автордың кітабынан сөз тіркестері  Веди меня через бури горы Химицу

Мицуно Вацу

– Тануки? – тихо переспросил Таичи. – В смысле тот самый ёкай, который раздувает… кхм…

– Мошонку[46]? – ухмыльнулся Нао. – Не волнуйся, тебе повезло быть согретым телом Минори, а не интимными частями «енотобаки», как его с лёгкой руки прозвала наша юки-онна. – С ним всё будет в порядке? – с тревогой спросила я, не желая больше обсуждать никакие части ничьих тел.

«Один едва не умер, но умудрился вспомнить про «весенние картинки», второй, глядя на всё это, думает о занятии любовью! Меня окружают озабоченные идиоты!» – думала я, натягивая на голову самурая льняной отрез ткани, заменявший шарф.

– …Голос путник услыхал: женский, тонкий – идеал. Тот манил его к себе, шепча что-то о судьбе. Путник двинулся к нему, сам не зная, почему. Там конец он встретил свой под протяжный вьюги вой. Алый цвет всегда к лицу горной буре Химицу…

– Путника гнала пурга, как суровая карга… Восемь дней искал в лесу путник гору Химицу… Давай, Минори, просыпайся!..

То есть ты не меня спасал, а свою любовь к суматохе?..

– Любишь прямоту, давай скажу прямо. Помнишь наш разговор про любовницу?

– Помню, но совокупляться с тобой не буду. Мэнэбо услышит.

Таичи вздрогнул, на секунду даже отстраняя меня от себя, чтобы заглянуть в глаза.

– У тебя вообще совести нет? – в ужасе пробормотал он.

– А что? Ты прямо здесь хотел гравюры изобразить?

– Я вообще не об этом говорю! О, великие предки, Минори, ты просто… Просто… – Таичи задохнулся, так и не сумев подобрать слово, а затем снова прижал меня к себе. – Давай ты помолчишь пять минуточек, пока я говорю?

– Ладно, – с трудом кивнула я, снова утыкаясь носом ему в шею.

– Тш-ш-ш, – шикнул он, гладя меня по спине. – Я замёрз, пока шёл сюда сегодня. А ты тёплая. Это не для тебя объятия, а для меня.

«Тёплая?.. Разве может снежная дева быть тёплой? Я же замораживаю… Убиваю».

– Зачем ходишь, если замерзаешь?

– Волнуюсь.

– Ответственность несёшь? – с подозрением протянула я, всё ещё не пытаясь активно вырываться из объятий.

– Просто волнуюсь, – ответил Таичи каким-то странно-обиженным тоном. – Жалко мне тебя.

– Жалость унижает человека. Так моя гувернантка говорила.

Ни он, ни кто-либо другой из притихших в каюте офицеров не горел желанием умирать. Это во многом отличало их от японских аристократов, именуемых самураями, которые воспитывались в принятии смерти, когда иного честного способа жить не оставалось

«Один едва не умер, но умудрился вспомнить про «весенние картинки», второй, глядя на всё это, думает о занятии любовью! Меня окружают озабоченные идиоты!» – думала я, натягивая на голову самурая льняной отрез ткани, заменявший шарф.

– Привыкли, что у вас тут все живут законами чести? Играют по правилам? От меня честной игры вы не дождётесь! Слышите?! Засуньте свои устаревшие проклятия себе в теневые задницы, потому что я выбираю свой путь. И вам он не понравится!