можно? Не нагибайся, а приседай… ага, вот так. Нам нужна красивая жопа, нам же мальчик нравится.

– В любом случае: у него есть мой номер, он мне не писал, я ему не нравлюсь, все просто.

Армен внимательно посмотрел на Марью без тени иронии:

– Ты вроде умная баба, но реально долбанутая.

– Почему?

– Идиотка, вы вчера познакомились, это ты с 7:30 утра в зале, нормальная Москва в это время недавно спать легла.

Марья вновь себя почувствовала дурой. Она так давно не завязывала новых отношений, что совсем забыла, как это происходит. Почему-то казалось совершенно логичным, что, если бы она понравилась Романову, он бы немедленно что-то предпринял, а к середине следующего дня они бы объявили себя парой и заселились в домик. Возможно, стоило пересмотреть саму концепцию начала отношений. А, стоп. Марья упустила одну незначительную деталь. Фотограф, вообще-то, мог сам быть в отношениях. Или вообще женат. Или мог некрасиво есть. Или иметь интеллектуальный багаж как портфель второклассника. И вообще, еще несколько часов назад ей категорически не нужен был никакой роман. Девушка поняла, что она запуталась, более того, сама же загнала себя в ловушку с огромным количеством неизвестных. Кажется, она разучилась заводить отношения.

Самым правильным решением было отпустить ситуацию, ведь за этими мыслями она совершенно не заметила, как день перекатился за обед, а все действия она выполняла на автомате, словно робот.

«Варвара, ты у нас самая мудрая…», – она аккуратно написала интригующее сообщение подруге.

«Какое чистосердечное признание в середине дня!» – Варвара была настроена игриво.

«Я хочу с тобой посоветоваться по одному вопросу, может, по бокалу после работы?»

«Милая, если тебе нужен совет, который еще и сочетается с выпивкой, я готова выезжать».

«В семь в „Еве“?»

«Давай, а какая сфера хоть? Мне надо подготовиться».

«На месте расскажу. До встречи», – Марья решила для себя, что сделала хоть какой-то шаг на пути из лабиринта, поэтому оставшуюся часть рабочего дня смогла провести в относительном спокойствии.

Ровно в семь она вошла в двери любимого ресторана. Дизайнер часто назначала там встречи с клиентами, чтобы натолкнуть их на правильные идеи о том, как должен выглядеть красивый интерьер. На месте ее встретили как родную, Варвара ожидаемо опаздывала, так что Марья могла немного поболтать с владельцем – известным московским ресторанным гуру Сашей Сысоевым. К моменту, когда подруга наконец-то соизволила почтить ее своим присутствием, Марья уже все знала про новинки гастрономического мира города.

Минут сорок они трещали о каких-то незначительных вещах, смеялись и не думали ограничиваться «бокалом». Пока Варвара Премудрая не посмотрела на Марью с прищуром, спросив:

– Тебе, кажется, совет был нужен?

Марье было так хорошо в компании подруги, а сама она так смущалась темы, по которой хотела посоветоваться, что старалась отодвинуть момент своего признания. Но Варвару для этого диалога она выбрала неслучайно. У той была уникальная проницательность, поэтому пришлось выкладывать все свои переживания относительно очевидной легкой влюбленности в фотографа Романова. Уж слишком много времени он занимал в ее мыслях и экранном времени соцсетей.

– …Я даже не знаю, как мне привлечь его внимание, ну, понимаешь, как это у телок принято. Показать, что я открыта к коммуникации, – Марья грустно завершила свой рассказ.

– Так, он на тебя в ответ не подписался в инсте?

– А я сама его не зафолловила, просто подсматриваю иногда.

– Ага, и как часто?

У Варвары была отличительная мимическая черта: она поднимала одну бровь и пристально смотрела на визави, пока тот не признается в страшном.

– Ну… – Марья понимала, что она не на собеседовании, поэтому врать не стоило: – Раз семь за сегодняшний день примерно.

– Но не подписалась? – Марья бодро закачала головой. – Почему?

– Так он же сам должен сделать первый шаг?

Варвара так сильно подняла брови, что они даже нашли, за какие морщинки запутаться на ее аккуратно обколотом ботоксом лбу.

– Марья, я тебя очень люблю. Какой, на хрен, первый шаг?

– Ну вот если я ему понравилась, и он настроен на что-то…

Варвара взвыла:

– Ты из какого века?

– А что не так?

– Марья, тебе нравится Романов?

– Да, – она опустила глаза, понимая, что ей словно опять шестнадцать, и она не понимает ничего.

– Так дай ему об этом знать! – Варвара энергично жестикулировала и танцевала плечами. – Хоть в инсте подпишись!

Это было так глупо и так просто. Открыть соцсеть, нажать на @ Романова в последних просмотренных и «тыкнуть» в кнопку «подписаться». Через несколько секунд фотограф подписался на нее в ответ.

И пока Марья (почему-то пораженная) показывала уведомление подруге, он еще и сообщение прислал:

«Я уже и надеяться перестал».

– Какой же он хам!

– Почему? – Варвара хохотала.

– В смысле он «надеялся»? – Пальцами Марья показала кавычки.

– Ох, – Варвара закатила глаза и цокнула языком, – милая моя девочка…

– Мы почти ровесницы.

– Ты ведешь себя как ребенок, поэтому не придирайся и слушай мудрую тетю.

Марья послушно и растерянно кивнула.

– Вот ты нудишь про какой-то «первый шаг». Но наш мир изменился с твоих последних отношений. Это Дима там что-то доказывал, потому что он мудак…

– Почему я весь день должна слушать про Диму? Сначала тренер, теперь ты!

– Потому что Дима мудак. Но не суть. Русские люди выучили слово «харассмент», теперь представители относительно продвинутого общества – коим является Романов – вынуждены ждать от женщины какого-то невербального «разрешения», чтобы перейти в наступление. Ты подписалась, а он этого и ждал. Фактически наши бабские ухаживания теперь требуют плюс одного шага. Теперь ответим Романову?

Дальше девочки занимались своей любимой игрой в смс-шахматы. Марья делала вид, что особо не заинтересована, но в целом может пофлиртовать (каждое такое сообщение выверялось по знакам), Романов сыпал сдержанными текстами с полунамеком, которые она считала комплиментами (как и было задумано автором). Спустя два часа и две бутылки вина он прислал сообщение, приглашающее ее посмотреть фотографии из его коллекции. Пьяненькие девчонки визжали от восторга. Договорились на через два дня, хотя хотелось на через две минуты.

Сутки и еще одни прошли как в дурмане. Это была бесконечная прелюдия перед ее встречей с Романовым. Она никогда раньше не думала, что надеть, так тщательно. Не читала новости мира глянцевой фотографии так подробно. Не задумывалась всерьез, а не сходить ли ей в салон красоты перед этой типа деловой встречей. Для нее точно не было привычным восемь минут выбирать перед деловой встречей комплект белья, но в голове звучало «а если…».

Марья лупила себя по щекам, чтобы проснуться от этого пьянящего состояния. Вместо пробуждения она замечала, как от шлепков щечки стали румяными. От шлепков… В этом определенно была заслуга болтовни Армена: теперь она все время думала о сексе. Иногда здравомыслящая часть ее мозга просыпалась и говорила: «Какой, к черту, секс, вы не знакомы толком», а потом нездоровый мозг рисовал безумные картинки, в которых фигурировали она и фотограф Романов.

Неожиданные изменения ждали и ее соцсети. В Инстаграме внезапно начали появляться красивые сториз с музыкальными плей-листами, интересными интерьерными (как бы профессиональными) решениями, фотографии удивительной архитектуры и даже селфи с острыми ключицами, которые ее аудитория не видела ранее никогда. Усилия были вознаграждены реакциями Александра, который исправно комментировал избранные из них. В ход шли огонечки или короткие одобрительные тексты. Все это придавало уверенности. Кроме того, у нее было чувство, словно все его сториз были предназначены только для нее. Она тоже их комментировала, но… бред же?

И вот настал день, к которому Марья стремилась, как ей казалось, последние два дня. Но сама она находилась в таком состоянии, словно она ждала этого все свои двадцать девять.

Она приехала чуть раньше положенного, но где-то слышала, что женщине стоит опоздать, поэтому попросила водителя такси просидеть с ней в машине лишние двадцать пять минут. Спустя это время на трясущихся ногах она зашла в ресторан «Жажда крови» на Белой площади (название смешило ее с самого начала, как только она получила сообщение от Романова, так как оно вызывало слишком много метафор), моментально нашла глазами его и чуть было не поплыла. Он был точно такой же, как при первой встречи. Улыбался во все зубы и сверкал глазами. Кажется, он даже не прикладывал для этого никаких усилий. Ну вот просто: лицо – морской пейзаж. Однако был в рубашке! Готовился, что ли?

Марья безумно боялась, что они сейчас сядут за стол, и весь флер испарится. Будут жевать, мычать, смотреть время на айфонах в ожидании, когда эта нудная встреча закончится. Но вместо этого они проболтали три часа. Три часа смеха, взаимопонимания, интереса и смущенных улыбок Марьи. Оказалось, он тоже изучил ее и вовремя вворачивал какие-то слова, понятные только ей. На секунду ей показалось, что они говорят на инопланетном языке, известном только им двоим. Она думала, может, это все вино? У нее ни в чем не было уверенности, кроме того, что она безумно хочет взять его за руку, нет! Чтобы он взял ее за руку. Мозг настолько сфокусировался на этом желании, что неконтролируемо заставлял ее совершать какие-то встречные действия, но контакта так и не происходило. Марье было так хорошо рядом с Александром, что она уже даже задумалась о том, что, черт с ним, эти отношения, этот секс, она хотела дружить с ним навсегда. Наверное, в такой ситуации без секса даже лучше?

И в этот момент Романов внезапно напомнил ей о том, что она, вообще-то, хотела посмотреть фотографии. Это был совершенный провал. Все, что уже казалось ей свиданием, превратилось все-таки в банальную рабочую встречу, где контрагенты просто хотели получше узнать друг друга. Марья эмоционально закивала, Александр попросил счет, галантно отодвинул ее стул и пригласил проследовать за ним. Они брели в студию буквально в соседнем подъезде на Лесной, и в принципе Марья даже радовалась, что они подружились.

– Только не пугайся, это моя студия-слешквартира, знаешь, хотелось максимально сократить расстояние от дома до офиса, – он засмеялся, а у Марьи открылись глаза. То есть так может выйти, что они все-таки не коллеги, а… нечто большее?

В «студии-слеш-квартире» было две комнаты. В одной из них – просторный офис с натянутыми фонами, светом, огромным рабочим столом с двумя большими «маками» и как бы гостевая зона – диван, телевизор с чудовищно-необъятной диагональю и журнальный столик с фотокнигами владельца жилища. Вторая комната была плотно скрыта дверью от посторонних глаз. Была в этом какая-то тайна.

Романов открыл для гостьи бутылку достаточно небюджетного шампанского и принялся рассказывать про свои фотографии. Мозг Марьи пытался просочиться под щель двери, скрывающей секреты хозяина. Они сидели на диване, болтали обо всем на свете, а он показывал ей свои лучшие фотографии. Насколько же он был талантлив! Она отпускала комментарии, рассказывала, что именно ей нравится в каждом кадре (она как бы тоже историю искусств не просто так пять лет изучала в университете), а он ее как-то очень мило благодарил.

Спустя еще примерно час и бутылку шампанского Марья очень эмоционально отзывалась об очередной работе автора:

– Эти краски! Я не понимаю, как их можно было смешать в одном кадре так, чтобы они не выглядели пошло! Это очень красиво.

– Ты знаешь, что ты очень красивая? – Разговор одной фразой поменял направление.

– Мне говорили, – она слишком смутилась.

– Я хочу, чтобы ты это услышала от меня, – его слова звучали естественно и легко.

А ее сердце в этот момент билось чаще. Она понимала, что вот сейчас ей нужно какое-то физическое подтверждение его слов. Еще одно прикосновение – он же раньше так легко ее трогал. Но теперь они были одни, наедине, а он зачем-то аккуратничал. Надо было что-то сказать, но слова не подбирались, и тогда она повернулась к нему лицом в надежде, что текст сам появится в голове. А он без предупреждения впился своими губами в ее. И дальше все было так понятно!

Она обвила руками его шею, зарываясь пальцами в кудрявые волосы, они целовались так, словно впивались друг в друга, поглощали (жутковато звучит, но как есть), сливались в единое целое губами.

Это длилось какое-то продолжительное время, пока Романов не сказал:

– Может, мы пойдем в спальню?

– Саша, я хочу с тобой дружить сто тысяч лет, поэтому, если мы сейчас… – Она буквально задыхалась от страсти…

– Если ты не хочешь, ничего не будет, – он снова ее поцеловал и провел кончиками пальцев по бедру.

– Хочу тебя, – Марья сдалась не столько Романову, сколько самой себе.

Два раза повторять не было нужды.

Уже утром в своей квартире Марья неспешно пила кофе и блаженно посмеивалась. Кто бы мог подумать, что с этим человеком со светящимся лицом пройдет лучшая ночь в ее жизни. Она перестала себе врать.

«Мальчик» ей не нравился – она была по уши влюблена. И этот факт безумно ее пугал. Бабочки порхали в животе, в голове, по остальным частям тела энергично передвигались мурашки. Последний раз такое состояние у нее было замечено по факту влюбленности в бывшего.

Но разница между Димой и Романовым была колоссальной: от первого постоянно исходило ощущение опасности, с ним нужно было подбирать слова, тревожиться, если он пропадал из диалога, постоянно доказывать, что она «достойна» (хотя, простите, чего?), поддерживать, верить. В какой-то момент их отношений с Димой Марья буквально винила себя за все его поражения, считая, что это просто она недостаточно его вдохновила. Выражение «правильная женщина может сделать мужчину миллионером» было у нее записано в девиз жизни. Исходя из этого, если Дима не становился миллионером, виновата была она. Это она казалась себе неправильной. А по факту, конечно, просто Дима был эгоистичным, ленивым придурком.

Александр был легким в общении, с ним не требовалось быть каждый день веселее, умнее и красивее, он просто хотел, чтобы она была рядом. Он уже добился невероятных вершин без чьей-либо помощи и «поддержки». Он просто хотел ее во всех смыслах этого выражения. И это было какое-то совершенно новое чувство. В кои-то веки ей ничего не нужно было доказывать.

Марья даже внезапно, как пишут просветленные из Инстаграма, поймала инсайт: вообще-то, ей не нравились плохие мальчики. Ей нравились хорошие. Такие как Романов.

В подтверждение этих мыслей телефон одобрительно провибрировал.

«Ты невероятная».

Марья улыбнулась так, что у нее захрустели уши.

Следующие дни были полны на эмоции: бесконечные переписки, вечерние прогулки, нежные прикосновения и крышесносный секс. Однако одна мысль тревожила Марью. В ее представлении уже был заведен обратный отсчет, она постоянно ждала какой-то подставы, она постоянно ждала, что это все закончится через три… два… один…

Спустя неделю Марья набралась смелости:

– Саша, я должна признаться тебе, – он кивнул, – мне кажется, у меня есть некоторая психологическая проблема, – Романов слушал внимательно, – я вроде одновременно ощущаю себя красивой, сексуальной, веселой, интересной, умной, смешной уписаться, классной и так далее, но мне кажется, что другие люди меня такой не видят. Что я для них какая-то просто баба стремная.

– Марья, – он обнимал ее, – мне с тобой так хорошо.

– Как мне кажется, это пока. А потом тебе надоест быть в новых отношениях, мои истории окажутся скучными, захочется личного пространства, надоест секс…

– С тобой?

– Ты еще с кем-то спишь? – Марья картинно удивилась.

– Дурочка, – Романов ее поцеловал, – я вообще до тебя думал, что секс немного переоценен.

– Это как?

– Ну, как тебе сказать, иногда секс требует очень много отдачи при неравных трудозатратах.

– Объясни-ка, – становилось интересно.

– Ты точно хочешь в это погружаться? – Он сомневался, продолжать ли.

– Естественно!

– Я встречал очень немного женщин, которые могут по-настоящему получать удовольствие…

– Странно. С тобой это несложно, – Марья непроизвольно улыбнулась.

– Я не про это. Некоторые девушки воспринимают секс как повинность.

– Я правда не понимаю.

– Знаешь, «чтобы прическа не помялась». Они совершенно не заинтересованы в процессе, как бы это правильно сказать… – Романов подбирал слова, чтобы никого не обидеть, и это было безумно мило, – у них в голове столько комплексов и переживаний на свой счет, что они не могут отдаться процессу.

– Комплексов? Знаешь, мне кажется, в тот момент, когда вы уже наедине и голые, некоторые вещи становятся немного важнее того, как ты выглядишь. Ни разу ни одна моя подруга не сказала, что с ней кто-то отказался спать из-за целлюлита или небритых ног.

– Да, ты абсолютно права, кстати, ты когда последний раз ноги брила?

– Александр Романов, как низко, я сейчас начну комплексовать и не дам вам!

– Мы на «вы» перешли? – Он опять ржал.

– Скажи, звучит? – Марья снова кокетливо подставила шею под поцелуи, которые немедленно посыпались на нее. – Подожди, подожди, объясни сначала.

– А ты же сама все сказала. Многие воспринимают секс как власть, элемент давления, повинность. Знаешь это «я ему дала»?

– Фу, какая гадость!

– А сколько женщин так живут, совершенно не понимая себя, свое тело, считая, что она сейчас «потерпит», а потом выйдет замуж.

– Их не может быть много…

– Их есть много.

– Чушь какая. У меня семь лучших подруг, с которыми мы знаем все аспекты жизни друг друга, но ни одна из нас ни разу не занималась сексом без желания.

– Это потому, что ты выбираешь подруг под стать себе.

– Типа?

– Умных.

– Всё?

– Красивых.

– Еще что-то?

– Страстных?

– Да.

– Я не могу сказать «сексуальных».

– Почему?!

– Чтобы ты потом смотрела на то, как я разговариваю с твоими подругами и думала, что я нахожу их сексуальными?!

– Какой же ты расчетливый, скользкий тип!

– Я просто тебя хочу.

– Оправдан по всем статьям! – снова целовались. – Но опять подожди, – Романов закатил глаза, – а как же ты жил со всеми этими трудозатратами?

– Ой, Марья, а как же ты жила полтора года без секса?

– У меня есть вуманайзер…

Романов заржал:

– А у меня есть правая рука.

– А можно посмотреть? – Марья закусила губу.

– Иди сюда, я покажу вариацию…

Несколько следующих недель они болтались между его студией и ее квартирой, «обратный отсчет» тикал настолько медленно, что вообще, казалось, замер. Даже его командировка на съемки в Петербург не виделась ей чем-то обидным. Марья решила, что у нее появится немного времени «для себя», но, вопреки этому убеждению, ее досуг состоял из бесконечных переписок, селфи и фейстаймов. И она никогда не была более счастлива подобному нарушению собственных границ. Пока Саша не пропал.

Она понимала, что ее бойфренд (спустя полтора месяца его точно можно было так назвать) занят на очень интенсивных съемках глянцевой обложки «на локации», но от него не было ни строчки уже сутки, а она решила не проявлять женскую истерию, поэтому просто кружила над телефоном, как коршун, забыв про сон, еду и почти про работу.

«Ты только не переживай, я в больнице», – Марья на несколько секунд забыла, как дышать.

«ЧТО?» – умнее слов не подобралось.

«Все хорошо», – текст сопровождался убедительным селфи с больничной койки, на котором светящееся лицо Романова соседствовало с поднятым вверх большим пальцем.

«Наберу?» – она безумно переживала и хотела знать все подробности того, что случилось с человеком, по которому она сходила с ума.

«Не могу сейчас, чуть позже расскажу», – выглядело сухо, но он же был в больнице, там, должно быть, свои какие-то правила.

«Отдыхай, – ее сердце почти остановилось от страха, – я переживаю».

Ответа не последовало. Ни сразу, ни в тот вечер, ни через сутки. Она молчаливо ждала, порывалась что-то написать пару раз, смотрела билеты в Питер, думая, насколько это вообще адекватно, передумывала и снова проверяла, не обокрал ли Телеграм ее на одно самое важное сообщение. По прошествии суток она буквально сошла с ума и потеряла покой.

Марья много думала. В мыслях был только он. Что могло произойти? Что изменило его отношение к ней? Почему он не может написать? Что… Как… Она уже не могла соображать, поэтому, вернувшись домой после работы, выбрала в холодильнике бутылку «Матуа», у которой отвинчивалась крышка, чтобы танцев со штопором не требовалось, и выпила половину бутылки из горла почти залпом. Она слушала The National и их альбом Trouble will find me. Мэтт Бернингер пел про «то место, где все поскользнулось». Марья же чувствовала, что ее таймер запутался в часах, а теперь начал убывать со скоростью света. Она еще не знала, почему все так произошло, но уже знала, что это конец. Поняв, осознав это, она горько зарыдала. Она опять поверила, доверилась, не стала ждать, а прыгнула в свои чувства так, словно в них не было лимита. Она опять совершила все ту же ошибку, на которой не может научиться, наступила на любимые грабли. Облажалась.

Романов оказался обычным мудаком, который, как всегда, сбежал от ее сильных чувств, как только осознал их глубину. Допивая бутылку вина и изрядно опьянев, Марья строго решила больше не вести переговоров с предателем, отправила его в мьют, затем в архив. Она же не дурочка, чтобы блокировать.

Прошло три дня, как она решила быть стойкой. Ее ломало, словно героинового наркомана, она ни с кем не говорила лично, пассивно-агрессивно отвечала на письма и хамила по телефону, ее разбитое сердце звучало громче, чем она сама.

Пока в дверь не постучали.

Ожидая очередного курьера с чертежами, Марья злобно открыла дверь. Это был не курьер.

– Зачем приехал?

Злость, обида и то самое разбитое сердце заставляли ее голос звучать как сталь.

– Мне моя девушка три дня не отвечает.

– Передай ей привет, сочувствую.

– Она слишком упертая, чтобы со мной говорить.

– Не могу тебе помочь, я не эксперт в отношениях.

– Марья, ты нормальная? – Он категорически не понимал, что происходит.

– Я? Самая, – на этих словах она гордо и высоко подняла подбородок.

– Моя девушка – ты, – а вот эта часть казалась уверенной и убедительной.

– Не может такого быть, тебе на меня насрать.

– Выводы сделала из чего?

Он выглядел уставшим, что бесило ее еще больше. То есть – а зачем тогда приехал-то?

– У тебя даже не хватило смелости мне ответить, что я больше не интересую тебя, – ее голос срывался.

Опять. Как полтора года назад в похожем диалоге.

– Да ну почему же?! – Романов тоже начинал злиться от своего непонимания.

– Потому что, Саша, я все чувствую!

– Вот мне повезло!

– Я не подарок.

– Нет, ты дура.

– Если ты пришел меня оскорблять, ты в этой квартире даже не первый, – ее мучили флешбэки, уже было невыносимо.

– Дура, я тебя люблю.

На секунду она остолбенела от внезапности этих слов. Она безусловно его любила, но последний раз, когда эта фраза вылетела в отношении Марьи, звучала она как унижение, оскорбление, манипуляция. Так хотелось ее услышать от Александра, но не в этой идиотской ситуации. И не в момент, когда она решила, что между ними уже ничего не выйдет.

– Тогда почему ты мне ничего не писал, – она выдохнула и собралась.

– Сообщения ты, вообще, проверяла?

– Нет, конечно! Ты не пишешь, значит, ты меня игнорируешь, зачем мне слушать ложь?

– А ты посмотри…

Марья недовольно и с легким внутренним укором открыла чат из архива. Непрочитанными значились пятьдесят восемь сообщений. В них Романов рассказывал, как на съемках на него упал осветительный прибор, чудом фотографу удалось увернуться, но его задел кусочек. Он не хотел об этом рассказывать, пока не придут результаты всех его анализов, рентгенов и МРТ, кроме того, от стресса хотелось спать. И теперь он стоял здесь, в ее квартире, после того, как она вела себя как идиотка трое суток.

Марья бросилась ему на шею, долго извинялась среди многочисленных поцелуев:

– Саша, я хотела тебя кое о чем спросить.

– У тебя еще есть какие-то сомнения? – Он недоверчиво хмурился.

– Больше никаких. Возьмешь ключи от квартиры?

Романов сдержанно усмехнулся, она снова почувствовала неладное.

– Я как раз хотел тебе отдать ключи от своей, любимая.

– Любимая – это типа я? – Она глупо изучала рисунок своего красивого паркета.

– Любимая дура, да. Ты.

Роберт Мамиконян

Вероника[6]

Посвящается нам

Ловелас Хачатур в который раз размазывал редкие, уже сильно тронутые сединой волосы по лысеющей голове. Мне тоже замазали волосы назад и в сотый раз попросили повторить приветственную фразу по-испански, доверенную мне. С детства обладая обостренным чувством такта, я смутно ощущал нелепость и наших с Хачатуром набриолиненных волос, и этих барочных приветственных фраз, и некрасиво накрашенных женщин, и этих ведер из богемского хрусталя с воткнутыми вениками гвоздик.

Почему Хачатур был ловеласом, я не помню. Да и что вкладывали в это понятие в провинциальном армянском городе в начале 90-х, тоже трудно себе представить. Зрелый, крепкого, но уже не спортивного телосложения, импозантный, в понимании того времени, с чувственными губами, напоминающий то ли Энтони Куина, то ли Льва Лещенко, Хачатур был главой культурного отдела Дворца пионеров. «Вторым человеком» в нем. «Первым человеком» была «шлюха Жанна», директриса Дворца пионеров. Она красила волосы в желтый цвет, обводила губы красной помадой и не была замужем, что автоматически делало ее «шлюхой», даже без учета ее игривого имени, а также тайной и широко известной всему городу связи с ловеласом Хачатуром. «Шлюху Жанну» так называли все и всегда (разумеется, за глаза), и я по детской логике думал, что это что-то вроде партийной клички или приставки. И видит бог, до сих пор при виде проституток на улице Монтера или Десенганье в Мадриде я невольно вспоминаю Жанну. Такой уж ассоциативный ряд. А слово «ловелас», по тому же принципу, навсегда связано с безвозвратно увядающим, как актуальность Дворца пионеров, Хачатуром.

Это было самое начало 90-х.

Советского Союза уже не было, но здания, структуры и связи, коллективы, дисциплина, самая обыкновенная привычка одеваться утром и идти на работу оставались. Как курица с отрезанной головой, общественно-культурная жизнь, системы образования, досуга и науки еще двигались, чувствуя, что скоро упадут бездыханными. Все работники Дома культуры и Дворца пионеров, кинотеатра и театра, трех музеев и вертолетного завода не получали зарплату уже около года.

Старой власти уже не было, новой не было еще. К тому же на фоне войны и разрухи то обстоятельство, что какие-то зарплаты платились врачам и милиционерам, уже казалось подвигом. Это было настоящее безвременье, мгновения вакуума после сильнейшего взрыва, когда оглохшие и контуженые люди не чувствуют и не видят, отчаянно пытаясь сохранить жизнь в себе.

И вот вся эта работающая по инерции система напрягла последние силы, собрала все резервы и волю, ловелас Хачатур надел самую новую из своих старых сорочек, работницы надели самые лучшие гэдээровские платья, «шлюха Жанна» на свои деньги украсила зал цветами, чтобы встретить Ее.

* * *

В Circulo de Bellas Artes я сидел после трех бессмысленных и продуктивных рабочих встреч, последняя из которых даже содержала в себе обед, но все съеденное под разговоры о сотрудничестве, консолидации и оплате через дружественные фонды как будто не попадало в желудок, вызывая одновременно и чувство неприятной сытости, и острое желание вдумчиво поесть. Развязав ненавистный галстук и бросив его на спинку стула напротив, я пил горячий шоколад, запивая его водой с лимоном, ибо пятый кофе за день был бы плохой идеей. Напыщенный и невнимательный официант. Типичный для этого места, больше похожего на музей. За год щедрых чаевых и втыков он привык быть ко мне внимательным, и сейчас, надменно обслуживая туристов, периодически поглядывал на меня в ожидании, когда мой бессмысленный и усталый взгляд оторвется от потолка с рисунками и позовет его. Однажды – после чаевых в пять евро, отданных в начале, а не в конце обслуживания, – он заискивающе спросил, кем я работаю и откуда я родом. Тогда оба этих вопроса меня смутили той неоднозначностью, с которой пришлось бы на них отвечать, а лаконичные ответы были бы неправдой.

Тем не менее из-за этого маленького эпизода я и запомнил именно этого официанта, Луиса. Он был одним из многих таких же мужчин среднего возраста из Латинской Америки, с небольшим, но стойким самомнением, уже много лет работающих в этом знаменитом, красивом и плохом кафе.

Обслуживание здесь было либо пренебрежительно ненавязчивым, либо заискивающим. Раздражаясь от первого, я «дорос» до второго, также ненавистного мне. Но, по крайней мере, я получал напитки вовремя и той температуры, которой они должны быть.

«Вам надо ехать в Польшу завтра, а не в четверг. На какое время брать билет?» – писала секретарь Клара.

Надо было бы что-то ответить, вдруг билеты закончатся, но даже мысль о необходимости трогать телефон вызывала мучительные чувства апатии и тошноты. Тошнило, скорее всего, от многих чашек плохого кофе и бессмысленно проглоченной еды. Ну и не надо. Не надо отвечать, подумал я. Тем более билеты на проклятый рейс Мадрид – Варшава никогда не заканчиваются. Как возвращаются на родину пресловутые польские сантехники? Пешком? Господи, какой шовинизм! Меня тошнило. От самого себя, от бессмысленной работы и от того, с каким потрясающим успехом я с ней справлялся. Я не хочу в Польшу.

Можно же так написать?

* * *

Мы лежали после секса и смотрели в потолок. Я всегда так делал. Но на этот раз она делала то же самое. На этот раз она была такой же задумчивой и опустошенной, как и я. Просто на этот раз это был другой человек. Но сейчас, в первые секунды после, казалось, что ты лежишь не с ней и не с кем-то конкретным, а со всеми женщинами, кто был у тебя в жизни. Со всеми настоящими и вымышленными партнершами. Но лежишь при этом один, наедине с этим смешным желанием просто не быть одному.

– Ты поедешь, да?

– …

– Если хочешь, можешь остаться, я… Мои приедут только в понедельник.

– А какой сегодня день?

– Пятница.

– А в каком…

«Черт, я даже не помню, какой это район…»

С другой стороны, ради этого я и занимался сексом. Забытье. Недолгое, но полное забытье. Где ты. Какой сегодня день. Кто лежит рядом. Да и бог с ней!

Забытье касалось главного – ты не помнил себя. Не было всех этих мучительных и ненавистных воспоминаний, которые стали просто фактами биографии, всех имен, названий улиц, городов и стран, описаний проблем и диагнозов, въедливых напоминаний о необходимости и невозможности счастья.

Графиков, расписаний, эпикризов. Ты ничего из этого не помнил. Ты не помнил чувства вины и… ты просто не думал. Минуту, две, три. Если повезет – пять. И как же было ценно, чтобы она не говорила ничего в эти минуты. Ничего. Совсем. И сегодня она молодец. Она долго молча смотрела на меня и на потолок, за которым я так внимательно следил.

– Что в каком?

– …

– В каком мы районе?

Она была догадливая. Чуткая. Она глухо хмыкнула:

– Ты хотя бы помнишь, как меня зовут?

* * *

Она опаздывала. Говорили, Ее задержали в аэропорту. Потом в Ереване. Потом еще где-то. Подумать только, государственный визит. С Ней встречался президент. Президент страны, где нет еще национальной валюты и сигареты можно покупать за рубли, доллары, марки и даже бартером. И католикос встречался.

Немыслимо просто. Хотя тогда все это казалось вполне естественным. Ловелас Хачатур в сотый раз проходил перед нами, перепроверяя то приветственные фразы, заученные уже до тошноты, то ровность укладки наших волос, то правильность движений во время передачи роз, все несрезанные шипы на которых мы успели изучить. Ах да, я забыл сказать, нас было шестеро первоклашек. Все либо отличники, либо чьи-то родственники и обязательно с максимально смазливыми и «европейскими» лицами, дабы на уровне физиогномики доказать нашей гостье, что Она в Европе.

Мы являли собой почетных дарителей роз, которые после приветственной речи ловеласа Хачатура должны были подойти к объекту восхищения и подарить по розе, выговаривая при этом всякие разные пошлости на испанском языке времен карлистских войн.

Помимо Хачатура, все работники, точнее, работницы Дворца пионеров стояли в ряд у стены, изображая то ли очередь в бухгалтерию за зарплатой, то ли ожидание массового расстрела. Все по очереди бегом отходили в туалет и так же бегом возвращались, боясь пропустить начало. Возвращаясь, они с удовлетворением отмечали, что за прошедшие минуты ничего не произошло, и занимали свое место в ряду. Ожидание было гнетущим и ужасным, как и все эти наряды и макияж.

Но тогда я этого не понимал. Мы были детьми и понимали лишь, что произойдет нечто невероятное. Мы увидим Ее, живую. Более того, мы подарим Ей розу и сможем сказать на Ее языке, что Она так же красива, как эта роза. Или как мы рады видеть Ее на земле нашей благословенной родины и прочее. Но главное – что Она нас услышит. Не мы Ее, как обычно, в телевизоре каждый вечер, а Она нас. Обратная связь. Это как если бы Бог начал говорить с тобой во время молитвы.

Волнующе и страшно.

– А эти слова по-мексикански?

– Нет, по-испански.

– А почему не мексиканский?

– Мексиканского нет.

– Но Мексика-то есть?

– Это как Беларусь. Там говорят по-русски, у меня отец там служил.

– Мексика рядом с Испанией?

– Да.

– А когда Ее принимал католикос, они зажигали ладан?

* * *

Она села за два столика слева от меня.

Сразу за мраморной скульптурой обнаженной женщины в центре кафе. Ее никто не узнал. Я это понял по реакции Луиса. Точнее, по ее отсутствию. Хотя, будучи латиноамериканцем, он мог бы. Должен бы. Но нет. Как так? Он даже бровью не повел, продолжая безучастно принимать заказ у двух англосаксов в нелепых кепках. А я узнал Ее сразу.

Выдали глаза. Все остальное изменилось до неузнаваемости: возраст, цвет волос, овал лица. За столиком сидела взрослая женщина, пенсионерка, если быть безжалостным. Темные волосы, крашеные, облагороженная косметологами, но усталая кожа, почти незаметно наполненные чем-то губы, бодрый, хоть и утомленный взгляд, уверенные, резкие движения. Но глаза… Я сразу их узнал. Чтобы удостовериться, не понадобилось и пяти минут. Чтобы вспомнить тот единственный раз в позапрошлой жизни, когда я Ее видел. И еще вспомнить тот раз, лет десять назад, когда я неожиданно вспомнил о Ней, лежа в постели. Все совпало. И на миг мироздание подмигнуло мне, и явилась полнота и логика бытия. Я посмотрел на часы, чтобы зафиксировать этот момент, мгновение перед замыканием круга. 14 часов 39 минут.

* * *

Мы не поняли, как это произошло.

Когда чего-то очень долго ждешь, то так легко его не заметить. Медленно начинало темнеть, а Ее все не было, хотя по графику (поверим, что он был) Она должна была приехать в три пополудни, а ее все не было, и даже ловелас Хачатур нервничал. Ожидание выматывает. Электричество не включали. А оно было?

Я мало что помню. Машину, остановившуюся перед Дворцом пионеров, я, конечно же, не видел. Лишь видны были контуры толпы людей, встречающей Ее и двигающейся в нашу сторону неровным темным потоком. И как беспомощно и резко распахнулись двери, впустив в себя огромный людской поток.

Пара мгновений – и пустой зал просто наполнился телами людей, прижатых вплотную друг к другу. Как на стадионе во время давки. В моих воспоминаниях все запечатлелось как помехи на экране телевизора или момент падения с высоты. Вспышки, и все.

И в этом падении, внутри этой вспышки, я увидел нескольких мужчин в костюмах, плотно сцепившихся руками друг с другом, как во время танца кочари, увидел их вздувшиеся вены на шее, побагровевшие лица и в центре этого защитного магического круга из их рук – Ее. Она удивленно и испуганно смотрела по сторонам, но даже сквозь испуг просматривалась гордыня от почитания толпы. Цепь телохранителей сдвинулась вплотную к нам – детям с розами, прижатым толпой к стене и вставших на парапет, чтобы быть выше и не быть раздавленными. И вот Она в нескольких шагах от меня, и я, стоящий на парапете, одного с Ней роста.

Я заученным движением протянул Ей розу через сцепленные руки телохранителей, а Она механически ее забрала. Обруч из людей в костюмах движется прочь от нас, в сторону порванной пасти парадных дверей.

Все кончилось в пять минут.

Ловелас Хачатур пил из горла бутылки «Джермук». Кажется, этот «Джермук» тогда производили в каждом городе в десятках дворовых производств простым смешиванием воды и соды. На полу валялись опрокинутые стулья и сломанные цветы. Работники Дворца пионеров сомнамбулически двигались по залу, подбирая с пола цветы и клочки бумаги. Другие ходили туда-сюда с потрепанными вениками и совками. Кто-то прошел мимо с кофейной чашкой со сломанной ручкой и стертым рисунком, из нее сильно несло валерьянкой. «Шлюхе Жанне» стало дурно. Старик охранник ходил вокруг слетевших с петель дверей и качал головой.

– Позор, позор, – говорил Хачатур, глядя на нас, но разговаривая явно сам с собой, – нигде, нигде больше такого не… кошмар… стихи не прочел… это же… мы же готовили номер… песни… стихи… цветы…

Все пропало, хотел сказать он.

Я подошел к нему, чтобы сказать, что я смог, я… я отдал розу. Я выполнил миссию. Хотя бы ее часть. Я думал тогда, что, может, это его взбодрит, обрадует, и, может, одна сотая часть свершившегося из намеченного сделает этот вечер… Я думал, что тогда наше дело покажется ему не настолько, не настолько… жалким и провальным, и ничтожным. Но предательским образом именно в этот момент появилась «шлюха Жанна» с влажным после прикладывания мокрых полотенец лбом, ведомая двумя сотрудницами под руки. Хачатур направился к ней, она оперлась на его руку, и они направились к выходу.

Я с детства обладал повышенным чувством такта и не стал прерывать их скорбное единение.

Я видел, как он посадил ее на заднее сиденье своего, пока еще модного, бордового «москвича» – сидеть на переднем сиденье не пристало даже женщине со светлыми волосами, – сел за руль и уехал.

Понимал ли Хачатур, что это конец? Что это был не просто провал, что Дворец пионеров, бордовые «москвичи», его слава ловеласа, вся система отношений и вся жизнь, породившая все это, – погибли? А сейчас агония? Конец агонии.

Не знаю. Я просто помню «москвич» с двумя людьми внутри, стремительно исчезающий из виду, и что дома в этот вечер мы ели жареную картошку с соленьями и видели по телевизору Ее. А потом я забыл этот день на целую жизнь вперед.

* * *

Я подозвал Луиса, и через четыре минуты – я засек время – на ее столе стоял бокал и Луис подобострастно наливал шампанское, кивая в мою сторону. Спишу на расходы по встрече с партнерами, зазвучав звоном открывающейся кассы, сказала бухгалтерская часть моего мозга. Хотя нет. Нет. Сам оплачу. Я не волновался, но немного стеснялся, и секунды раздумий про оплату счета были кстати. Успокойся. Считай, что она чиновник.

Я встал и подошел к ней. Поздоровался, представился. Попросил принять скромный дар от… от.

– Моя семья очень ценила ваше творчество, сеньора, – не соврал я. Я очень не хотел врать.

– Очень приятно, пожалуйста, присаживайтесь.

Я присел, неглубоко, на краешек стула, всей своей позой показывая, что я не собираюсь злоупотреблять ее временем.

– Мне очень приятно. Вы испанец?

Сколько раз в месяц я это рассказываю? Пятьдесят? Сто? Учеба. Ах, да неужели? Работа. Правда, да вы что? Любопытно! Семья. Бабушка, тетя, жена, дети. Интересно! Потом обсудить еду, качество фруктов, погоду, осовремененные оперные постановки – в зависимости от реакции собеседника – или ругать, или хвалить.

Западная Сахара? Может, Ирак? Ах, цунами. Точно! Творческие планы? Вежливо кивать. Пара фотографий на телефоне. Раскланяться.

Но нет… Я же не для этого тут, сеньора.

– Я должен вам кое-что напомнить, сеньора… Понимаете, я подошел к вам, чтобы… Двадцать пять лет назад… Там, на руинах Советского Союза. Вы помните ваше турне? Мы старались, но нам… Вы понимаете, нам… Мы сделали все, что могли.

Мы вдруг оказались в пространстве, ввергнутом крушением огромной империи в войны и разруху, бедные и несчастные страны, оставшиеся под обломками целой эпохи титанического труда, великих надежд. Страны, проваливающиеся в тектонический разлом времени, за несколько мгновений совершившие падение из конца ХХ века в Средневековье и… сколько понадобится, чтобы выкарабкаться обратно? Это были мы. И нам, детям, не очень повезло родиться там и тогда (хотя мы убеждаем себя, что очень повезло, и это сделало нас сильнее, но это всего лишь отговорки). И вы! Вас так, так… ценили… нет, любили, боготворили – как образ чего-то неведомого, нового… Какого-то нового начала. И мы, как бедные крестьяне, надевающие свои праздничные лохмотья, чтобы проезжающий в карете король заметил их… а тот, может, даже не откроет шторку, чтобы взглянуть… Вы, вы не поймете, да и не надо, наверное. Я просто хочу сказать, что тогда, двадцать пять лет назад, я должен был, отдав ту самую розу (вы же ее помните, правда?), сказать, что вы так же прекрасны, как эта роза. Ха-ха! Сейчас я знаю испанский и не хочу забавлять вас фразами, достойными персонажей «Селестины» [7], просто скажу, что вы очень… очень красивы. И ваши необыкновенные глаза так же прекрасны, как тогда, посмотревшие на меня среди того столпотворения.

И, скажите, на приеме у католикоса жгли ладан? Нет?.. А мы думали об этом… И, знаете, Хачатур. Он умер. Да. Тогда он собирался прочесть вам стихи по-испански. То был его прощальный матч. Он не справился с этим и через десять – пятнадцать лет умер. От горя. Я сам узнал об этом случайно в прошлом году. Я так и не сказал ему о том, что смог отдать вам розу. И «шлюха Жанна» тоже умерла. Представляете? Почти все умерли. А Дворец пионеров превратился в руины. Знаете, таким красивым он был тогда в последний раз…

Но я с детства обладал повышенным чувством такта.

Оперой она не увлекалась. Я поговорил про кофе, у меня есть хорошая заготовка об этом на все случаи жизни. Как раз тянет минут на пять. Еще несколько минорных предложений об упрощении кастильского испанского, общие места про погоду и пожелания приятного вечера.

Я ушел. Выходя, я положил в руку Луиса чаевые и впервые за время знакомства спросил у него нечто не касающееся его работы.

– Знаете ее?

– Нет, сеньор.

– Вы же мексиканец.

– Я вырос в Барселоне.

– Сука, Барса, сука, – процитировал я кричалку болельщиков «Реала».

– А кто она?

– Она… великая мексиканская актриса.

– А как ее зовут?

* * *

– Я помню, кто ты, не говори ерунды.

– Ну-ну.

Я сел в постели и подался спиной к стене:

– Ты Вероника. Почти как Вероника Кастро.

– Кто это, дочь Фиделя Кастро? – иронично спросила она. Умная девушка.

– Нет, она… она актриса, мексиканская… Не знаю, почему ее вспомнил.

– Мексиканская?.. Я видела «Суку любовь», она там не играла?

– Нет, она играла в сериалах, мыльных операх… была одна история… давно, очень давно, но неважно… никогда ее не вспоминал. Странно, что сейчас пришло в голову. Расскажешь, как до метро идти, ладно?

Елена Колина

«Где здесь учатся в театральном?»

Мне двадцать лет, я хочу стать актрисой.

Меня прослушали в двух театральных школах Израиля. В одну не взяли, в другую приняли. На экзамене сказали: «Карина Каплан, ты очень красивая. Может быть, тебе этого будет достаточно».

В первый день учебы режиссер собрал весь курс. Каждый должен прочитать монолог, который читал на экзамене. Я сижу сбоку, как нежеланный гость, и понимаю: я не справлюсь, все поймут, что я не должна тут быть, я не подхожу… я не могу быть актрисой, я…

Моя фамилия Каплан, посередине списка, до меня 39 человек. Все это время, что я слушаю 39 человек, я думаю: под каким предлогом сбежать? Что сказать: у меня заболел живот, голова, ухо?.. Нет, живот неприлично, лучше голова… или все-таки ухо… Когда меня наконец вызвали, я встала и – не смогла вспомнить свой монолог!

Но я не убежала. Думаю, от страха. Что страшней: знать, что все будут на меня смотреть, как я в слезах убегаю на высоких каблуках, или остаться? Но что читать, если я напрочь забыла слова?.. Я начала говорить то, что первым пришло в голову: «Мне было семь лет, я училась в первом классе…»

…Мне было 7 лет, я училась в первом классе… Однажды осенью, кажется это был октябрь, я совершила ужасный поступок. Украла у одной девочки желтого пластмассового утенка. Утенок был теплый, веселый, девочка принесла его из дома как талисман – значит, дома у нее тепло и весело… У этой девочки было что-то, чего не было у меня. Я взяла утенка домой – на один день! Всего на один день!.. Я хотела, чтобы у меня дома хотя бы один день было тепло и весело – а назавтра я утенка верну.

Вечером я шла по пустой улице – мы с мамой и бабушкой жили на окраине маленького сибирского городка, – после уроков я одна ходила в музыкальную школу, и, когда возвращалась домой, улицы уже были совсем безлюдными, – я шла и напевала себе под нос: дома мне не разрешали петь, мама говорила, что у меня не такой хороший голос, чтобы петь на людях. Утенок был в кармане пальто, я в такт нажимала на утенка – пик-пик – и пела: «Вместе весело шагать по просторам, пик-пик, по просто…» – и тут кто-то схватил меня сзади за шею.

Почему я не слышала, как он ко мне подошел… может быть, я слишком громко пела? Поджидал ли он именно меня или ему просто повезло увидеть маленькую девочку? Он схватил меня за руку и, как куклу, потащил по асфальту. В подвал. Я хотела закричать, но не осмелилась: мама говорила, что ребенок не смеет возражать взрослым, что старших нужно уважать. Мама не разрешала мне кричать, плакать и вообще проявлять эмоции – и я не закричала. Он затащил меня в подвал.

Я могла быть изнасилована и убита в этом подвале, но он ничего со мной не сделал – только с собой. Расстегнул мне пальто, прижал к себе, затем отпустил и исчез, растворился в темноте. От страха и шока у меня отказали ноги – я опустилась на четвереньки и выползла из подвала: ползти было не так страшно, как идти, когда ползешь, у тебя четыре опоры, а не две.

Я шла по улице, как замороженная, как будто я просто продолжаю свой путь, как будто ничего не случилось – не было страшного человека, жуткой темноты подвала… и вдруг заметила, что мое платье в чем-то липком— откуда у меня это пятно? Дядька! Это дядька меня испачкал?.. И в ужасе побежала, понеслась – мне нужно выстирать платье, чтобы мама не заметила!.. Мама будет меня ругать за испачканное платье, скажет железным голосом: «Ка-ри-на. Почему ты испачкала платье?» Если я расскажу, что меня затащили в подвал, что я правда не понимаю, откуда пятно, она скажет: «Ты сама во всем виновата». Это любимая мамина фраза: «Ты сама виновата». И сейчас я боялась не того человека, я боялась маму: произошло плохое, стыдное, и я сама во всем виновата.

Эмоции у нее всегда были только негативные: мама меня постоянно за что-то ругала, упрекала, я всегда что-то делала плохо или недостаточно хорошо.

Я прибежала домой, но не вошла в квартиру. У нас был маленький тамбур между входной дверью и дверью в прихожую. Я смогла заплакать только здесь, оказавшись в безопасности, здесь все мое, все родное, на полу мешок с картошкой, на полке банки с вареньем. Стояла и не решалась войти: сейчас меня будут ругать за четверку в музыкальной школе. Мама страшным голосом спросит: «Почему четверка?!»

– Обувь! – крикнула мама из комнаты, она по звуку догадалась, что я ботинки бросила, а не поставила ровно.

Обувь должна быть выстроена как по линеечке, если ботинок окажется на сантиметр выше или ниже, мама горестно сожмет губы, будто случилась беда… Мама все время убирала, мыла и чистила. У нее было только два выражения лица: беспокойное – ей нужно проверять у меня уроки, стирать, гладить, мыть, убирать, чистить – и удовлетворенное, поздно вечером, когда сделаны все уроки, в доме идеальная чистота, все вещи выглажены и сложены стопочками в шкафу.

…Я долго стою между дверями и не могу решиться сделать шаг. Я знаю, что сейчас будет: меня будут ругать. Мама велит показать дневник, увидит четверку… И, как всегда, скажет не про четверку, а про меня: «Ты ленивая, ты неумная, ты неусидчивая, ты, ты, ты…» Я ленивая, я неумная, я, я, я…

– Кар-рина, дневник, – говорит мама железным голосом, она уже заранее на меня сердится, – быстрей, у меня температура под сорок, я убегаю.

Температура под сорок, конечно, не у нее. Мама участковый педиатр, в городке ее называют «наш детский доктор», без имени, но все знают, о ком идет речь. Ей могут позвонить посреди ночи – у ребенка поднялась температура или «он какой-то не такой», она бросается на каждый звонок. Иногда я слышу, как она разговаривает с больными детьми. Ласково. Называет их «Ирочка», «Танечка», иногда даже «зайчик».

Вот бы мне заболеть так, чтобы у меня всегда была температура! Со мной у нее всегда железный голос, она никогда не говорит «Кариша» или «Кариночка», а только коротко и недовольно, раскатывая «р»: «Кар-рина». Никогда не обнимет, не спросит, как у меня дела, а только «какие отметки»…

Мама хочет, чтобы я была дисциплинированной, крепкой… крепкой, еще крепче… хочет закалить меня как сталь. Это такая любовь. Она все делает для моей пользы – железный голос: «Кар-рина, занимайся, Кар-рина, играй, ну, Кар-рина!..» Я должна выполнить и отчитаться. А я хочу, чтобы мама была близкой, теплой, нежной, чтобы обнимала меня, смотрела в глаза, – но она не может даже просто посмотреть на меня. Она меня воспитывает, а воспитание – это строгость, соблюдение правил, постоянный контроль… Мне нужно тепло, а ей – чтобы я все делала лучше, чем я делаю, она всегда говорит: «Надо было лучше выучить, раньше встать», – я всегда что-то делаю недостаточно хорошо, – но я не могу, у меня не получается!.. Почему для остальных – для всего мира, кроме меня, – она совсем другая, веселая, открытая, ее обожает весь город, а я чувствую себя такой одинокой?

Став взрослой, пройдя зависимость и тяжелейший этап восстановления, я поняла: люди не всегда могут давать нам то, что нам нужно. Внешний рисунок человека ничего не значит, нужно суметь увидеть того, кто внутри. Пройдя то, что я прошла, я вижу маму совсем в ином свете: она очень старалась… старалась быть идеальной.

…Я хочу сказать: «Мама… подвал… дядька…» Сейчас заплачу, прижмусь к ней, и она шепнет мне, что я ее маленькая девочка, что она любит меня даже такую плохую, укравшую утенка, любую… и – может быть – она прижмет меня к себе, обнимет крепко, скажет… она скажет: «Кариночка».

Если я расскажу— я отдам ей свой страх, но язык не слушается меня, все мои силы уходят на то, чтобы она не заметила мое грязное платье, я прижимаю к себе портфель, чтобы она не увидела пятно. Она будет меня ругать, скажет: «Ты сама виновата». Мама скажет, это я виновата, что дядька затащил меня в подвал. Я глупая, я трусиха, нужно было убежать. Я молчу. Уж лучше я останусь одна со своим страхом.

И тут происходит ужасное: внезапно меня бросает в жар – утенок! Где утенок?! Я незаметно сую руку в карман – утенка нет!.. Утенок выпал – как, когда?.. Когда этот человек расстегнул мне пальто? Когда прижимал меня к себе? Когда я выползала из подвала?.. Но мне ведь нужно вернуть девочке утенка!.. Мама меня спасет, пусть ругает, но спасет!

Я начала: «Мама, я…» и вдруг почувствовала, как он хватает меня за шею и тянет в подвал…

– Не плачь!.. Ты сама виновата, что получила четверку. Надо просто позаниматься и исправить, а не ныть, – сказала мама, натягивая куртку.

Мне показалось, что ее рука поднялась, чтобы погладить меня, дрогнула и опустилась. Она отдернула руку. Не смогла. Как будто в ней сидел кто-то, кто хотел бы меня обнять, но не может, не умеет. И правильно, я же воровка… Если она узнает, что я сделала, она от меня откажется.

– Обед на столе, суп – обязательно. Музыку не забудь сделать. Если не будешь по часу в день играть гаммы, превратишься в комара! – уже с лестницы крикнула мама.

Это была пугалка: «Если будешь плохо себя вести, превратишься в комара». Я верила, что могу превратиться в комара. Это было немыслимо – ведь если я стану комаром, то меня каждый сможет прихлопнуть.

…Пятно на платье я застирала, повесила на батарею, к батарее приставила стул, чтобы мама не заметила.

Вот бы у меня был папа, он бы меня спас!.. Мама никогда не говорила о моем отце, а бабушка иногда говорила: называла его «этот» или «он». Бабушка была директор школы, а ее дочь повела себя неправильно, плохо: мама в восемнадцать лет сбежала из дома к моему отцу. Это был позор… Бабушка так и не простила ее за меня… Мама собиралась быть счастливой и никогда не возвращаться, а через полгода вернулась – одна, беременная, совершенно побитая своей неудачей. С моим рождением закончилась ее юность; из свободной, веселой молодой девушки она превратилась в мать-одиночку. Мечты не сбылись, она ожидала совсем другого… а тут я. Даже ее тело сопротивлялось материнству, у нее почти не было молока, меня кормили из бутылочки.

Я очень плохо ела, кормили силой: я сразу стала для мамы функцией – ребенком, которого просто нужно накормить. Однажды я спросила маму, какой я была, когда родилась, все дети спрашивают. Она ответила: «Да никакая, я тебя кормила, тебя рвало, я опять кормила». Как будто я предмет, с которым нужно совершить определенные действия… Со мной мама была строгой, а с бабушкой совсем другой – беспомощной и уязвимой. Моя мама, девочка, которая не готова была стать мамой, а ей пришлось…

Она была юная, а я маленькая. Ее главное слово было «долг», а мое «теплота», она была слишком требовательная, а я слишком эмоциональная… Мы с ней не совпали.

…Утром я пошла к той улице, к тому дому… замирая от ужаса, вошла в подвал, развернулась, убежала, вернулась… До сих пор у меня все внутри леденеет, когда я вспоминаю себя в пустом подвале одну… даже с тем человеком мне не было так страшно, как одной в темноте искать утенка… В подвале было так темно, что я ползала по грязному полу, стараясь нащупать рукой пластмассовую игрушку, надеясь, что сейчас услышу «пик-пик»! – но в руке оказывались то камни, то скомканные бумаги, то какие-то сдувшиеся шарики… Утенка в подвале не было. Где-то он был, желтый пластмассовый утенок, воплощение любви, тепла и веселья, но я его не нашла.

Весь год я прожила в диком страхе: писала диктант, решала задачу, играла гамму и – вдруг! Это всегда приходило внезапно – вдруг чувствовала, как он берет меня за руку и тянет в подвал. Я очень боялась, что все откроется, – что я украла утенка. Это была дешевая игрушка, такие продавались в каждом игрушечном магазине… измученная страхом, я мечтала признаться! Рассказать маме про утенка. И про человека, который затащил меня в подвал… если бы мама хоть раз спросила, как я, как у меня дела!.. Но она ни разу не спросила.

В тот страшный год у меня что-то случилось со здоровьем, с зубами. Весь год я ходила к зубному врачу – сама, одна, без мамы. В зубном кабинете работала доктор Лия, теплая, с сияющими глазами. Когда я садилась в кресло, она всегда спрашивала меня, как дела, и смотрела мне в глаза. А я, как детдомовский ребенок, откликалась на любое эмоциональное участие. Тогда сверлили бормашиной без наркоза, это было очень больно… но для меня это было счастьем: мной интересуются. Зубной врач была единственным человеком, кто смотрел мне в глаза и спрашивал, как мои дела. Мама гордилась мной, всем рассказывала: «Карина любит ходить к зубному врачу, все дети боятся, а вот Карина в свои семь лет очень любит ходить к зубному врачу».

…Когда я закончила, мне аплодировали. Режиссер – очень важный, очень строгий – довольно кивнул и сказал: «Хорошо. Но русский акцент не даст тебе сделать карьеру». У меня был сильный русский акцент, и внешне я сильно отличалась от израильских девушек: высоченные каблуки, нарядная одежда, яркий макияж, длинные ногти.

После занятия ко мне подошли девочки и сказали: «Как у тебя получается так плакать? Ты ходила в театральную студию?» Я не ходила в театральную студию! Я даже в театре никогда не была: мы жили на окраине маленького сибирского городка… я была в театре всего один раз – наш класс возили на детский спектакль «Карлсон, который живет на крыше». Я рассказывала со сцены эту историю и плакала, не замечая, что плачу, потому что я рассказывала свою историю.

Что со мной было дальше? Учеба, жесткий контроль, отметки, дневник… Контроль был вездесущий. Контроль, контроль, контроль – каждое мое движение, каждое слово. Железный голос: «не говори глупости», «занимайся». Отметки, домашние задания в обычной и в музыкальной школе.

Я была очень послушная, научилась подстраиваться, старалась доставлять как можно меньше хлопот, боялась сделать что-то не так, боялась, что будут ругать. Привыкла не задавать вопросов, ничего о себе не рассказывать.

Я играла на пианино. Мама не умела играть, но специально освоила самоучитель, чтобы знать, правильно ли я ставлю руки. Я играла, она стояла надо мной со сжатыми губами. Говорила: «Опять у тебя локоть ниже клавиатуры!» – кричала: «Локоть!» Я плакала. Мне и в голову не приходило, что можно, размахнувшись, ударить кулаком по клавишам – так хотелось!.. Но нельзя, невозможно.

Может показаться, что у меня было тяжелое детство, но это не так. У меня было хорошее детство – друзья, каток, походы в кино. Снег. Я обожала снег! Вы когда-нибудь видели заваленные снегом дорожки? На улице еще темно, и под светом фонарей только-только выпавший снег сияет, как будто кто-то осыпал все вокруг бриллиантами. Волшебство… Я ходила по свежим сугробам и смотрела, как в них остаются ямки от моих валенок.

Когда мне исполнилось 15, мы с мамой уехали в Израиль.

О том, что мы покидаем Россию, я узнала не от мамы. Она скрывала это от меня до последней минуты. Мне сказал одноклассник. «Каплан, говорят, ты уезжаешь в Израиль. Ты еврейка». Это был шок: почему я еврейка, что это – еврейка? А где Израиль? Я посмотрела в классном журнале – на последней странице, где записывали национальность учеников, значилось: «Карина Каплан – еврейка». Я еврейка. Значит, правда и то, что мы уезжаем в Израиль?

Мама не говорила со мной на «взрослые» темы: что-то считалось стыдным, например говорить о менструации, что-то опасным – иметь репрессированных родственников или быть еврейкой. Не рассказывать, молчать – а ты потом делай с этим что хочешь… Мама не рассказала мне, что у меня начнутся месячные, увидев кровь, я решила, что заболела страшной болезнью. Я полгода ела из отдельной посуды, чтобы никого не заразить, пока мне не попалась под руку медицинская энциклопедия.

Когда я спросила маму, что означает быть еврейкой, она страшно удивилась: «Ты что, правда не знала, что ты еврейка?» Но объяснять не стала, сказала: «Ну хорошо, Карина, приедешь в Израиль, все узнаешь, сейчас мне некогда». Я ничего не знала. Откуда я могла знать, если она никогда со мной не разговаривала?.. Если бы она могла, она бы скрывала от меня, что мы переезжаем, до того момента, когда я сошла с самолета на землю в аэропорту Бен-Гурион.

Мне было ужасно любопытно. Я откуда-то знала, что в Тель-Авиве резко темнеет. И пальмы. Это все, что я знала об Израиле.

…И вот мы в Израиле. Когда я сошла с трапа самолета, в лицо мне ударил жаркий воздух. В аэропорту мне сказали: «Ты самая красивая новая репатриантка в этом году!»

Я красивая?.. Я – красивая?! Я была неуклюжая, застенчивая… стеснялась, даже когда со мной просто здоровались.

«Кар-рина! Когда к тебе обращаются, смотри в глаза, а не в сторону!» – это снова мама.

Господи, я всегда все делаю не так… Дома, в своем городке, я не пользовалась успехом у мальчиков, до шестнадцати лет я ни разу не целовалась – этот огромный пласт юности и взросления прошел мимо меня. Я точно знала одно: я всегда все делаю недостаточно хорошо и сама я недостаточно хороша, сколько ни старайся.

Когда ты маленький и с тобой всегда строго обращаются, ты не перестаешь любить родителей. Ты перестаешь любить себя. От этого ощущения собственной малой ценности я была страшно не уверена в себе. Я всегда боялась, что меня не примут, что я не понравлюсь… что я неправильная, неприятная… что я нежелательна. Если ты с этим рос, это остается с тобой навсегда.

…В нашем городке все было серое: люди в серой, черной или темно-синей одежде – только серые краски, а в Израиле много света, все сияет. Здесь пальмы, море, здесь все необыкновенное, яркое, уникальное. Первое, что я получила в Израиле, это свобода.

Я получила свободу! Я все еще учусь в школе, но уже не должна отчитываться. Больше нет никакого «Кар-рина, дневник!». Мамин гиперконтроль закончился.

Мама занята выживанием. Моя учеба и поведение ей безразличны, она будто говорит мне – живи сама и дай мне возможность выжить.

…Мы живем в Кирьят-Яме за железной дорогой у химического завода. До нас эта квартира много лет пустовала, там жили голуби и сова… Сова до сих пор прилетает каждую ночь. Здесь огромные, невероятных размеров тараканы. Утром заходишь в ванную, а там ковер из тараканов, они ползут тебе навстречу отовсюду. Здесь мыши. Мышеловки мама выбрасывает по утрам, я не могу этого делать.

Мама ходит в ульпан, ей тяжело дается иврит. Когда я возвращаюсь домой позже, чем обычно, мама не ругает меня, она даже не смотрит в мою сторону, у нее нет на меня сил. Я слышу, как она зубрит слова и плачет. Мне больно за маму, дома мама была «наш детский доктор», у нее была любовь всего городка, уважение, почет, ночные вызовы, тревожные глаза, она была нужна всем, а здесь: утром выбросить мышеловки и ульпан – вечером зубрежка и зарядить мышеловки… Я хочу подойти к ней, обнять, но не могу. Мы обе не умеем показывать свои чувства, и с этим уже ничего нельзя поделать.

Сосед помогает нам устроиться на настоящую работу: мы разливаем из шланга по бутылкам едкое средство для туалетов. Платят 5 шекелей в час. В первый день шланг выпал у меня из рук, струя щелочи брызнула на меня, платье мгновенно расползлось, на ноге ожог. Мы возвращаемся домой, я иду боком, в дырявом платье, мама прикрывает меня собой. По дороге мы останавливаемся у киоска, я хочу посмотреть обложки журналов – и вдруг вижу себя! На обложке моя фотография, подпись: «Познакомьтесь, новая репатриантка Карина Каплан»… что это?! Месяц назад ко мне на улице подошел израильтянин, сказал, что он фотограф из местной газеты, и попросил разрешения сфотографировать меня, я не придала тогда этому значения, а теперь вот! – я на обложке, я «новая репатриантка», я, Карина Каплан! Я прошу у мамы деньги, чтобы купить журнал. Вечером – мама записывает все наши расходы – она пишет в тетрадь: «Дала Арине шекель на журнал».

…Дома, в родном городке, я была ребенком, который находится под строгим контролем, а здесь, в Израиле, мгновенно стала отдельным человеком. У меня началась своя жизнь: экскурсии, ульпан, новые друзья. Я устроилась на другую работу – убирать квартиру: дочка хозяйки моего возраста сидит на диване, пока я работаю, и наблюдает за мной. Мне не обидно, я рада, что есть свои деньги.

…И вдруг – на меня начали смотреть мужчины. Они смотрят на меня как на красивую девушку! Знала ли я тогда, что красивая? Ну, наверное, уже догадывалась. Каждый мой выход на улицу превращался в шоу, в победное шествие: мотоциклисты, автомобилисты – все бибикают, мигают, оборачиваются, высовываются из окон машин, машут руками… Я всегда думала, что сильна только тем, что я очень послушная, а кроме этого, у меня ничего нет, но вдруг оказалось, что у меня есть власть, которую я могу использовать: я красивая.

…Мне повезло! Я работаю официанткой в банкетном зале в хорошей гостинице. Носить огромные подносы тяжело, но это лучше, чем мыть квартиры. Вокруг меня красивая жизнь, красивые люди, свадьбы, музыка… наша квартира с тараканами и эта красивая жизнь – два разных мира. Я ношу огромные подносы, получаю 40 шекелей в час плюс чаевые. Я счастлива!

Дэни, метрдотель, хвалит меня:

– Ты молодец, ты хорошо работаешь, со всеми ладишь…

Дэни иногда подвозит меня домой, мне приятно, что он, такой важный начальник, заботится обо мне, дружит со мной… Мы разговариваем, я рассказываю ему про наш городок, про маму, как ей трудно, он мне – о своей семье. Однажды он рассказал мне о своей умершей много лет назад дочери. Он, взрослый человек, даже старый, вспоминает и плачет. Я тоже плачу, и теперь уже он говорит мне «не плачь». Мы оба плачем и утешаем друг друга.

Дэни говорит: «Ты такой светлый человек, ты необыкновенная, замечательная, у тебя есть сердце, ум, воля, характер, ты должна это про себя знать». Никто не говорил мне, что я светлый человек, что у меня есть воля и характер. Он говорит, что считает своим долгом помогать мне, ведь я недавно приехала в страну, у меня никого нет.

Все было прекрасно, и вот… Ну почему у меня всегда что-нибудь не так?! Проходит немного времени, и меня перестают ставить на смену. Я ничего не понимаю, расстраиваюсь и понемногу впадаю в панику – что опять со мной не так? Мне страшно спросить Дэни, почему он не ставит меня на смены, он дружит со мной, но он важный начальник – поступает как считает нужным… кто я такая, чтобы задавать вопросы?

Но я все-таки набираюсь смелости и спрашиваю: «Почему ты меня не поставил?»

– Приезжай завтра на смену пораньше, я тебя встречу, – говорит Дэни.

Сначала я даже не поняла, что речь идет о сексе. Он же говорил, что я хорошо работаю… Мы говорили о его семье, он сказал, что впервые рассказывает о своей умершей дочери, что я слушаю сердцем, он чувствует мое тепло, что я его друг… Наши с ним отношения – это же про другое! – про сочувствие, теплоту, дружбу. Дэни, он же добрый!.. Я думала, что я для него не просто новая репатриантка, а девочка, которую он взял под свое крыло. Я думала, что он добрый волшебник, который открывает мне дверь в прекрасный мир…

Но добрый волшебник не открывает дверь бесплатно. И под крыло не берут бесплатно… оказывается – это сделка.

– Ты же сказал, что я хорошо работаю, – растерянно бормочу я.

– Да, ты молодец. И если ты хочешь быть в этом мире… – объясняет он.

Если я хочу быть в этом мире?.. Я хочу быть в этом мире! Кончено, я хочу быть в этом мире!

Я испугалась. Я ужасно испугалась! Все пропало, я потеряю этот красивый мир, вот прямо сейчас потеряю и больше никогда не найду.

У меня и сейчас так бывает: если вдруг что-то пошло не так, меня швыряет в такой ужас, такую панику… Сейчас я потеряю вот это замечательное, что у меня есть, – потеряю и больше никогда не найду… Я могу всё потерять, всё! Никто не предложит мне такую сделку, как он. В этой сделке у меня нет ничего, кроме меня самой, и это единственная возможность открыть дверь, которую мне самой открыть не под силу. Это будет не так страшно, как потерять целый мир. Но Дэни, он… он же старый…

Я пришла пораньше. Ну что сказать… Ничего приятного в этом не было. Что я сейчас об этом думаю? Стыдно ли мне это рассказывать? Но перед кем я должна стыдиться?.. Я не воспринимала это как нравственный выбор. У меня не было вопроса, нравственно ли это. У меня был вопрос: как выжить? Это было выживание. Я восприняла это как правила, правила мира, в котором я живу. У мужчин есть сила и власть, а тебе шестнадцать, и у тебя ничего нет… ничего нет, что ты можешь дать.

Я хотела работать, зарабатывать, это был мой способ выживания.

…Раз в неделю мама убирала большой дом на горе Кармель. Однажды она взяла меня с собой: мама плохо себя чувствовала, боялась идти по жаре в гору – этот дом принадлежал врачу, мы посмеялись, что, если ей станет плохо, врач окажет первую помощь, – и я пошла с ней. Я удивилась, как в Израиле выглядит врач, – не в кабинете, недоступный, в белом халате, лишенный возраста и пола, а привлекательный мужчина с волосами, скрепленными в хвост, в майке и сандалиях. Мы вдвоем убрали дом. Мама проверила, хорошо ли я вымыла пол, заглянула в каждый угол: работу надо выполнить безукоризненно.

Мне 16, ему 35. Мы живем вместе. Он влюблен, я не влюблена, но польщена и очарована.

Мы живем вместе. Он содержит меня, дает карманные деньги. Я студентка, учусь в химическом техникуме. Я убираю дом, готовлю, если еда не подана вовремя, он сердится. Секс для меня – приятная обязанность: я не испытываю оргазма, но это совсем неважно. Мне приятно, что он меня хочет: он мужчина, он меня учит и кормит, а я даю ему любовь. Наконец-то у меня есть опора в жизни, дом, уверенность в будущем.

Вот, только когда я переехала к нему и к нам впервые пришли его друзья, я… он… нет, расскажу по порядку.

– Я очень волнуюсь, – сказала я, – а вдруг я не понравлюсь твоим друзьям?.. Что, если они меня не примут?

– Все будет отлично. Я же с тобой.

…Они говорили об искусстве, о музыке, о кино, звучали имена Кустурица, Годар, Павич… я молчала, старательно улыбалась – чтобы гости не заметили, что я не знаю никого из этих знаменитостей, не могу поддержать разговор, что я не вписываюсь. Как будто сбывается страшный сон: все поняли, что я недостаточно хороша… тут все умные, а я одна глупая, ничего не знаю. Но ведь у меня есть он – взрослый, он научит меня, подскажет, что смотреть, слушать, читать, я постараюсь, я все узнаю, я смогу стать своей…

– Смотрите, как она ловко притворяется, на самом деле она вообще не понимает, о чем мы говорим… ну да, она еще не личность, а предмет. Расскажи нам, что ты читала у Павича? А кино? Ты любишь новую волну? Кто твой любимый режиссер – Годар, Трюффо, Роже Вадим?

Я растерялась так, будто мне дали пощечину, – и что мне теперь делать: умереть на месте, расплакаться, убежать? Мне было шестнадцать, это был мой первый вечер с его друзьями… я так хотела понравиться, подружиться, а вместо этого все увидели, что я не вписываюсь… я недостаточно эрудированная, какой позор! Я так и думала, я знала…

Я не решилась тогда встать и уйти. Сидела и старательно улыбалась, как будто ничего не произошло.

Почему он так со мной поступил? Почему он меня выдал, мы же вместе? Когда гости уйдут, я скажу ему, что это нечестно. Он должен быть за меня, а не против меня.

Гости ушли, но я промолчала. Не смогла: он был такой грустный, сказал, что нам нужно обсудить его чувства. Ему было стыдно за меня: я неумная, эгоистичная и самолюбивая, да еще и врунья. Он хочет мне добра, он хочет сделать из меня человека, а я обиделась – я не имею права обижаться, моя обида неправильная, все мои чувства неправильные, это я во всем виновата.

Я верю ему. Да и как я могу не верить – кто я рядом с ним? Он говорит на четырех языках – а я на иврите с акцентом, он знает все – а я ничего не знаю, он такой значительный – а я ничего собой не представляю. Он прав: я сама во всем виновата. Я реагирую, как в детстве: меня ругают, а я закрываю лицо руками, я все равно всю жизнь буду такой, какой ужас… Я прошу у него прощения.

Я прожила с ним четыре года – с шестнадцати до двадцати лет с этим ощущением: я его недостойна, а он помогает мне стать человеком. И только когда я стану человеком, я буду его достойна. «Ты можешь стать человеком, только делай все как я говорю».

Он стал моим родителем. Мне, как в детстве, опять недостаточно быть собой – я должна зарабатывать очки, чтобы меня признали хорошей. Он вылепливает меня, выстраивает под себя, всё – абсолютно всё – под его контролем. Если я получаю двойку, я боюсь ему рассказать: раньше я боялась маму, а теперь его. Любая моя оплошность – еда не готова вовремя, пыль под кроватью – становится поводом для крика, упреков КАК ТЫ МОЖЕШЬ?!

Однажды в наказание он выключил электричество во всем доме и оставил меня сидеть в темноте. Это не издевательства, это как бы «справедливые наказания» – ведь я должна стать лучше, он делает это для моей же пользы. У меня уже были такие отношения с мамой… если первые шестнадцать лет жизни значимый человек все время тыкает тебя носом в то, какой ты плохой, всегда ставит акцент не на твоем успехе, а на неудаче – то с чего бы тебе удивиться? Я легко встраиваюсь в привычный сценарий, ведь это всего лишь продолжение, второй сезон, где я играю привычную роль. Но мужчина может сделать больней, чем мама… Мама это мама, а он – чужой человек, и, если он говорит «ты ничего собой не представляешь», «кому ты такая нужна», значит, я того заслуживаю. Он очень значительный, а я ничтожная, я никто, я никому не нужна, во мне нет ничего хорошего.

Почему я не ухожу?.. Почему я не ухожу, почему не ухожу… Я не выживу без него! Он моя опора, рядом с ним я чувствую уверенность в будущем. Я не знаю, что там за дверью, так страшно уйти в неизвестность… Я боюсь лишиться защиты. И да, я боюсь лишиться благополучия, уютной жизни, не хочу вернуться к тараканам, мышам и сове. Он говорит: «Моя бедная беззащитная девочка, куда ты без меня, такая неудачливая, тебе повезло, что ты меня встретила, я тебя никогда не брошу…»

Но это не главное.

Мне стыдно перед мамой. Мама рада, что я учусь в техникуме, – это скучно, но я хорошо учусь. Мама рада иметь рядом человека, который знает правила местной жизни и может дать совет. Мама очень его ценит, а через него признает и мою ценность тоже. Мне стыдно: если я уйду, мама будет считать, что я неудачница, скажет, что мне повезло встретить такого человека, а я ни с чем не справляюсь. Он говорит: «Ты можешь стать человеком… ты же хочешь стать человеком?» Да, я хочу стать человеком, я верю, что настанет день, когда я буду его достойна. Но и это не главное.

Между нами не только плохое, не одно плохое! Он обо мне заботится, мы много смеемся… Невозможно понять, когда уже нужно уйти!.. Я никогда не знаю, не могу понять, что должно быть точкой невозврата, после чего можно решиться уйти.

Мы заезжаем к его друзьям, он не берет меня с собой, и я целый час жду его в машине. Это унизительно, но ведь он вернулся и сказал: «Прости, любимая, я задержался».

Он говорит, что у меня нет вкуса, я неправильно одеваюсь, у меня дурацкая прическа, я ужасно выгляжу, – но ведь он вчера говорил, что я красивая.

От него пахнет чужими духами? Он говорит: «Докажи, что это не твои духи», – но как можно доказать запах?..

После любой встречи с кем-то он говорит: «Ты не умеешь общаться, ты на всех смотришь заискивающе, ты всегда ждешь одобрения» – это жестоко, и я еще больше теряюсь, – но ведь он так часто бывает и в теплом, хорошем настроении, а я так не уверена в себе…

Я никогда не знаю, что происходит, – когда меня побьют, когда погладят, иногда я просто не могу отличить одно от другого. Но и это не главное.

Теперь я знаю, что такое любовь, – это не то, что у меня было. Любить мужчину… мужчину, ребенка, друга – это иметь дело с его лучшей стороной. Если ты любишь человека, то общаешься с его лучшей стороной. В каждом есть и плохое, разное… но если ты любишь и хочешь добра, ты обращаешься к его лучшей стороне. Вот это главное.

Однажды я пришла домой, а дверь закрыта – не могу открыть ее своим ключом. Я села на скамейку под окном и стала ждать, когда он вернется, тогда не было мобильных телефонов. Спустя полчаса он вышел из нашего дома со своей ассистенткой. Она была его возраста, очень красивая. Он обнял ее, поцеловал… и тут они меня заметили. Я не могла даже встать со скамейки, это было как… как будто в меня ударила молния.

– Ты лучше посмотри на себя. Пойми, что в тебе не так. Ему нужна другая женщина… Может, ты когда-нибудь и поймешь, может, научишься, – снисходительно сказала она.

Когда тебе говорят «с тобой что-то не так», то неизбежно попадают в то самое место, где больно. Она случайно попала в самое больное: я глупая, опять ничего не понимаю. Она села в свою красивую машину – я не водила, он считал, что у меня не получится. Я повернулась к нему, прошептала: «Что это?»

– Тебе показалось, ты все придумала, у тебя больная фантазия.

Я тогда не знала слова «абьюз». А если бы и знала?

В день моего двадцатилетия он сделал мне предложение. И выгнал меня.

– Я хочу, чтобы мы поженились, – сказал он.

Это была такая хорошая, теплая минута, я…была счастлива. Я ответила: «Я тоже тебя люблю, хочу выйти за тебя замуж, я хочу, чтобы ты мной гордился…»

– С чего это я буду тобой гордиться?

– Не мной, а вот если бы я… если бы я родилась другим человеком, я бы стала актрисой, и ты бы мной гордился…

– Ты – актриса? Ты – и театр? Стыдно слушать такие глупости… ну что ты смотришь заискивающими глазами?!

Дальше, как обычно: я все делаю не так, я не такая… Он выгнал меня в мой день рождения.

…Я рассказала маме, что он сделал мне предложение. То, что он выгнал меня, ничего не означало: я вернусь, у нас будет хороший вечер, я поверю, что это в последний раз, больше никогда он не будет меня обижать…

– Он сделал мне предложение, скоро свадьба, – сказала я и заплакала.

Мама решила, что я плачу от радости. Взглянула на меня с неловкостью и даже с брезгливостью и отвела взгляд – у нас же не принято проявлять эмоции, вместе радоваться, плакать, не дай бог обниматься.

– Что же ты плачешь, девочка? – иронически сказала мама, она пошутила – как будто мы с ней в сказке и она добрый волшебник или ведьма, кого там встречают девочки в сказке.

– Я не знаю, что с собой делать.

Меня вдруг как будто прорвало: я в трясине, у меня нет шанса выбраться – из химического колледжа, из-под его руководства… мне не выбраться!.. Я в ловушке. Это ловушка для слабых… а я слабая… Я полностью потеряла веру в себя, да у меня никогда ее и не было… Он подавил мою волю – но была ли у меня воля? Я неправильная, никчемная, и так будет всегда. Он меня не бросит, а сама я не уйду… я выйду за него замуж, буду жить в большом доме на море, рожать детей, он будет мне изменять, обвинять в своих изменах меня, говорить «ты сама виновата», я буду плакать, а потом… потом ничего… это и будет моя жизнь…

Мама слушает, у нее каменеет лицо. Она смотрит на меня со своим обычным выражением, разочарованно – как на не вовремя сломавшийся предмет, и деловито, как бы засучивая рукава: предмет нужно побыстрей починить. Что я за нелепый предмет, который никак не может стать человеком?.. Я закрываю глаза. Чувствую ее взгляд – на меня будто опускается плита, я становлюсь все меньше и меньше, плита придавливает меня к земле… Сейчас я услышу железный голос: «Кар-рина!»

– Кар-рина! Если ты хочешь уйти от него – уходи, – говорит мама.

Ох как хорошо я знаю этот сухой напряженный тон: «если ты хочешь стать дворником – не учись», «если хочешь остаться никем – оставайся никем». Я закрываю лицо руками, сейчас она начнет перечислять, что со мной будет, – это страшно, за этим бездна, в которую я упаду, и… и всё, а она умывает руки, отстраняется от меня…

– Если ты хочешь уйти от него – уходи… хочешь бросить техникум – бросай. Поступай как считаешь нужным. Я с тобой, – говорит мама.

Что? Что – со мной? Что она говорит? Я поднимаю глаза, я не верю… Я думала, мама скажет – ты что, с ума сошла? А мама сказала – я с тобой. Неужели это правда, впервые в жизни она меня не ругает, она не моя строгая мама, она со мной?

– Я тебя во всем поддержу… я с тобой, – повторяет мама.

Мама смущается – у нас ведь не принято говорить такие слова – и быстро переходит к практической стороне дела:

– Доставай чемодан и пойдем. Я помогу тебе собрать вещи.

Почему? Почему она так поступила, почему она меня спасла? Я не знаю. Может быть, она увидела меня не как объект воспитания, а как больного ребенка, которого нужно спасать? Как ребенка, которому она поставила неправильный диагноз, – думала, что у него насморк, а это аппендицит, и нужна операция?

Я считала, что она не способна заметить то, что творится у нее под носом, но, может быть, она что-то видела, понимала? Может быть, ее изменил трудный путь здесь, в Израиле, – только она знает, чего стоило ей стать здесь врачом. А может быть, потому, что она моя мама?..

Мама дала мне толчок, помогла стать смелой, но уйти от него я должна была сама, одна, без мамы. Когда я сказала ему, что ухожу, он впервые посмотрел на меня с уважением… а мне он впервые показался не таким значительным. Он просил меня не уходить, и тут же – «кто ты такая, чтобы я тебя упрашивал остаться», просил, угрожал, плакал… Расставание было очень болезненным и для него, и для меня – мне было больно внезапно ощутить свою значимость, я ведь не считала себя женщиной, которая разбивает сердца. Я должна была уйти от него сама – должна была услышать «ты приползешь обратно», чтобы больше никогда не вернуться. Спасибо, мама.

Я поехала в Тель-Авив и спросила: «Где здесь учатся в театральном?..»

Ольга Замятина

Замыкая круг

1

Лена не успела даже поволноваться. Как ей гинеколог в женской консультации определил дату родов, так она на них и отправилась. День в день.

Сначала помучилась немного дома, потом муж отвез ее в роддом, где Лена оказалась в руках уставшего врача и заботливой акушерки.

Все прошло нормально. Конечно, было больно. Она кричала. И сжимала подлокотники кресла. И ненавидела весь свет, а своего мужа больше всех.

Но роды закончились, и розового мальчугана, еще не отмытого от белесой грязи, положили ей на грудь. Орал он истошно, смотрел на нее без нежности. С каким-то даже упреком. Мол, хорошо же было, зачем достали?

В ту ночь, когда с ней уже совершили все мыслимые процедуры (зашили, обкололи), Лена наконец оказалась в палате с малышом. Так вышло, что одну соседку с ребенком выписали в день Лениных родов. О ней напоминал только позабытый на подоконнике пакет сока (кому в обычной жизни нужен больничный сок?). Вторая соседка решила, что легкая жизнь не для нее, и осталась в родильном зале на вторые сутки.

Лена смотрела на спящего сына и глупо улыбалась – так, как умеют только молодые матери. Ребенок был… идеальный. Начиная от единственного вихра на голове (так и не отмытого от родильной грязи по совету акушерки) и заканчивая ногтями на пальчиках ног (удивительно длинными и острыми).

Лена была абсолютно, всепоглощающе счастлива. Боль и страх остались позади, и маленький сверток просто сопел рядом. Пока еще не мучаясь коликами, не требуя покупки конструктора или доступа к смартфону двадцать четыре часа в сутки.

Только одна забота крутилась в Лениной голове, полной розовых ватных облаков. Как же все-таки назвать сына – Демьяном или Матвеем? Они с мужем перебрали за месяцы беременности все возможные варианты, и эти два имени раздражали их меньше остальных. «Родится, посмотрим на него и сразу поймем, как назвать», – решили они. Но теперь Лене мальчик казался одинаково похожим и на Матвея, и на Демьяна. А то и вовсе на Серафима.

Когда у Лены уже все плыло перед глазами, окутанное пеленой крепкого заслуженного сна, в палате появился… он. Не врач, не сантехник, не вор. Даже не романтичный муж, залезший в окно, чтобы поскорее взглянуть на первенца. Муж в это время пил водку с друзьями. Обмывал, гордился, хвастался.

В палате, словно из ниоткуда, появился старичок: в серых вытянутых брюках, вязаной кофте на пуговицах, с палочкой в руках. Отчего-то Лена не испугалась, увидев его, не закричала, не вызвала санитарку. А ведь должна была. Если не ради себя, то хотя бы ради новорожденного сына.

Но она только широко открыла глаза, приподнялась на локтях и стала смотреть, как старичок медленно идет от окна к ее кровати. В люльку с малышом он заглянул всего на мгновение, скользнул взглядом по спящему ребенку, кивнул каким-то своим мыслям и двинулся к Лене.

– Ну что, – начал он, остановившись в двух метрах от подушки, и Лена рассмотрела его тонкие седые волосы и чуть трясущиеся руки, – поздравляю тебя, Елена.

Она удивленно кивнула:

– Спасибо. А вы… кто?

– Я? – Старичок крякнул: – Михал Семёныч. А сынок у тебя хорош. Как огурчик.

Лена поморщилась от сравнения, но собеседник этого не заметил:

– Я тут хожу, брожу, наблюдаю. Вот и к вам тоже, – он кивнул в сторону люльки, – зайти решил. Ты же не против?

– Не против, – согласилась Лена, а сама поежилась от усталости. Она мечтала остаться вдвоем с малышом и заснуть.

– Я на минутку, – угадав ее мысли, произнес старичок, – скажи, Елена, а чего бы тебе хотелось? Больше всего на свете?

Лена откинулась на подушку. Глаза закрывались, и она из последних сил сдерживалась, чтоб не уснуть.

– Мне, – ответила она еле слышно, – а чтоб все у нас с сыном было хорошо, – Лена зевнула, – чтоб всегда он оставался таким вот идеальным, – она повыше натянула одеяло и уловила краем уха сопение сына в люльке.

– Все возможно, – послышался шепот, затем раздался звук колокольчика, и на Лену наконец навалился глубокий сон.

2

Матвей рос необыкновенным ребенком – это бросалось в глаза. Он был самым красивым, самым умным, самым сильным, самым добрым. Лена иногда просто сидела и наблюдала, как сын рисовал или строил башню из кубиков.

Дело тут было не в слепой материнской любви, когда все недостатки игнорируются. Просто Матвей был идеальным. Схватывал на лету любые знания, обворожительно улыбался, выполнял все физические упражнения так, как в его возрасте было еще не положено.

Вечером, когда он спал, Лена пила чай и думала о будущем сына. Он мог стать кем угодно: писателем, художником, бизнесменом, космонавтом, спортсменом, актером. Нельзя было представить, в какой области этот уникальный ребенок, а затем и взрослый мог чего-то не добиться.

Ленин муж Борис бросил семью, когда сыну исполнилось полтора года. Взял и нашел себе жену помоложе. И дочку вскоре завел, самую обычную, не блещущую ни умом, ни красотой.

– Дурачок, – говорила про него Лена, – отказался от счастья быть отцом великого человека.

Ленины знакомые будто бы побаивались Матвея. Они не знали, как с ним общаться: то ли как с ребенком, то ли как со взрослым. Саму Лену они в итоге стали избегать, уж очень сильно она изменилась с рождением сына. Непростое это дело – быть матерью идеального ребенка.

«За что мне такое счастье?» – думала Лена, глядя, как Матвей в четыре года читает толстые книги и решает примеры.

Или когда модельные агентства фотографировали его для рекламы одежды и детского питания.

Воспоминания о Михал Семёныче становились все более смутными. Бывший муж Борис, которому она лишь единожды рассказала про ту встречу, посмеялся и сказал, что после родов и не такое привидится. Но Лена знала, что ей не показалось. Слишком многое совпадало: появление волшебного старичка в день рождения ребенка, а потом обнаружение всех способностей сына.

«Кем он был, – размышляла она. – Почему пришел именно ко мне? Чем я заслужила?»

Лене жилось нелегко. Другие мамы могли болтать во дворе на скамеечке; им же с Матвеем нужно было осваивать музыку, рисование и английский язык. А как иначе, если он везде оказывался самым талантливым, радостью учителей, репетиторов и тренеров?

Обучение сына давалось Лене недешево, она работала ночами: писала тексты, набирала переводы. Алиментов и денег, что давали на внука ее родители, хватало только на три кружка. А Матвею нужно было гораздо больше.

3

Выигранные олимпиады по математике – легко. Музыкальные конкурсы (сначала фортепиано, потом флейта) – разумеется. Разряд по спортивной гимнастике – пожалуйста. Победам Лена радовалась, хоть и воспринимала их как должное. Редкие поражения переносила спокойно: ребенок перегорел, время переключаться на новые увлечения.

Чем старше становился сын, тем амбициознее были Ленины планы. Она представляла, как он организует какой-нибудь большой и серьезный бизнес, станет миллиардером, будет путешествовать по миру, потом женится на умнице и красавице (не такой, как он сам, конечно, но выберет лучшую из всего женского пола).

Лена представляла старость, наконец-то спокойную и обеспеченную. Естественно, Матвей купит ей загородный коттедж. И двухместную машину. Отправит в круиз. И наймет прислугу. Ей много не надо, лишь бы дом убирали через день и еду готовили. А то она всю жизнь у плиты стряпала то, что сынок любил: котлетки, сырники и борщ.

В восьмом классе девочки уже вились вокруг Матвея. Еще бы – он был красивым, умным и уверенным в себе. Учился, разумеется, лучше всех, но популярность его от этого не страдала. Над учебниками он не корпел – просто программа самой сильной школы города была для Матвея раз плюнуть. Он и другим был готов помочь. Отчего же нет, если любые задачи решались устно, а в голове хранились энциклопедические знания по всем предметам?

– Сынок, тебе девочки нравятся? – спрашивала Лена. Отношения у них были на удивление доверительные, кризиса подросткового возраста у Матвея не случилось совсем.

Тот пожимал плечами:

– Катя симпатичная. У нее волосы длинные и волнистые. Мне нравится. Юля… она смеется классно. Слушать приятно. Кто еще… Милана… у нее фигура ничего. Грудь, талия, ноги.

Лена умилялась: четырнадцать лет, а как здраво и по-взрослому рассуждает. За такого можно быть спокойной: не влюбится без памяти в какую-нибудь дурочку.

4

Восемнадцатилетний Матвей вызывал восхищение. Лучший студент престижного университета, два языка в совершенстве, багаж знаний из более чем пяти тысяч прочитанных книг. Рост метр девяносто, длинные черные кудри, белозубая улыбка. Он нравился всем и со всеми был любезен.

Матвей с удовольствием заводил девушек, но расставался с ними быстро и легко. Как правило, они не обижались. Матвей их честно предупреждал – отношений не будет. Три, пять, максимум семь дней – и он снова был одинок и разбивал сердца девочек, девушек, женщин.

«Наверно, еще лет пять, – думала Лена, – и жизнь моя изменится».

А пока Матвей, конечно же, не работал. Он тратил силы на учебу, вкладывался в будущее: свое и мамы. Лена работала за двоих. Алименты закончились, ее родителей уже не было в живых, они, один за другим, трагически ушли в течение года, когда Матвею исполнилось шестнадцать. Зато Лена чувствовала теперь, что чудесный сын принадлежал только ей.

«Если бы его сейчас видел Михал Семёныч», – думала Лена, которая считала, что этот старичок внес наибольший вклад в жизнь ее сына, кроме нее самой.

Она часто представляла, как с гордостью показывает Михал Семёнычу, кем вырос некогда сопящий в люльке младенец, ее Матвейка.

Борис появлялся в их доме с нелепым (не по возрасту сына) подарком один раз в год. Матвей был с ним вежлив, но не более. Он воспринимал отца как дело, которое надо сделать и забыть на двенадцать месяцев. Лену это устраивало, ее бывшего мужа тоже.

Правда, в день девятнадцатилетия Матвея их встреча прошла немного не по плану. Одной из девочек, которую с улыбкой и дружеским объятием бросил Матвей, была лучшая подруга Ани, дочки Бориса.

– Матвейка тот еще фрукт, – сказал Лене бывший муж после того, как сын ушел к себе в комнату. Борис явно пересказывал слова новой жены или дочки: – Внешне ангел, а внутри? Плюет на всех!

– Что ты несешь? – вскинулась Лена впервые за все эти годы. Она молчала, даже когда распадалась их семья, но тут не сдержалась: про ее сына говорили плохое. – Что в состоянии понять ты, обычный инженер, выпивающий по вечерам перед телевизором? Твой сын идеальный, а ты… просто завидуешь ему… он уже не ребенок… а значит, твой конкурент.

С тех пор Борис общался с Матвеем только по телефону и в Ленином доме больше не появлялся. Ненужная традиция исчезла, и никто не расстроился. Жизнь текла дальше, идеальный мальчик, теперь уже молодой человек, шел по ней со всеми своими знаниями в голове и белозубой улыбкой на лице.

5

Даша была двадцать пятой девушкой Матвея. Или тридцать седьмой. А может, пятьдесят первой. Кто их считает в двадцать-то лет?

– Симпатичная, – сказала про нее Лена при встрече, а сама подумала: «Стрижка ей не идет. И ногти неухоженные!»

– Ничего такая, – равнодушно ответил Матвей и ушел читать Джойса, – завтра в театр с ней идем, на балет. Хочешь с нами?

Лена улыбнулась. Она не навязывалась сыну, но то, что он был готов брать ее с собой чуть ли не на все мероприятия, ее трогало.

Через три недели Даша пришла знакомиться с Леной официально, вместе с родителями. Такое случалось впервые.

– Матвейка, ты что, влюбился? – спросила Лена, когда гости ушли, оставив после себя гору грязной посуды.

– Нет, мам, – Матвей помогал с уборкой, складывал гостевые стулья, стряхивал крошки со скатерти, – но мне пока с ней приятно.

Лена кивнула и решила, что эту Дашу надо запомнить – все-таки первая девушка, продержавшаяся с ее сыном дольше двух недель.

Но прошел еще месяц, и Матвей стал оставаться у Даши на ночь. Это Лене совсем не понравилось. Она, конечно, понимала, что ребенок вырос, и скоро ей придется его отпустить, но была уверена, что сын сначала окончит университет, устроится на работу и обзаведется квартирой. И только потом задумается о семье.

– Леночка, не волнуйтесь, – щебетала по телефону Дашина мама, – мы его не обидим. И в университет он ходить будет, я прослежу.

Лену передергивало. Эта женщина называла ее Леночкой, считала, что Матвейку в принципе можно обидеть, и собиралась следить за его учебой.

6

Через полгода Матвей стал появляться дома только иногда по выходным. Он зачем-то нашел работу. Не фастфуд, конечно, но разве его уровень – трудиться рядовым программистом, пусть и в крупной компании?

Лена недоумевала. Ладно бы все это было ради выдающейся девочки. Была бы она супермоделью, а главное, любила бы его до помешательства. Но, видимо, обожающих его красоток у Матвея было много, а Даша зацепила уверенностью в себе и женским напором. Она точно знала, что и когда следует делать не только ей, но и Матвею, впрочем, управляла им очень ласково.

«Погубит, – переживала Лена, – эта его обязательно погубит».

– Матвейка, не надоело? – спросила она сына при встрече с улыбкой.

Давить боялась, вдруг Матвей и вовсе перестанет ее навещать.

– Нет, мам, с Дашкой не соскучишься, – ответил он, – и родители ее мне нравятся. У них все по-простому. Такая, знаешь ли, свобода…

– А у нас тюрьма была, что ли? – обиделась Лена.

– Да нет, – Матвей обнял ее за плечи, – у нас все было прекрасно. Сейчас просто другого в жизни хочется, такой этап.

Лена кивнула, успокоилась. Правда, потом сын добавил слова, от которых Лена лишилась сна на долгие месяцы:

– Знаешь, Дашка с обоими родителями живет. И это… как будто правильно. Я же никогда… в сознательном возрасте, – он увидел, как побелело Ленино лицо, как мелко задрожали губы, и быстро добавил: – Ты же не виновата, это все папа. Знаешь, я своих детей никогда не брошу.

Через месяц выяснилось, что Даша беременна.

7

Свадьба состоялась через полтора месяца. Скромная. В узком семейно-дружеском кругу. И Матвей стал идеальным мужем. А заодно идеальным будущим отцом, программистом, зятем. Идеальным соседом и водителем…

Только идеальным сыном он Лене казаться почему-то перестал. Из безусловно лучшего в университете стал вторым, потом и позорным третьим, а благодаря Дашиной семье стал использовать в речи сленговые словечки и даже изредка смотрел телевизор. «Может, все это от того, что закончилось действие заклинания Михал Семёныча?» – думала Лена.

Она сидела по вечерам одна перед чашкой чая с молоком и вспоминала ту ночь в роддоме. А что, если были какие-то условия, которые она нарушила? Вдруг ей нужно было делать что-то иначе, чтоб жизнь Матвея пошла как надо? Отдать в другой вуз, подальше от Даши? Уговорить остаться в спорте, в олимпиадной математике, в шахматах? А может, им следовало переехать за границу? Или найти нового папу? А что, если… что, если она должна была сделать все, чтобы сохранить брак?

Поглощенная навязчивыми тревожными мыслями, Лена не заметила, как похудела, как стала спать по ночам всего три-четыре часа. Затем пришли боли, обмороки, и наконец она впервые за долгие годы обратилась к врачу. Раньше ей вечно было не до себя, а сейчас вроде было время, …пока внучка не родилась. Лена не была уверена в том, что и потом ее подпустят к ребенку. Дашины родители считали дни до встречи с девочкой. И, в отличие от Лены, не думали о ней как о причине чьей-то сломанной жизни. Лена так считала, и окружающие должны были это чувствовать. Даша, ее родители, Матвей.

Сын все больше смотрел на нее с осуждением. Прямо как тогда, в свои первые часы. Теперь в его взгляде было что-то такое… Словно он только сейчас понял великую истину, которую мать от него скрывала всю жизнь. Лена совершенно не понимала, чем он мог быть недоволен.

Тем временем Дашин живот рос, характер портился, поводок Матвея, на котором его держала молодая жена, становился короче. В больницу попали одновременно: Даша со схватками, а Лена с направлением на операцию.

В родильном зале с Дашей был Матвей. Ее мама и папа заканчивали дома подготовку детской комнаты и каждые полчаса звонили узнать о родах. С Леной в палате перед операцией не было никого из родных. Сын об этом не знал, как и о диагнозе. У Лены как-то не получилось сказать. Есть такие разговоры, которые требуют спокойствия и неторопливости.

Ну не говорят поглядывающему на часы близкому человеку, между делом, как будто это новость об увеличении квартплаты… не говорят самому родному на свете: «Ты не переживай, пожалуйста, но у меня рак. И, кажется, запущенный!»

8

В больнице никогда не бывало тихо, и это ужасно раздражало. Соседки болтали по телефону или друг с другом, поначалу они иногда обращались к Лене, потом перестали. Она не понимала, зачем все это: лишние звуки, движения, улыбки. Все в больнице было лишнее: свет (который не выключала до глубокой ночи очень полная соседка справа), запах (лекарства, пот, моча, квашеная капуста, котлеты). Все тут было чрезмерно.

Операцию Лене уже сделали. Как смогли. И теперь она тихо лежала, отвернувшись к стенке. Чтоб хоть так, спиной, отгородиться ото всех, кто хотел навредить ей непрошеным вниманием.

Лена стала бабушкой. Матвей позвонил и громогласно объявил:

– Мамуля, ты теперь бабуля!

Лена зажмурилась от этой шутки и ответила:

– Поздравляю, сынок. Радость какая. Как ребенок, как Даша?

Он что-то долго рассказывал: про анестезию и неполное раскрытие, размер плода и шкалу Апгара.

– Через три дня должны быть дома, – Матвей говорил с гордостью.

Как будто он диссертацию защитил. Или создал свой бизнес.

Лена горько улыбнулась:

– Знаешь, я не очень себя чувствую…

– Тогда к Камилле пока не ходи, – перебил ее сын, – вирусы, бактерии, ты же понимаешь. Но, если тебе что-то нужно, ты звони.

– Мне ничего… уже ничего… я говорю, есть у меня все, что нужно, – ответила Лена и почувствовала, что короткий разговор измотал ее, как некогда целый рабочий день.

Она закончила вызов, и по щекам потекли слезы: одни перекатывались через переносицу, другие – падали и быстро впитывались в наволочку. «Теперь у него есть не только Даша, но и Камилла. Имя-то какое дурацкое, попроще, что ли, не было?»

Лена лежала с закрытыми глазами и вспоминала свою жизнь. Проматывала в голове события, одно за другим. Детство и молодость очень быстро. Медленнее со дня, когда родился Матвей. «Такое впечатление, что именно в тот день, – отметила она с удивлением, – а не на двадцать восемь лет раньше началось мое существование!»

А потом в голове вспыхнула мысль, такая неожиданная, что Лена распахнула глаза и уставилась на салатовую стену, исчерканную чьими-то ногтями. «Это же то самое место!» Она лежала в той же больнице, где двадцать два года назад стала мамой.

«Почему это меня так взволновало?» – размышляла она и даже на спину перевернулась от возбуждения, при этом краем глаза снова увидев соседок со всеми их соками-шоколадками.

«Да потому, – поняла она, тут же ощутив холодок, щекочущий позвоночник, – потому, что чувствую, что жизнь моя, начавшаяся здесь тогда, должна здесь же и закончиться! Замыкая круг…»

9

Прошло три дня. Матвей позвонил за это время еще раз, затем Дашина мама, захлебываясь словами, расписала красоту внучки, которую видела на сотне фотографий.

– Переслать вам? – щебетала она. – Как же Матвеюшка не отправил. Я сейчас. Сейчас.

– Не надо, – прервала ее Лена, – у меня… Интернета нет, – трубка молчала, пришлось сочинять дальше: – Я за городом… уехала… отдохнуть.

– А, – отозвалась Дашина мама, очевидно обидевшись на Лену, посмевшую отдыхать, когда родилась внучка. – Понятно. Ну… Тогда не буду мешать.

Еще зачем-то позвонил Борис, может по ошибке, Лена не стала брать трубку. А больше некому было ей интересоваться.

Родители давно умерли, с настоящими подругами отношения не сложились. Всегда были только приятельницы, с которыми имеешь дело, пока живешь рядом или дети вместе учатся.

Ложась в больницу, Лена даже не знала, кому оставить ключи на случай, если что-то случится в квартире. Например, батареи по закону подлости всегда текут без хозяев.

Пришлось сознаться охающей бабушке-соседке, что отправлялась она в отделение онкологии. И адрес продиктовала. Мало ли что… А то Матвейка даже знать не будет, где ее искать.

И вдруг к Лене в больницу пришел посетитель. Она лежала лицом к стене, когда дверь скрипнула, и женщины из ее палаты замолчали, а потом хором поздоровались.

– Добрый день, барышни, – ответил им знакомый мужской голос.

Лена узнала Бориса.

10

Она обернулась. Бывший муж, совсем чужой человек. И все же радостно было видеть лицо некогда родного человека. Лена приподнялась на локтях и даже улыбнулась.

Во взгляде Бориса читался ужас, – видимо, выглядела она совсем плачевно. Все эти дни ее это не волновало, она даже в зеркало не смотрелась, а тут пожалела. Знать бы заранее, причесалась бы, намазала кремом лицо.

– Как ты? – Он сел на край ее постели.

Лена вздохнула:

– Вроде жива. А ты… откуда?..

– …узнал? – закончил Борис. – Так бабуля из пятьдесят восьмой позвонила. Нашла мой номер, представляешь? Оказывается, я ей его дал… двадцать лет назад.

Лена хмыкнула. И вдруг поняла, что женщины на соседних кроватях впервые молчат. «Слушают, – поняла она с отвращением, – да и черт с ними».

– Поздравляю с внучкой, – улыбнулся Борис.

– И тебя, – она кивнула. – Рад?

Он пожал плечами:

– Пусть у Матвея все сложится хорошо. Он лучше знает, как поступать.

Лена покачала головой:

– Да уж… растерял все, что имел. Ум, целеустремленность…

– Брось, – Борис махнул рукой, – давай он просто будет счастливым.

Она вздохнула:

– У тех, кому с детства даны сверхъестественные способности…

Он нахмурился:

– Матвей талантливый, не спорю, но… сверхъестественные?

Лена закивала, от чего палата перед глазами запрыгала перед ней вместе с небритым лицом Бориса:

– Ты мне никогда не верил, но я-то знаю. Он был наделен… еще в роддоме… тебе не понять…

Он наклонился к ней и погладил по руке худой и белой, словно больничное белье:

– Я думал, тебя отпустило, Лен. Неужели ты живешь с этим столько лет? Да не видела ты там никого. У тебя была температура за сорок после родов. От тебя медсестра не отходила всю первую ночь, я лично ей за это тысячу рублей заплатил. Ты металась в бреду, понимаешь? Бормотала что-то, махала руками.

Лена смотрела на него. Губы ее дрожали.

– Его не было? – прошептала она и услышала, как одна из соседок по палате ахнула, – Михал Семёныча не было? И Матвейка… обычный?

11

Чтобы бороться, нужны силы. Чтобы одолеть тяжелую болезнь, нужно много-много сил. У Лены их не было. После ухода Бориса она перестала есть, пить, глотать таблетки, вставать в туалет.

Ей казалось, что колесики внутри нее крутятся все медленнее. Утки, катетеры и капельницы составляли каждый день ее жизни. Усиливались боли. Лена страдала. Как правило, молча. Она никогда не любила привлекать внимание.

Ее перевезли в другую палату. Народу тут было больше. Аппаратуры тоже. Постоянно что-то пищало, свистело, хлюпало. Мимо бегали люди в халатах.

Приходил Матвей. Кажется. Что-то говорил. Плакал. Или смеялся. Показывал ей экран телефона. Она не разобрала. Звуки путались. Но больше не раздражали. И запахов стало меньше. И свет не мешал, хоть и горел всегда.

Матвей сунул ей в руку что-то прохладное, и она отчего-то поняла. Бирка! Вспомнилась та, что болталась на запястье новорожденного сынишки. Эта была другая. Чья?

Было больно. Она стонала. Или стонал кто-то другой поблизости?

12

Лена открыла глаза. Кажется, ей стало лучше. Она не чувствовала боли. Понимала, что находится в реанимации. На ладони по-прежнему лежала бирка. Лена развернула надпись к себе, прочитала: «девочка, 3250», улыбнулась.

Внучка. Камилла. Вот бы увидеть. Взять на руки.

Вокруг лежали люди. Все в тяжелом состоянии. Одна бабушка стонала у стенки, кожа ее отливала желтизной. Молодой мужчина у окна спал, но постоянно вздрагивал всем телом. За столом медсестра что-то писала в журнале, ее телефон то и дело коротко пиликал.

И тут Лена увидела его. Михал Семёныча. На глаза навернулись слезы.

– Вы существуете, – прошептала она. – Я знала.

Старичок не изменился. Те же серые брюки, та же кофта на пуговицах. Будто и не было этих лет. Он шел к Лене, постукивая палочкой, обходил койки, подбирался все ближе.

– Матвейка идеальный? – спросила Лена сразу же, боясь, что потом не сможет, не хватит сил или гость исчезнет.

Она даже дышать перестала, чтоб не пропустить ответ.

– Ну конечно, – кивнул старичок, – конечно.

Лена выдохнула. По телу разлилось давно позабытое блаженство.

– Скажите, а внучка моя… тоже? – Она посмотрела на него сквозь подступившие слезы.

Старичок загадочно улыбнулся.

13

Один из аппаратов в реанимации пронзительно запищал, заставив медсестру бросить журнал и вскочить. Ей под ноги упало что-то легкое. Поднимать было некогда. И она наступила на предмет. Маленький и яркий. С надписью: «девочка, 3250».

14

Утро было раннее, серое, чуть размытое. В такое время просыпаются только трудоголики и молодые родители.

– Матвей, – Даша кормила дочку грудью, но вдруг посмотрела на дремлющего рядом мужа очень серьезно, тот улыбнулся, не открывая глаз, потянулся в постели и обнял жену. – Матвей, – она ласково убрала его руку и дождалась, пока он откроет глаза, – ты знаешь, я только что поняла. Смотри, наша дочь, Камилла, она же… идеальная.

Лада Бланк

Рита

Сегодня, спустя 12 лет, я снова увижу Риту.

Мы вышагивали по утреннему каналу Грибоедова, пытались идти бодро, но каблуки новых туфель то и дело заскакивали в пазухи между пухлыми кирпичами мостовой.

Анютик бархатной ладошкой сжимала мне руку, и внутри миллионом мурашек разливалась волна ответной любви. Медные волосы без конца запутывались у нее на лице, попадали в глаза и застревали во рту, и она, без тени раздражения, заправляла их за уши.

Это был один из тех воскресных дней, когда можно разгуливать по мостовым, забегая в кафешки то тут, то там, попивать чудесный кофе и болтать с дочкой. Когда все дела переделаны, голова свободна от ежедневных мыслей и проскальзывает только одно маленькое сожаление – что этот день закончится.

Солнце умножало разливавшееся внутри тепло многократно, на мосту целовались светящиеся от счастья парочки, прохожие, проходя мимо, дружелюбно покрякивали от удовольствия бытия. Перед тем как пойти к Рите, мы решили заскочить в кондитерскую на углу с Невским проспектом, почти напротив любимого дома Зингера.

Уселись за столик с видом на Казанский собор и заказали гигантскую воскресную кружку горячего шоколада для Ани и чашечку американо для меня. А еще самый неприлично большой кусок черничного торта. Сегодня мы анархисты и гедонисты, да, Анютик?

– Мам, расскажи про Риту!

Дочь забралась на подоконник, заваленный подушками, и подперла ладошкой голову, приготовившись слушать.

Пару дней назад мы вернулись из Франции, я кое-как пережила очередное любовное разочарование. И как же я хочу, чтобы дочь училась у Риты!

Но столько лет прошло… Захочет ли она вообще со мной общаться?

Я медленно отхлебнула из чашки. И со вкусом черники на губах и нежным откликом в душе в сотый раз погрузилась в воспоминания.

* * *

Наш институт был одним из многочисленных петербургских институтов, полным безликих коридоров и похожих на больничные палаты ничем не примечательных классов.

А вот табличка на двери в аудиторию № 320 гласила: «Английская гостиная Риты Борисовны Бостон». Уже со входа обещая приключение.

После поселковой школы она показалась мне голливудской студией, декорированной для съемок кино про сыщика с Бейкер-стрит. Казалось, будто бы вот-вот появится миссис Хадсон и начнет разливать чай в фарфоровые чашки.

Прямо посередине зала, от окна до стены, вытянулась вереница сложенных в линию добротных деревянных парт. Рита Борисовна Бостон считала, что ее гости могут сидеть исключительно в первом ряду партера.

Комната была обставлена в хаотичном, но убедительном смешении старинного и современного. Антикварная мебель, вазы Викторианской эпохи на круглых столиках в углу сочетались с сувенирами с Пикадилли на полках и многочисленными табличками с английскими надписями на стенах.

Как в кинотеатре, на стене висел трехметровый экран, на котором Рита во время перемен крутила виды Англии и английское кино, а на занятиях – рабочие материалы. Обстановку дополняли тяжелые наполовину задернутые шторы и приглушенный свет – все это невольно вводило в состояние кинопредвкушения… Около окна высился стеллаж из мореного дуба, набитый дефицитными книгами на английском языке.

На первый взгляд Рита Борисовна Бостон была отталкивающе некрасива. При взгляде на таких людей хочется неловко хмыкнуть и отвернуться. На вытянутом лице с широкими скулами и ровной смуглой кожей в первую очередь привлекал внимание нос, похожий на сгорбленную старушку. И как бы ты ни старался смотреть куда-то еще, первые пару минут глаза упирались в этот большой крючковатый нос, при каждом движении головы словно разрезавший пространство на куски.

Потом появлялись глаза, напоминавшие две турецкие тарелки. Объемные, круглые, раскрашенные тысячами эмоций, из-за чего лицо мигом приобретало живость.

Волосы цвета лугового сена были убраны за слегка торчащие уши.

Когда она начинала говорить, а говорила она много и со вкусом, в действие вступал рот-экскаватор, всегда готовый к фонетическим экзерсисам. Он был рожден для занятий по артикуляции. Когда ты приступал к рассматриванию рта, все остальное на ее лице просто переставало существовать. В этот момент происходила немедленная стыковка с Ритой, и ее лицо становилось гармоничным и незабываемым.

– Итак, прошу занять свои места, – театрально пропела преподавательница.

Она подошла к экрану и встала в позу. Голова по отношению к телу была довольно увесистой, а тело-сухарик как будто приложили по недоразумению.

В первые дни мы постоянно обсуждали ее внешность и смачно смеялись, мол, как не повезло бедной женщине. Наверняка и живет одна, и, естественно, никто и никогда на нее не позарится. Дуры, конечно, как это часто бывает в семнадцать.

Она присела на краешек кресла слева от экрана, выпрямила спину, сверкнула глазами, покрутила массивный перстень и гаркнула:

– Мой метод называется Погружение, – это было сказано так раскатисто, что мы заерзали на стульях. Невероятно, чтобы из такого маленького тела выходили настолько мощные гортанные звуки.

– Первое. Вам будет невыносимо тяжело. В моем классе можно учиться только на пять, нельзя опаздывать и пропускать занятия. У вас не будет свободного времени. По воскресеньям – ведем разговорный клуб для всего потока.

Соседка по комнате Светка больно пнула меня под столом и сделала кислую мину. На воскресенья у нас уже были свои планы.

– Второе, – Рита ткнула старинной указкой в экран, на котором замерла заставка в виде морской пучины, – вы окунетесь в новый мир, где некогда скучать. Если вам хоть на секунду будет скучно на моих занятиях, скажите мне, и я съем свою фигуральную шляпу.

Шутит, значит, не все так плохо, подумала я.

– И третье, – она попыталась ухмыльнуться, но вышло кривовато. – Здесь не место слабакам. На ваше место очередь как от Красной площади до Дворцовой. Три предупреждения – и нет вас больше в группе самых сильных студентов города.

Рита приблизилась к нам, оперлась о мою парту и слегка убавила звук.

– Но как сладкий приз для тех, кто выплывет, торжественно обещаю, что уже через год вы будете говорить на английском не хуже Уинстона Черчилля.

И еще! – Она подняла рыжую бровь и раздала листочки с описанием недельного тура по Англии. – В конце года двое из вас получат путевку в Англию как приз от меня лично.

Она ухмыльнулась и начала урок.

В конце девяностых поездка в Англию для юных студентов, в основном, из глубокой провинции ломала все возможные представления о счастье. Хотя недельное пребывание с громогласной Ритой Борисовной немного удручало, но Лондон!

Для нас она почти сразу стала «нашей Ритой».

Рита долго воевала с начальством, чтобы устроить все по собственным представлениям об учебном процессе, которые шли абсолютно вразрез с образовательной системой тех, да и этих лет тоже.

Как настоящая революционерка, она бунтовала против всех учебных советских правил. Сморщенный, поросший мхом декан ее откровенно боялся.

Она говорила ему:

– Михаил Петрович, тут не о чем говорить. Вы получаете спонсорские деньги и лучших учеников в придачу. А я работаю так, как считаю нужным, – выкатив глаза для устрашения и сложив руки на груди, Рита смотрела на него как будто сверху вниз, хоть и была ниже на голову.

Михаил Петрович закатывал глаза:

– С вами крайне сложно договариваться, Рита Борисовна.

– Я знаю, – она оглаживала длинную юбку, вскидывала голову и захлопывала дверь аудитории перед его носом.

Периодически к нам захаживали какие-то тети с пышными прическами из какого-то комитета и пытались сокрушенно качать головами, взывая к Ритиному разуму.

Надо сказать, что по чистоте и манере говорить Рита дала бы фору любой великосветской английской даме. Когда она выводила звуки из своего рожденного для английской артикуляции рта, было совершенно невозможно оторваться от того, как она виртуозно превращала любой набор звуков в музыку.

И вот тетеньки из комитета переминались за нашими спинами, пытаясь вставить хоть слово в Ритины песнопения и хоть куда-то примоститься, а Рита вела пару спокойно и без малейшего участия к ним. После чего они неловко мялись, фыркали от бессилия и пятились к дверям. И еще пару месяцев мы жили совершенно уединенно.

В комнате все было устроено так, чтобы не нарушать процесс погружения. Туалет находился в узеньком коридоре, попасть туда можно было не выходя из комнаты.

В зоне чил-аута рядом с окном валялись подушки и цветные пуфы. Там примерно в одиннадцать утра мы пили чай, пока Рита курила длинные сигареты в форточку.

Она рассказывала про королеву и ее отпрысков, про новости английской моды, мы болтали и уплетали булки. А наш заучка Игорь читал философские трактаты Бертрана Рассела где-то в углу, потому что, во-первых, ему были неинтересны наши девчачьи беседы, а еще потому, что он постоянно худел, надеясь увидеть двузначную цифру на весах, и посему категорически не ел мучное и сладкое.

В нашем классе было двенадцать девочек и Игорь. Игорю не очень повезло, ведь он был обречен быть «девулей» и «девочкой», но, что поделать, нам тоже не сильно подфартило. Вечно этот женский батальон на гуманитарных специальностях. Зато Игорь постоянно таскал продукты и двигал мебель, если придется.

Гостиная Риты Бостон была нашей уютной плацентой, в которую мы попадали в 9 утра и ровно в 13:00 нехотя вываливались оттуда, как будто выталкиваемые схватками из утробы матери в шумный, скользкий и неуютный мир.

В институте бурлила обычная постсоветская жизнь, журчали голоса студентов, по лестнице вихрем прокатывались парни, а в коридорах цокали каблуками скучные преподаватели, которые потом еще три-четыре часа кряду читали скучные лекции.

* * *

Она была стильная, наша Рита. Кашемировые водолазки, длинные юбки и высокие ботинки на шнуровке, которые по утрам она ловко меняла на добротные туфли с широким каблуком. И обязательно шикарный заморский перстень на безымянном пальце левой руки. Каждый день новый. С его помощью она словно вводила нас в состояние гипноза. Яркий камень поблескивал, руки Риты плавно распускались и плели английские узоры.

Мы слушали Битлов и Роллингов, смотрели кино и обсуждали политику. Работали журналистами и сочиняли английские анекдоты.

У Риты все было можно. Можно было пить чай или кофе прямо за партой, можно было посередине урока отправиться в зону чил-аута и изредка включаться в беседу, можно разгуливать по аудитории без спроса. Нельзя было только плохо учиться. Совершенно недопустимо.

Но странное дело. Вроде бы мы были друзьями и чувствовали ее своей в доску. Но никогда о личном, ко всем ровно, никогда никаких эмоций по отношению к нам.

Про нее поговаривали, что она редкостная стерва и старая дева в одном флаконе. Это было совсем непохоже на правду, но у меня было чувство, словно, кроме обучения, ее действительно ничего не волновало. У нее не было ни эмоций, ни любимчиков – только дело, только знания, только результат.

Как только мы выходили из гостиной, наш маленький мирок как будто распадался, а Рита превращалась в обычную учительницу. Было ощущение, что, когда мы потом встречались с ней в коридоре, она искоса улыбалась, давая понять, что да, конечно, мы знакомы, но попрошу вас в душу ко мне не лезть, я вас знаю, но ровно четыре часа в день.

В общем, насчет личного нам оставалось только догадываться.

Как-то перед парой Наська, которая знала все обо всех, водрузила шкаф-попу на парту и стала болтать:

– Девули, а ведь у нашей Риты, говорят, какой-то крутой друг в Англии, мол, ничего личного, просто помогает ей с визами и билетами. Ну очень мажорный, вот она и мотается в Англию раз в полгода да привозит оттуда все это шмотье. Ну и кольца, сами понимаете.

Наська округлила глаза и кивнула на Ритино место.

– А кто говорит-то?

– Ну, девочки, не всегда прям все стоит обсуждать.

И опустила глаза на обкусанные ногти.

Все знали, что Наська спала с жутким преподом по физике, с очень умным заморышем. Видимо, физика и Наську объединяло непреодолимое желание сплетничать.

– Настя, чем больше времени вы будете заниматься другими, тем меньше его будет оставаться на себя, – Рита как крохотная пантера бесшумно подкралась сзади.

Наська покраснела и сползла на стул.

Приходилось тяжело. Четыре часа в классе, затем три часа дома перед сном – учить слова, учить тексты, произносить, произносить, произносить, писать сочинения, ведь надо утром рассказать все в лучшем виде, не подвести, получить ее признание, получить легкий кивок и удовлетворенный блеск в глазах.

Я училась как добровольный каторжник и уже сильно позже поняла, что не менее важно, чем пресловутый Лондон, для меня было стать для нее любимицей.

В общаге мы с моей смуглой эстонской соседкой Светкой сидели на железных кроватях, поджав ноги под себя, как буддийские монашки, поедая бесконечную гречку с маслом и борясь с тараканами в письменном столе.

И зубрили английские слова и выражения.

Мы так погружались в процесс, что по дороге домой в трамвае не могли переключиться и говорили кондуктору, протягивая деньги:

– Two tickets, please.

Тот невозмутимо хмыкал и отрывал нам два билетика, а мы мучительно вспоминали, как же это – говорить по-русски.

Это был изнурительный труд, но как же было прекрасно увидеть Риту в мурчащем настроении, когда весь класс назубок шпарил сложнейшие обороты, и она разливала чай, поднося чашки каждому лично, выводя при этом великолепные английские рулады похвалы.

Со Светкой ночами мы часто болтали о парнях, шмотках, о том, как подзаработать немного денег. И о Рите.

– Свет, как думаешь, она к нам ко всем так абсолютно равнодушна?

– Да забудь, по-моему, ей интересны только англичане. А тебе с твоей фонетикой так точно ничего не светит, – злорадно ухмылялась соседка.

Светке, видимо, тоже было важно стать для Риты лучшей. И она тоже очень хотела в Лондон.

Как-то Рита подошла ко мне во время пары после бессонной ночи в бесплодной попытке прочитать хотя бы половину тридцатистраничного описания в «Грозовом перевале» Эмили Бронте.

– Кейт, по результатам контрольной сегодня вы занимаете почетное место.

Одну из главных ролей в комнате играло кресло с обивкой Zoffany по мотивам дорогого старинного особняка, покрытое уютным клетчатым пледом. Ровно в противовес смерти на электрическом стуле оно было высшей мерой награды. Один раз в месяц Рита выбирала лучшего ученика, лично усаживала его в кресло и назначала на роль учителя. А это значило, что можно проверять домашние задания и ставить оценки.

Я выкладывалась так, что приз практически лежал в моем кармане.

* * *

И тут я влюбилась в Егора. Он был на четвертом курсе: высоченный, черноволосый и глазастый, с нежными руками и мощным торсом, в неизменной белой рубашке. Влюбилась я, как это бывает в первый раз, – отчаянно, без царя в голове.

Уже месяца два голова моя витала где-то далеко за пределами любимой комнаты. Одна мысль пульсировала в голове – скорее бы закончились занятия, и я наконец окажусь рядом с ним, прикоснусь к нему. Где-то в животе порхали не бабочки, а целые жар-птицы, перекручивая внутренности и кидая меня то в жар, то в холод.

Я пыталась справиться с собой, но каждый раз сдавалась под натиском его глаз и рук, которые мерещились мне повсюду. Любой приз, кроме объятий с ним, блек и казался абсолютно неважным.

На занятиях у Риты я утыкалась взглядом в одну из озерных репродукций Тернера, висящую на стене напротив. Время останавливалось на четыре часа, и я с ужасом ждала, что Рита, потеряв терпение, меня выгонит.

Как-то после занятий она подошла ко мне и неожиданно сказала:

– Кейт, моя помощница не сможет сегодня прийти, а мне страсть как необходимо кое-что напечатать. Поможете?

Меня обдало двумя чувствами. Как же я переживу этот вечер без Егора? Но было жутко интересно посмотреть, как живет Рита.

Было ясно, что зовет она меня неспроста.

* * *

Я приехала на Фонтанку ровно к восьми. Поднявшись на четвертый этаж старого дома, позвонила в квартиру и в предвкушении замерла. Ботинки давно протекали, и ноги жутко замерзли от долгой прогулки по весенней питерской слякоти.

Рита открыла дверь. Дома она казалась сильно меньше. В дверях кухни мелькнуло яркое в клеточку домашнее платье, и выглянула милая седая женщина лет семидесяти.

– Это Катя, она из моего класса. Ты нам чаю приготовь, пожалуйста.

Я впервые услышала, как Рита говорит по-русски.

– Ну а я – Надежда Эдуардовна, – бодро произнесла женщина, с любопытством глянула на меня и удалилась в гигантскую кухню заваривать чай.

Я почувствовала необыкновенную отстраненность двух женщин и при этом невероятное тепло их дома, спокойствия и нежного приятия друг друга. Мне в очередной раз пронзительно захотелось стать дочкой Риты, хотя ни дочки, ни сына у нее, похоже, не было.

– Кейт, ты напечатай сейчас вот этот текст, – попросила Рита, указав на пухлую стопку. – А с меня вкусный английский чай с мамиными булочками.

Она была такая человечная, теплая.

Я печатала и рассматривала стену с портретами напротив. Молодая Рита на сцене, Рита поет, Рита с какими-то важными английскими мужчинами.

Часа через полтора Рита усадила меня в кресло и поставила на стол чашки с чаем, пару сдобных булочек и много плошек с разными вареньями.

И вдруг начала говорить:

– Знаешь, когда-то я могла стать если не великой, то вполне себе большой певицей.

Я поперхнулась булочкой. Жаль, Светки сейчас нет рядом, оказывается, наша Рита – певица.

– И сбежала в Англию перед самым важным концертом – финальным смотром в консерватории – за мужчиной моей мечты. Тогда мне казалось, что я не могу без него жить. Мне прочили всемирную известность… Но жизнь вторых шансов не дает.

Она достала фотографию с полки над комодом и нежно провела пальцем по жгуче-черным волосам какого-то английского лорда. Затем она резко поставила портрет на полку и начала ходить по комнате.

– Его зовут Чарли. Чарли Мидстоун, – Рита замерла и посмотрела в окно.

В ее глазах промелькнуло сожаление, но она выпрямилась и усилием воли прогнала его, заменив привычной незыблемостью.

– Мы прожили вместе ровно год, после чего он закрутил роман с одной из дам высшего света и вскоре на ней женился.

– Как?! – Я не смогла удержаться и возмущенно уставилась на его портрет.

– Ну а вот мать Чарли была очень рада, заявив, что и слава богу, поскольку их семейству нужны красивые дети, – Рита ухмыльнулась и как будто отмахнулась от назойливой мухи. – Еще год я пыталась держать марку и работала где придется, только бы не признаваться матери, что совершила глупую ошибку, поверив мужчине, выбрав мужчину, а не себя. Затем все-таки вернулась в Россию и начала работать сначала репетитором английского, а позже устроилась в институт.

– Но вы ведь могли снова начать петь? – Я не могла понять, как можно было так легко отступить от блестящей карьеры.

– Не все так просто. Голос пропадал. Я много болела и нервничала. Моя учительница не простила мне ошибку. Плюс жесточайшая конкуренция. Хуже, чем в балете.

Спустя три года и пару месяцев Чарли вдруг осознал, что я – любовь всей его жизни. Со скандалом развелся. А потом долго меня мурыжил. Мы стали общаться. Дружить. И вот уже много лет пару раз в год я действительно езжу в Англию, где мы проводим чудесные выходные, а порой даже летаем оттуда в Венскую оперу.

В Рите мне увиделось что-то очень женское, живое.

– Но почему вы не вышли за него замуж? – Я потеряла всякую дистанцию, внутри бурлил протест.

– Чарли очень хотел, чтобы я его простила и снова поверила ему. Каждые пару месяцев он делал мне предложения так красиво, как это может делать светский лев с баснословным состоянием. Весь парадокс был в том, что я давным-давно его простила. Но он навсегда остался для меня человеком, которому я лишь дарила редкие встречи.

– Рита Борисовна, но ведь вы… Любите его? – От смущения я покраснела, словно помидор.

– Скажем так, другие мужчины для меня не существуют. Я считаю – что великая любовь бывает раз в жизни, и уж если ты ее упустил, то занимайся другими делами.

– Но разве он не мог просто оступиться, каждый ведь может ошибиться!

– Если человек предал – это обязательно произойдет снова, – сказала Рита как отрезала.

Мне так хотелось остаться с Ритой и ее мамой в этой уютной квартире. От Риты веяло категоричностью и вместе с тем невероятной силой и какой-то затаенной нежностью.

– Вот и вся моя история. Вот так живешь двадцать лет, а вся твоя жизнь умещается в пару абзацев.

Уже в дверях Рита протянула мне большой бумажный пакет с пирожками и булочками, положила руку мне на плечо и заглянула в глаза:

– Подумай о моих словах, Кейт. Сильным людям жизнь с завидной регулярностью подкидывает сложный выбор. Не загуби себя. У тебя уникальные способности.

Я никому не рассказала о нашей встрече с Ритой. Это было что-то очень личное, как будто мама передала мне кольцо по наследству, которое носили мои прабабушки. И вот теперь я стала носителем тайной силы, которую не смогла удержать.

* * *

Через три недели после нашего разговора я обнаружила, что беременна. Почти перестав учиться, я кое-как закончила год, и мы с Егором наспех поженились. Пару месяцев мы жили в полной эйфории в маленькой комнатушке в общежитии, договорившись с доброй комендантшей отрабатывать плату уборкой на этажах. Сначала Егора распирало от гордости за новоявленное отцовство.

А еще через год от бесконечной нехватки денег и таких вдруг ставших взрослыми забот он трусливо сбежал и постепенно исчез из нашей жизни.

Мне пришлось уйти из института в академический отпуск и растить Анютика одной, поначалу зарабатывая на жизнь уроками английского и бесконечной уборкой.

Потом все так завертелось. Я никак не могла выловить Риту в институте, а если мы и сталкивались в коридоре, то она все время как будто убегала от меня, ссылаясь на занятость и срочные дела. В родную гостиную я больше попасть не могла, потому что перешла на заочное обучение и доучивалась с жутко скучными и изрядно запылившимися преподавателями.

В Лондон в тот год поехали Светка с Игорем.

И вот теперь, вернувшись в Россию, мне так хотелось снова увидеть ее, поговорить, что-то объяснить, оправдаться, рассказать, как мне не хватало ее и нашей английской гостиной все эти годы. И, быть может, услышать в ответ хотя бы намек на сожаление о том, что она так резко оборвала нашу связь.

А вдруг она вообще не захочет со мной говорить?

* * *

– Мама! Ну пойдем, пойдем. А то будет уже поздно в гости.

Я поняла, что уже давно перестала рассказывать и погрузилась в свои мысли.

Мы заплатили официанту и вышли на улицу.

* * *

Дверь открыл высокий седой мужчина. Красные глаза, щетина и общий вид какой-то заброшенности, отрешенности. Помятая белая рубашка.

– Здравствуйте, – я слегка поперхнулась, тут же узнав его. Но продолжила, чуть отступив назад и сжав руку Анютика. – Мне бы очень хотелось увидеть Риту Борисовну.

– Риту… Кто вы?

Я автоматически, вслед за ним, перешла на английский:

– Меня зовут Катя, это моя дочь, Аня. Я училась у Риты Борисовны. Это было очень давно, но мне кажется, она должна меня помнить.

– Заходите, – он отодвинулся и будто в полусне закрыл за нами дверь.

Анютик протянула мужчине коробочку с пирожными.

Он провел нас в ту самую гостиную. И вот я снова сижу в кресле, дочь рядом на диване. А он все медлит и крутит в руках белый платок с какими-то вензелями.

В проеме мелькнула женщина в черном платье. Надежда Эдуардовна заглянула в комнату, слегка кивнула, вроде бы узнав меня, и медленно вышла на кухню.

Мне стало не по себе.

Чарли почти прошептал, на каждом слове прочищая горло:

– Риты нет. Больше нет, – он отвернулся и посмотрел в окно.

Меня скрутило, как от удара тяжеловеса в живот.

Анютик прижалась ко мне и вцепилась в меня рукой так, что на коже проступили пятна от ногтей.

– Жаль, что вы не успели снова ее увидеть. Похороны были позавчера.

Он уперся взглядом в стену. На белой руке, висящей поверх распахнутого английского сюртука, билась вена. Ужас ледяной рукой передавил мне грудь.

– Я понимаю, каково это, хотеть увидеть Риту и не иметь такой возможности, – его губы опустились вниз и задрожали. – Она лежала, такая крохотная, вся укутанная белым. И глаза ее потухли.

Чарли на секунду замер, вращая пустыми глазами. Потом, словно опомнившись и слегка поклонившись стене, вышел из комнаты. В комнате резко запахло лекарствами и долгой безнадежной болью.

Позже Надежда Эдуаровна уже в дверях рассказала нам, что Риту убил рак. Буквально за три недели. Неудовлетворенная потребность в любви…

В какой-то обычный день она начала вставать со своего любимого кресла в литературной гостиной Бостон и почувствовала резкую боль внизу живота.

Из института она давно уволилась. В силу расхождения взглядов с новым начальством. И открыла собственную английскую гостиную – клуб для тех, кто хочет не учить английский, а говорить на нем. Иногда туда приезжал Чарли.

Он умолял ее выйти за него замуж. Ему хотелось, чтобы она ушла будучи его женой. И практически накануне смерти она, наконец, приняла Чарли обратно.

Так он за одну неделю стал женихом, мужем и вдовцом.

* * *

Мы вышли из квартиры, слегка пошатываясь. У меня кружилась голова и дрожали влажные руки.

В лице дочери не было ни кровинки. Тяжело дыша, она сделала несколько шагов от двери, перелетела через лестничный пролет и забралась на широкий подоконник, подобрав ноги и завернувшись в капюшон шерстяной сиреневой кофты.

А я гладила дочь по медным волосам и смотрела в окно на мутное питерское небо.

Я больше никогда не увижу Риту.

* * *

Мы сидели в крошечном кафе на Фонтанке, за окном лил стеной темно-молочный ливень. Я заказала себе сто граммов виски и выпила почти залпом. А Анютик подняла свои большущие глаза цвета индиго куда-то вверх и громко прошептала:

– Я стану учителем, мама. Великой учительницей. И меня обязательно будут помнить, как ты – Риту.

Старый Иша

Я на своем веку повидал немало – знахарь я и врачеватель душ. А эта история меня зацепила.

В ту осень у нас в Анджуне было особенно жарко, на что я привыкший, только и за мой воротник пот тек, что отжимай.

Сидел я в закутке своем, раны промывал, перевязки делал, а если душа болела у кого – носы подтирал. Слухи про меня разные ходили, мол, если хорошо посмотрю на человека, то в нем самое что ни на есть глубокое просыпается, затаенное.

Так и тут вышло.

Парочку эту я сразу заприметил, на нее любовался. Глаза у нее грустные были. И холод между ними висел стеной. Я такие дела сразу вижу.

Москвичи они были. К нам много народу из Москвы приезжает, кто за чем едет: кто отдыхать, кто здоровье поправить, а кто отвлечься от больших дел мегаполисных.

Ирка такая красивая была, словно наливное яблоко. Упругая вся, ущипнуть хотелось. Волосы рыжие, сама белокожая, глаза синие, переливаются. Необычная. А индусам и вовсе диковина. Талия гибкая, грудь высокая, все на месте. Но пустая, бездетная. И грустная.

Долго они жили с мужем, уже второй десяток разменяли. Он ее и так и эдак, мол, да и ну их, детей этих, надо больно. А если совсем никак, так из дома детского взять можем. Только она все свое. Ударилась во все тяжкие, все по врачам ездила. То в одного бога поверит, то в другого. Замучилась сама и Арсения замучила. Муж тенью за ней ходил по пятам, как привязанный.

Потом какая-то бабка ей сказала: «Расслабиться тебе надо, отпустить, что накопила в голове и в сердце. Езжайте хоть в Индию, на Гоа, и не думайте ни о чем».

Они и поехали.

И вот она про меня разузнала, пришла. Историю свою поведала.

– Что мне делать, Старый Иша, – спросила.

Я на нее посмотрел исподлобья с хитринкой:

– Не могу помочь ничем тебе, девочка. Сама пройди путь свой.

– Ну брось, Иша, ты же тут местная знаменитость. Хочу ребеночка, из сил уже выбилась.

– Ты все мечешься, – говорю. – То сюда, то туда. Средство ищешь волшебное. А слушать никого не желаешь. Ни себя не слушаешь, ни людей вокруг. Вбила себе в голову, что ребенка тебе подавай во что бы то ни стало. Ты будто струнка на ситаре, до упора натянутая… Не буду тебе помогать.

– Вот какой ты, дед! Что тебе стоит?! – Волосы разметала, злится почем свет стоит. – Ну и бог с тобой, – развернулась и пошла гордо.

А потом неделя прошла, наверное, или две. Я за ней все наблюдал издалека. Выйду вечером, сяду на кромке океана, ноги под себя подверну, лицо солнцу заходящему направлю да вокруг поглядываю. Энергию собираю.

А ее и не узнать.

У нас Равана такой был. Отелями заправлял, за пляжами следил, с муниципалитетом дружил. Главный по части женских сердец. Высоченный, широкий в плечах, мускулы переливаются, глаза острые, черные, зубы белые. При виде него у мужиков сердце стучит, что уж тут женщины. И такой он сильный, самостоятельный. Хороший он, только, как сказать, словно ветер в поле. Наши девки его обхаживали, а он то одну, то другую гулял.

И вижу я – идут они с Иркой рука об руку по пляжу. Смотрят друг на друга так, что мир переворачивается. Волосы ее на солнце горят, он весь собранный, глаза стреляют, Ирку всю, как ягоду спелую, готов целиком съесть.

Жизнь у нас тут вольная, как-то свела их, на горе мужу.

Тот ко мне прибежал в отчаянии.

– Старый Иша, помоги, – говорит, – как будто зельем Ирку опоили. Вся сама не своя. На меня не смотрит, ходит с Раваной, стыд потеряла. Я ее спрашиваю, мол, что творишь, жена. А она только журчит: «Прости, прости, ничего с собой поделать не могу. Остаться тут хочу». Я ей: «Ты, Ирка, с ума сошла совсем! У нас там квартира в центре, работа статусная, дача, друзья наши все. Нам обратно надо, погуляли и хватит». А ей как будто голову другую приставили, – вздыхает.

– Не о том думаешь, Арсений, – говорю. – Правильно Ирка от тебя бежит.

Рыдает. Мужик взрослый, а плачет, как маленький.

– Что делать, мне, – спрашивает. – Как ее образумить?

– Умный ты больно, Арсений, а силы нет в тебе, всю разбросал. Домой поезжай. Отпусти, если любишь. Я за ней тут присмотрю, а ты жизнью своей займись, есть в тебе пустота какая-то. Надо тебе вернуть себя, а там и видно будет.

Ушел он от меня словно побитая собака.

А Равана и меня удивил. С головой в любовь ушел, отчаянно. Даже меня чуть не провел, Ишу Старого.

Уехал Арсений.

А те стали жить в комнатках Раваны, на втором этаже отеля нашего, прямо у бассейна. Катались на скутере до полночи, хохотали как безумные и на танцах отплясывали. Он там что-то в посольстве подсобил, так она и осталась, на все наплевала. Отчаянная девка, редко таких встретишь.

Пришла ко мне как-то, веселая.

– Хитрец ты, Старый Иша, – улыбается. – Чего задумал! Не ожидала от себя такого.

– Тут я ни при чем, – говорю. – Сама все обустроила. А Арсению хоть три слова бы черкнула, как живет там.

Потемнели глаза.

– Не могу, – отвечает. – На сердце пусто.

А Арсений мне писал. Насел на меня. Мол, как там Ирка, не одумалась ли. Сильно придавило его, все никак оправиться не мог. Страдал, работал до ночи, а вечерами со стаканом грустил.

А потом пропал.

А Ирка, смотрю, все круглее и круглее, цветет-расцветает. Ребенка зачала. Ходит, по животу себя наглаживает.

Сижу я как-то, руку пацаненку врачую. Месяцев много прошло.

Ирка заходит. Живот большой, сама сочная. А глаза не обманут.

– Что, Иша, как ты тут поживаешь? – взгляд мой поймала. – Поговори со мной, Иша, измучилась я совсем.

Пошли мы на берег, дело под ночь было. Солнце, с два отеля шириной, прямо над океаном висит, румянится.

Сели на песок теплый, Ирка – в позу лотоса, губы сжала и смотрит на меня.

– Дура я, – говорит. – Надо же так вывернуло меня наизнанку. Я Арсения тогда даже видеть не хотела… Ошиблась я.

– Как знать, ошиблась ли, – покачал я головой.

Она покосилась на меня.

– Как он там, а, Иша? – смотрит вприщур, будто знает, что интернетом владею.

– Писал мне, а теперь пропал.

Вдаль глядит, покачивается.

– Равана как мой живот увидит, аж передергивается весь. Все разъезжает. Сядет на скутер утром и до поздней ночи. И не трогает меня. Говорит, нельзя, мол. Отодвинется – и спать. А мне и легче, что так.

Помолчала.

– С Арсением ведь мы душа в душу жили. Ругались, всякое бывало. Но болтать могли ночи напролет… А о чем мне с Раваной говорить? Чужой он мне. Только и держала нас страсть безоглядная. А теперь осталась я с его детенком, одна. Тоскую по Арсению. И по дому тоскую, – говорит.

Смотрю на нее. Кожа белая обветрилась, веснушками пошла. Глаза синие потемнели, печалью налились.

– Так напиши. Может, простит тебя да обратно заживете, как будто ничего и не было.

– Да как такое простишь, Иша? Да уж и забыл меня поди, нашел себе кого-нибудь. Он ведь на развод подал, я подписала бумаги.

Утерла слезу.

– Ладно, сама наварила дел, буду сама расхлебывать.

И родила. Малышку, почти черненькую. Глаза темные, ресницы до бровей. Ничего от Ирки нет – чистый Равана.

А тот стыдился Ирины. Семья его жила далеко, а он Ирку с ними не знакомил. Так и жили тихонько. Она дочку растила, работала в его отеле. А Равана свою жизнь не поменял: катался по побережью, новые места открывал. Такое у него сердце, перелетное.

Она мне кабинетик оборудовала в отеле.

– Что ты, Иша, – говорит, – в жаре там сидишь, пот градом. Сиди тут, рядышком. Тут и кондиционер, и чай холодный пить можно.

Ирка все в отеле обустроила, красоту навела. Стал отель популярный. Мне рекламу делала, разные ко мне люди ходили. Больше душу врачевать, нежели коленки перевязывать. Я тогда большие деньги получал, а тратить некуда. Ира говорила, мол, копи, Иша, будешь старенький совсем – купишь себе домик возле океана. Я и копил.

Полюбил ее, как дочку, нет у меня родни. Один я, да и привык уже. А она душу мою затронула. Красивая она сердцем, Ирка. Вроде и горе у нее, а она соберется с силами и пойдет делами заправлять. И Равана потому никак не мог ее оставить. Уважал. Погуляет-погуляет, да придет.

Она все чаще стала думать, что надо ей возвращаться, бесправная она. Живут с дочкой как не пойми что. А тут еще Инду подрастает. Я Ирке не говорил, что для них деньги откладывал. Если уезжать надумают.

Жили мы ладно, по вечерам местные девчушки прибегали, она им пури пекла, английскому учила, косы плела. И вроде как писала Арсению, но письма не отправляла.

И вот уж три года минуло. Стоит Ирка у стойки, глаза поднимает.

Арсений.

Инду маму за полу платья схватила, прижалась. Так и стоят вдвоем, на него уставились.

А Арсения не узнать. Твердый, прямой как стрела. С намерением.

– Собирайся, – говорит. – Домой поедем.

Слово крепкое, жесткое.

Она за руку его взяла, поцеловала.

– Прости меня, Арсений. Мне жизни тут не было. Но я теперь не одна, – говорит и кивает на Инду.

Та зубками сверкнула, щечка с ямочкой.

– Знаю, – на меня кивнул. – Девочку удочерю.

Та на шею ему бросилась и обмякла в его руках крепких.

Арсений к Раване пошел говорить. Спокойно все у них вышло, по-мужски. Тот виду не показал, гордый.

Перед отъездом пришли ко мне. Мол, ты тут как-то поучаствовал. А я что? У нас тут в Анджуне всякие чудеса случаются. Это вы там, жители мегаполисов, вкус жизни потеряли. А у нас все не так. Все по-другому у нас.

Проводил их Равана, дочку поцеловал. Сказал, будете гостями моими навсегда. Так они и приезжали каждый год, сувениры привозили. Я матрешек больно люблю: гладенькие они, приятно ладонями сухими по ним гладить да Ирку с Инду вспоминать.

Равана разочек в Москву наведался. Не понравилось ему, сказал, сыро, солнца нет, пусть лучше они сюда ездят. Меня звали, но куда мне, девяностолетнему?

А у Ирки с Арсением потом еще две дочки родились. Старшенькую, Инду, они в Индию переименовали. А фамилия у них была Блантер. И глаза у них потом всегда были веселые, искорки задорные туда-сюда.

Арсений рядом отель построил, я за ним присматривал. Они сами приезжали, да все друзья к ним ездили.

Такая история. Мне, Старому Ише, на радость. А вам на понимание.

Наталья Шатихина

Почему я не умиляюсь, когда смотрю, как моют ежиков

Когда Лизке было около трех с половиной лет, прекрасной белой летней ночью я, будучи уже во всем будуарном великолепии, решила из окна спальни окинуть рачительным взором вверенную моим заботам латифундию. На часах полтретьего, но уже потихоньку начинало светать…

Вдохнув полной грудью напоенный жасмином воздух, я собралась было отбыть в объятия Морфея, как вдруг увидела неспешно бредущего через газон к парковке ежа. Брел колючий, сам того не понимая, навстречу бесславному концу, поскольку на крыльце возлежали собаки. Через секунду этот удалец мог попасть в поле инфракрасного зрения Бриджит (60 кг чистого задора), после чего появление у него «шляпы малиновой» было весьма сомнительно, а вот дырочку в правом боку спрогнозировать можно было наверняка.

В моем сознании мгновенно пронеслись воспоминания о намазанной тонким слоем по газону белочке, которую я не успела перехватить вовремя. Настаиваю, что Нобелевскую премию по химии за графен[8] должна была бы получить Бриджит. Белка была намазана слоем толщиной в один атом на каждую сотку.

Я без колебаний пронеслась вихрем на первый этаж, отперла заднюю дверь и истребителем-перехватчиком настигла ежа в ту секунду, когда он задумчиво замер в центре парковки, прикидывая, по всей видимости, откуда ему начинать намазываться на брусчатку. Запастись оборудованием времени не было, поэтому пришлось обходиться голыми руками. Сделала я это вовремя: на помощь уже подоспели собаки с предложением посмотреть, что там у него внутри. Колючее недоразумение определенно не понимало, что ежиные ангелы-хранители бегают в шелковых халатах и матерятся. Он был увесист и толстопят, самого брутального самцового вида, свернулся в тугой клубок и колол мне руки.

Что с ним делать, было не очень ясно. Вынести его за калитку не представлялось возможным, поскольку а) у меня не было ключа или пульта, а будить сторожей не хотелось, б) прямо за воротами его нельзя выпустить. На стопятидесятом уколе у меня родилась светлая мысль перекинуть ежа через забор, но ее я отбросила. От безысходности и, прямо скажем, ощущения, что в руках у меня кусок свинца, завернутый в аппликатор Кузнецова, я потащила свое ежиное сокровище в дом. «Порадую Лизку ежиком!» – возникло в моем мозгу фальшивое оправдание.

Втащила ежа на кухню, налила ему молока, которое он гневно отверг, зато при виде кусочков сырой телятины заметно оживился, прочапал прямо ко мне и начал есть. Ел он с руки, а на пятом кусочке начал выполнять команду «Сидеть!». Для этого я, применив основы служебного собаководства, чуть поднимала мясо вверх.

Закончили мы наши ночные посиделки на дружеской ноте. Еж не просто ел мясо из рук, а придерживал меня за палец передней лапой. Употребив изрядный кусок мяса, он икнул и пошел на водопой нетвердой походкой волка из мультфильма. Картину всеобщего благоденствия слегка портили собаки с той стороны стеклянной двери террасы. Бриджит смотрела на меня всепрощающими глазами мученицы, а бровями показывала, что фаршировать мясо мясом – вообще не фьюжн.

Поскольку шел четвертый час ночи, я решила найти ежу пристанище до утра. Единственной подходящей ежетарой оказался один из огромных контейнеров с детскими игрушками, хранящийся под лестницей в гостиной. Я ворвалась в кладовку и вытряхнула игрушки на пол, не выпуская ежа из поля зрения.

Для повышения комфортности застелила пол бумажными полотенцами в несколько слоев, поставила в ящик миску воды, а затем накрыла его до середины крышкой. Искушение закрыть ее совсем было велико, но норматив потребления ежами кислорода был недоступен для расчета, и я справедливо решила, что синий дохлый ежик в ящике вряд ли порадует ребенка. Ящик я припарковала в гостиной около лестницы и отправилась наверх спать. Дверь спальни предусмотрительно оставила открытой, чтобы контролировать ежа. Однако поспать мне так и не удалось. Еж буянил еще часа два. Он сопел, топтался, скребся и стучал, а я прислушивалась, лежа в постели.

В полшестого утра он наконец-то затих, но тут включилась моя повышенная тревожность. Воображение рисовало сбежавшего ежа, который застрял где-нибудь, подох и обязательно воняет. На третьей минуте мысленного созерцания воображаемого разлагающегося ежика я поскакала вниз по лестнице.

Под крышкой обнаружилась картина, затмевающая Хиросиму и Нагасаки. Еж был в ящике и, даже более того, мирно спал. Однако было видно, что парень мне попался спортивный и обладающий прекрасным метаболизмом. Эти пару часов он провел в активном отдыхе и даже в какой-то степени с шиком. Все тридцать пять слоев бумажных полотенец «Зева» повышенной мягкости и впитываемости были разодраны в клочья и собраны в огромную кучу в углу. Собственно на ней еж и спал сном праведника, свесив лапки по сторонам и не предпринимая никаких попыток сбежать. Да и надо ли, когда все вокруг радует и взор, и обоняние?

Остальная поверхность ящика и сам колючий сибарит были покрыты ровным слоем… Даже не знаю, как лучше выразиться… Короче, было понятно, что ужин не прошел впустую. Пока я протирала слезящиеся от аромата глаза, часы прокуковали шесть. Понимая, что медлить невозможно, я, тихо матерясь, потащила все в постирочную. Наш герой был закинут в раковину, а я со скоростью звука оттерла видимые следы его жизнедеятельности хлопьями бумажных полотенец и намыла ящик чем-то адским с хлоркой. Еж взирал на все происходящее из раковины с легким раздражением постояльца отеля «Хаятт», в номер которого ввалилась горничная, несмотря на табличку «Не беспокоить!».

Я включила воду и начала помывку частями. Конечно, он постарался свернуться, но я так убедительно прошипела: «Только попробуй, гаденыш!» – что попытки незамедлительно прекратились. Под теплой струей, зевнув «Ах! Так это санаторий!», еж смежил веки и расслабился.

К полвосьмому утра, когда входную дверь осторожно открыла моя мама, еж был целиком вымыт с собачьим шампунем, завернут в микрофибровую тряпку и, в принципе, соглашался на чистку зубов и маникюр. В презентабельном виде он был водворен в намытый ящик, а я, бросив короткое «Ежей не кормить», отбыла мыться сама, потому что ложиться спать резона уже не было.

«Смотри, Лизочка, какой ежик!» – фальшиво проскрипела я час спустя, пнув коробку по направлению к ребенку. Плюшка, как я и предполагала, была безмерно счастлива и еще долго меня убеждала, что ежи на самом деле не воняют.