Ни тебе лиц, ни тебе сосца,
ни тебе матери, ни отца,
ни тебе крючьев, ни стрел, ни пил,
ни висящих кишок, ни жил.
Как не жил, не пил и не ел,
не крошил у доски мелкий мел,
целый день из тоски выводя
золотое сеченье дождя.
Лучшая форма церкви — куб,
только пустой: Кааба, сруб…
В Маше Мираколи потолок —
старый рай мастеров, лубок,
а по стенам коро́бки, внизу,
квантовый рай заводит в глазу
каких-то ядерных мотылей
на стыках мрамора. Так милей.
Умирать пора, говорю.
Словарю, не календарю
верь. А словарь говорит «абак»,
чуть откроешь. И ни табак,
ни кабак не в счет. Сыт и пьян,
а ползи, как полз Тициан,
и ладонями краску втирай
в серый, уже посиневший, рай
В ней обжигается тишина
и остывает. И смерть слышна.
Здесь ее много, хватит на всех,
как стекла́. Как широкий мех,
дышит она прямо в уши днем,
и головёшка горит огнем,
и пахнет жареным… А с утра
пахнет чистым бельем. Пора
Так заключают в живой сосуд
часть святого — и вздох и уд.
Был святым, стал как кур во щах.
Тут вся мощь стоит на мощах.
В тонких колбочках, в серебре
чахнет власть, что цвела в ребре, —
исцелять, изводить врагов,
обнадеживать дураков
Если бы Петр святой так берёг
бе́рег свой, если б вдруг напёк
и разбросал везде калачи,
а не свистел бы в свои ключи,
мы бы не ели наших детей,
мы бы не видели их костей,
но каждый пальчик (хранить в тепле)
мы б заключили тогда в стекле!
Ясно — куда. Ведь зима вокруг.
Трупы носить не хватает рук.
Воду носить не хватает ног.
Берег высок, на нем — голубок.
Жирный. Откуда ты взялся тут?
Тут тебе ничего не дадут.
Ты перепутал буквы: тут — Мрак,
там, откуда ты взялся, — Марк.
Непонимание, пелена,
грация плена, ловушка сна;
яблочко жаркое там внутри,
чуть прикоснешься, скажет: гори —
не говори, подержи ладонь,
словом только меня не тронь…
Так в палаццо Чини, смотри,
перед Парисом стоят все три.
