Глава 25. Нельзя помиловать ведьму

Чьи-то плечи в тугом коричневом одеянии отодвинулись – и передо мной предстала бездна. Меня невежливо толкнули через какой-то порог, я сильно стукнулась обо что-то локтем, из-за чего рука сразу онемела, и я плашмя рухнула во что-то невидимое, но вонючее, где кишмя кишели и извивались какие-то твари. Я взвизгнула и стала отбиваться от мелких лапок с коготками и от какого-то существа побольше, с писком впечатавшегося мне в ногу.

В конце концов, я от них избавилась, откатившись вбок, но очень скоро я уперлась в земляную стену, и на меня градом посыпались комья. Вжавшись в стену изо всех сил, я попыталась унять неровное дыхание; вскоре я поняла, что вместе со мной в смрадной яме есть кто-то еще – кто-то молчаливый, с хриплым дыханием, крупный. Возможно, свинья?

– Кто тут? – послышался в страшной темноте громкий голос; в нем слышались испуг и вместе с тем дерзость. – Клэр, это ты?

– Гейлис? – облегченно пробормотала я и бросилась к ней.

Почти сразу мне удалось нащупать ее протянутые ко мне руки. Мы схватились друг за друга как могли крепко и некоторое время молча качались туда-сюда.

– Есть тут кто-нибудь, кроме нас? – спросила я, оглядываясь.

Но взор, даже привыкший к мгле, почти ничего не мог поймать. Откуда-то сверху проникали слабые лучи света, но к месту, где мы находились, они не добирались. Я почти не видела лица, находившегося вровень с моим и не дальше нескольких дюймов. Гейлис неуверенно захихикала.

– Кажется, мыши и еще какие-то твари. И вонь, способная уморить хорька.

– Это я заметила. Боже правый, куда мы попали?

– В яму для воров. Посторонись!

Раздался скрежет, сверху в яму ворвался свет. Я прижалась к стене как раз вовремя, чтобы на меня не попали комья мокрой грязи, посыпавшиеся из маленькой дыры в крыше нашего узилища. Следом за этим камнепадом на пол что-то плюхнуло. Наклонившись, Гейлис подобрала то, что нам кинули. Отверстие все еще было открыто, и я разглядела, что в руках у нее краюха черствого грязного хлеба. Гейлис обтерла хлеб подолом.

– Обед, – сказала она. – Есть хочешь?

Дыру над нашими головами так и не закрыли; время от времени прохожие кидали нам в нее что-нибудь. В нее лил дождь и задувал резкий ветер. В яме было мокро, зябко, отвратительно. Место как раз для злодеев. Воров, богохульников, бродяг, прелюбодеев… и предполагаемых ведьм.

Мы с Гейлис прижимались друг к другу возле стены и почти не открывали рта. Не о чем было разговаривать, мы ничем не могли себе помочь, только если набраться терпения.

Дыра над нами становилась все темнее, и, наконец, с приходом ночи все окуталось тьмой.

– Как тебе кажется, они долго будут нас тут держать?

Отодвинувшись от меня, Гейлис вытянула ноги, и ее подол осветился длинным пятном утреннего света. Когда-то бело-розовое, сейчас оно стало совершенными лохмотьями.

– Не особенно, – ответила она. – Они ждут членов церковного суда. Месяц назад Артур получил письмо, в котором сказано об их визите. В нем писали о второй неделе октября, то есть совсем скоро заявятся.

Она потерла озябшие руки, потом сложила их на коленях, в крошечном пятне солнечного света.

– Расскажи мне про судей, – попросила я. – Расскажи как можно точнее, как оно все будет.

– Точно не знаю. Как судят ведьм, я ни разу не видала, хотя, ясное дело, наслышана об этом. – Гейлис задумалась и сказала: – Едут они не из-за суда над ведьмами, а для того чтобы уладить один спор из-за земли. И это значит, что с ними не приедет палач, который колет ведьм.

– Кто-кто?

– Палач. Ведьмам неведома боль, – пояснила Гейлис. – И когда их тело чем-то колют, кровь из них не течет.

Ну понятно! Испытание должен вести специальный человек, оснащенный различными булавками, ланцетами и другими колюще-режущими предметами. У меня мелькнуло неясное воспоминание, что о чем-то подобном я читала в книгах Фрэнка, но, помнится, эта практика прекратилась не позже семнадцатого века. Но если подумать, грустно сказала я себе, Крэйнсмуир совершенно не производил впечатление центра цивилизации.

– Тогда весьма прискорбно, что палача с ними не будет, – промолвила я, передернувшись от страха, когда представила себе, как меня будут колоть раз за разом. – Мы бы легко выдержали это испытание. По крайней мере я, – ехидно прибавила я. – По-моему, если они уколют тебя, то вместо крови польется ледяная водица.

– Не знаю, не знаю, – протянула Гейлис, которая не отреагировала на подначку. – Говорят, у палачей есть специальные иглы: если их прижать к коже, они складываются.

– Но зачем? В чем смысл таким образом облыжно обвинять кого-то в колдовстве?

Солнце шло к закату, но его дневного света все еще хватало, чтобы наша нора освещалась его тусклыми лучами. Изящные черты Гейлис отчетливо свидетельствовали, что она соболезнует моей наивности.

– Ты что, так и не догадалась? – спросила она. – Они стремятся нас убить. Совершенно все равно, какие нам предъявят обвинения, нет разницы, и какие выдвинут доказательства. Нас отправят на костер так или иначе.

Ночью меня слишком потрясли атака толпы и кошмарные условия заключения; все, на что меня хватило, это прижаться к Гейлис и ждать рассвета. Но вместе с новым днем я ощутила возрождение остатков самообладания.

– Но почему, Гейлис? – задыхаясь от волнения, спросила я. – Ты знаешь почему?

В яме было нечем дышать от густого смрада, запахов гнили, грязи и сырости, и мне чудилось, что глухие земляные стены могут погрести меня под собой, будто небрежно вырытая могила.

Гейлис пожала плечами, что я скорее почувствовала, чем увидела. Закатный луч, двигавшийся по стене, освещал теперь самый верхний край ямы, а мы погрузились во тьму.

– Если тебе от этого станет легче, – холодно сказала Гейлис, – то вряд ли целью толпы была ты. Это битва между мной и Колумом. Тебе просто не повезло: ты очутилась рядом, когда они пришли меня схватить. Если бы ты осталась в замке, то, скорее всего, была бы в безопасности. Все равно, англичанка ты или нет.

Внезапно слово «англичанка», употребленное в обычном пренебрежительном значении, вызвало у меня сильнейшую тоску по тому, кто звал меня так нежно. Я обхватила себя руками, чтобы укрепить дух и не позволить страху одиночества одержать верх.

– Зачем ты ко мне явилась? – спросила Гейлис.

– Я думала, что ты меня позвала. Одна девушка в замке передала, как она сообщила, твою просьбу.

– А-а, – понимающе сказала Гейлис. – Лаогера, верно?

Я уселась на землю и, преодолев омерзение, вызванное грязной липкой поверхностью, оперлась спиной на стенку ямы. Уловив движение, Гейлис подобралась ко мне. Не важно, кем мы были – подругами или врагами, – мы стали в тот момент единственным источником тепла для каждой и прижимались друг к дружке против собственной воли.

– Откуда ты знаешь, что это была Лаогера? – стуча зубами от холода, спросила я.

– Да ведь она и сунула тебе под подушку тот букет, – заявила Гейлис. – Я же сразу тебе сказала, как девушки в замке восприняли то, что ты захомутала этого рыжего. Видно, Лаогера считала, что, если убрать тебя с дороги, она сумеет его получить.

От изумления я лишилась дара речи и не сразу смогла ответить:

– Но она бы не сумела его добиться!

От холода и жажды Гейлис хрипела, но в ее смехе по-прежнему слышалось серебро.

– Всякий, кто видит, какими глазами он на тебя смотрит, понимает это. Но Лаогера слишком плохо знает жизнь, чтобы в этом разбираться. С парой мужчин повстречается, поймет – а сейчас нет.

– Я вовсе не об этом! – вспылила я. – Она не Джейми хочет получить, она беременна от Дугала Маккензи.

– Что?! – В потрясении Гейлис крепко-крепко сжала мою руку. – Почему ты так решила?

Я поведала о том, как встретила Лаогеру возле кабинета Колума и к чему пришла в ходе своих размышлений.

Гейлис фыркнула:

– Пф-ф-ф! Она услышала, что Колум и Дугал обсуждают меня. Потому и побелела: она решила, что раз Колум выяснил, что она взяла волшебный букет у меня, он прикажет выпороть ее до крови. Такое он никому не спускает с рук.

– Так это ты дала ей букет? – возмущенно спросила я.

Гейлис резко возразила:

– Не дала, а продала.

В опускавшейся тьме я поискала ее глаза.

– А что, существует разница?

– Конечно, существует, – раздраженно объяснила она. – Это была лишь сделка, и только. И я не храню тайны своих клиенток. К тому же она не рассказывала, для кого предназначается этот букет. И, помнится, я старалась предупредить тебя.

– Благодарю, – саркастически сказала я. – Но…

От попытки свести разбегающиеся мысли в новый порядок, требующийся в связи с со свежей информацией, в голове моей все совершенно перепуталось.

– Но, – продолжала я, – если это она подложила мне в постель волшебный букет, получается, что она хочет заполучить Джейми. Становится ясным, зачем она вынудила меня отправиться к тебе. Но как же Дугал?

Гейлис тоже поразмыслила, а затем, похоже, пришла к определенному выводу.

– Она беременна от Дугала не больше, чем, скажем, ты.

– Почему ты в этом так уверена?

В темноте она нащупала мою руку и приложила к своему животу, заметно торчавшему под платьем.

– Потому что от него беременна я, – просто сказала Гейлис.

– Значит, не Лаогера, – проговорила я, – а ты.

– Я. – Она говорила спокойно, без обычной для нее эмоциональности. – Говоришь, Колум заявил, что сам все сделает? Значит, это именно он и нашел способ уладить дело.

Я долго молча анализировала события.

– Гейлис, – в конце концов проговорила я, – желудочное недомогание твоего мужа…

– Белый мышьяк, – вздохнув, сказала она. – Я считала, что он умрет раньше, чем беременность станет заметной, но он протянул куда дольше, чем я предполагала.

Я вспомнила ужас вперемежку с осознанием на лице Артура Дункана, когда он выскочил из гардеробной жены в последний день своей жизни.

– Понимаю, – сказала я. – Он не знал, что ты беременна, пока не увидел тебя полуодетой в день пира, дававшегося в честь герцога. И когда он это понял… Вероятно, он с полным основанием мог не считать себя отцом ребенка?

Из темного угла раздался тихий смешок. Вздрогнув, я еще плотнее прижалась к стене.

– Следовательно, по этой причине ты и решилась убить его публично, во время приема. Он бы объявил тебя изменницей… и отравительницей. Он догадывался о мышьяке?

– Он знал. Артур, конечно, не смог бы уверенно говорить об этом, во всяком случае относительно себя, но он знал. Когда мы садились за ужин глаза в глаза и я спрашивала: «Положить тебе кусочек, милый?» или «Немного эля, дорогой?» – он таращил глаза и отказывался, мол, у него нет аппетита. Отодвигал тарелку, но я слышала, как после трапезы он пихал себе в рот еду из кухонного ларя и думал, что находится в безопасности, потому что не берет ее из моих рук.

Рассказывала она спокойно и даже весело, словно передавала забавную байку. Я еще раз вздрогнула и попыталась отодвинуться от твари, делившей со мною тьму, подальше.

– Он понятия не имел, что яд содержался в укрепляющем снадобье, которое он принимал. Приготовленные мной средства он пить отказывался, выписывал укрепляющее из Лондона, причем за немалые деньги. – В голосе послышалась какая-то обида за этакую расточительность. – Как и положено, в лекарство в небольшой дозе входил мышьяк, и когда я добавила еще, Артур не заметил никакой разницы.

Мне было известно, что тщеславие – распространенный недостаток убийц; похоже, это вполне справедливо, потому что Гейлис, забыв, где мы находимся и что нам предстоит, продолжила повествование, очевидно хвалясь своей ловкостью и тем, чего она с ее помощью достигла:

– Разумеется, убивать его таким образом, при всей честной компании, было довольно рискованно, но пришлось действовать очень быстро…

Для мгновенного убийства мышьяк не годится, нужно что-то другое. Я вспомнила посиневшие губы Артура, вспомнила ощущение онемения, возникшее на моих губах после того, как я коснулась ими его рта. Быстродействующий и смертельный яд.

Когда я подслушивала разговор, я решила, что Дугал сознался в грехе с Лаогерой. Но если так, даже если Колуму это не понравилось бы, не существовало препятствий, мешавших Дугалу жениться. Он был вдов и свободен.

Но прелюбодейство, да еще с женой высокого чиновника? Это же совершенно меняет дело. Я знала, что в таком случае виновному грозила весьма суровая кара. У Колума не было никакой возможности спустить такое важное дело на тормозах, но вообразить, что он приговорит брата к публичному бичеванию или к изгнанию, я тоже была не в силах. А Гейлис сочла убийство разумной заменой клеймения лица раскаленным железом и нескольких лет тюремного заключения, во время которого ей бы пришлось по двенадцать часов в сутки трепать коноплю.

Итак, она приняла свои превентивные меры, Колум – свои. А я угодила между жерновами, попросту вляпалась.

– Хорошо, а ребенок? – спросила я. – Наверное…

Из мглы раздался следующий смешок.

– Несчастные случае нередки, дорогая, даже с лучшими из нас. И поскольку так вышло…

Я ничего не видела, но почувствовала, что она вновь пожала плечами.

– Я хотела избавиться от плода, но затем решила, что так смогу заставить его жениться на мне, поскольку Артур мертв.

Меня посетила страшная догадка.

– Но жена Дугала была еще жива, когда… Гейлис, ты…

Она покачала головой, отчего ее платье издало слабый шелест, а в темноте чуть блеснули волосы.

– Я хотела, – промолвила она, – но Господь уберег меня от этого. Я восприняла это как знак. И все могло бы выйти как нельзя лучше, если бы не Колум Маккензи.

Чтобы меньше страдать от холода, я ухватила себя за локти и, стремясь отвлечься от неудобств, продолжила расспросы.

– Ты хотела получить Дугала или только его положение и деньги?

– Ну, денег у меня было много, – уверенно сказала она. – Я знала, где Артур держал ключ ко всем своим бумагам и записям. И стоит заметить в его честь, почерк у него был прекрасный, подделать подпись было совсем не сложно. За последние два года я смогла получить около десяти тысяч фунтов.

– Но для чего? – в совершенном изумлении спросила я.

– Для Шотландии.

– Что?

В какой-то миг я решила, что слух меня обманывает, затем – что кто-то из нас сошел с ума, и, вероятнее всего, это не я.

– Что значит – для Шотландии? – с опаской спросила я и еще чуть отодвинулась: мало ли, неизвестно, какова степень ее безумия, может, это влияние беременности.

– Не бойся, я не сошла с ума.

Я покраснела от циничного веселья, которое услышала в ее ответе, к счастью, в яме было хоть глаз выколи.

– Правда? – иронически спросила я. – Ты только что призналась, что совершила мошенничество, кражу и убийство. Милосерднее думать, что ты лишилась разума, поскольку в противном случае…

– Я не безумна и не преступница, – твердо сказала она. – Я патриотка.

Наконец-то что-то стало проясняться! Я смогла с облегчением выдохнуть (я не дышала, в любой момент ожидая атаки).

– Якобитка, – сказала я. – Боже, ты чертова якобитка!

Она была якобитка, и это объясняло многие ее действия. Скажем, почему Дугал, в идеологическом отношении – отражение своего брата, с таким энтузиазмом собирал деньги для дома Стюартов. И почему Гейлис Дункан, которая могла стать женой любого мужчины, который бы ей приглянулся, выбрала таких разных людей, как Артур Дункан и Дугал Маккензи. Одного – за деньги и положение в обществе, другого – за возможность влиять на мнение публики.

– Колум подошел бы больше, – сказала она. – Жаль. Его несчастье для меня – как мое. Я бы хотела получить его, и только его, он единственный, кого я считаю под стать себе. Вместе мы могли бы… Однако ничего не поделаешь. Единственный мужчина, которого я желала, и единственный, кого я не могла победить своим оружием.

– И поэтому ты выбрала вместо него Дугала.

– А, да, – протянула она, думая о своем. – Сильный, даже влиятельный человек. Довольно богатый. Любимец простолюдинов. В действительности – только ноги и член Колума Маккензи. – Она хохотнула. – Силой владеет Колум. Почти такой же, как у меня.

Ее хвастовство стало мне неприятно.

– Колум обладает такими качествами, каких, как я вижу, у тебя нет. Скажем, состраданием.

– Да уж, он источник милосердия и сострадания, – насмешливо заметила она. – Ну и какая от них польза? За его плечом стоит смерть, сразу заметно. Ему осталось не больше двух лет, если считать от этого Рождества.

– А сколько ты проживешь? – спросила я.

Удар достиг цели, но звонкий голос не дрогнул:

– Думаю, куда меньше. Но это все равно. За время, что мне было отпущено, я много успела. Десять тысяч фунтов были переправлены во Францию, и округ выступает за принца Чарли. Когда начнется восстание, я буду знать, что внесла в него свою лепту. Если доживу.

Она стояла почти под дырой наверху. Я привыкла к темноте и различала ее силуэт; Гейлис казалась мне бледной тенью, неожиданным и неприкаянным привидением. Вдруг она обернулась ко мне.

– Что бы ни случилось на суде, я ни в чем не раскаиваюсь, Клэр.

– Жалею лишь о том, что могу отдать всего одну жизнь за мою страну?

– Отлично сказано, – заметила она, не отреагировав на иронию.

Мы замолчали. Тьма, видная в отверстии, казалась мне материальной силой, холодной тяжестью давила мне на грудь, наполняла легкие смертельным дыханием. В конце концов я села на корточки, спрятала лицо в коленях и погрузилась в тяжелый сон, не спасший меня ни от холода, ни от ужаса.

– Так ты его любишь? – раздался вдруг вопрос Гейлис.

Я подняла голову с колен. Который стоял час, понять было невозможно. Над нами слабо мигала какая-то звезда, но в нашей темнице света не прибавлялось.

– Кого, Джейми?

– Кого же еще? – сухо удивилась она. – Это его ты зовешь по имени во сне.

– Я не знала.

– Так любишь или нет?

Холод вверг меня в тупую дремоту, из которой вывел пронзительный голос Гейлис. Схватив себя за колени, я стала качаться из стороны в сторону. Церковные судьи приедут завтра или послезавтра. Времени притворяться перед собой или другими и уклоняться от ответов не оставалось. Как ни тяжело было признать, но я, вероятно, находилась на волосок от смерти и поняла, отчего узники, приговоренные к смерти, накануне казни хотят исповедаться.

– Я имею в виду, действительно любишь, – настойчиво спрашивала Гейлис, – а не просто хочешь с ним спать. Я знаю, что это ты хочешь, и он тоже. Все мужчины хотят. Но ты любишь его?

Любила ли я его? Испытывала ли нечто большее, чем плотское вожделение? Мрачная яма походила на темную кабинку для исповеди, а на пороге смерти не нужно лгать.

– Да, – кратко ответила я и вновь опустила лицо в колени.

Некоторое время в норе царила тишина, и я вновь было уснула, но услышала, как Гейлис словно про себя сказала:

– Значит, это возможно.

Судьи прибыли через день. До нашей холодной ямы доносились крики деревенских жителей по случаю их появления и топот копыт по булыжной мостовой Хай-стрит. Шум мало-помалу отдалялся; они удалялись по улице к площади.

– Приехали, – сказала Гейлис, прислушавшись к услышанным звукам.

Мы машинально схватили друг друга за руки, вражду победил страх.

– Отлично, – из последних сил хорохорясь, сообщила я. – Предпочитаю смерть на костре, это лучше, чем околеть от холода.

Однако мы так и мерзли в яме до полудня, когда неожиданно открылся вход в наше узилище, нас выволокли на белый свет и потащили на суд.

Заседание суда было устроено на площади прямо перед домом Дунканов – очевидно, чтобы могло собраться как можно больше публики. Я заметила, что Гейлис быстро взглянула на шестигранные окна своей гостиной и сразу же безразлично отвернулась.

Два церковных судьи сидели в мягких полукреслах за столом, установленным посреди площади. Один судья был очень высоким и тощим, второй – низким и полным. Я вспомнила карикатуру, которую когда-то видела в случайно доставшемся мне американском юмористическом журнале, и, не зная судей по имени, в уме назвала высокого Матт, а маленького Джефф.

На площади собралась почти вся деревня, присмотревшись, я увидела многих своих бывших пациентов, но обитателей замка не было видно.

Деревенский страж Джон Макри зачитал обвинительное заключение против Гейлис Дункан и Клэр Фрэзер, обвиняемых перед судом церкви в преступном волшебстве.

– Основываясь на свидетельских показаниях, выяснено, что обвиняемые умертвили Артура Дункана посредством колдовства, – читал Макри ровным, твердым голосом, – а кроме того, убили нерожденное дитя Джанет Робинсон, а кроме того, потопили лодку Томаса Маккензи, a кроме того, наслали на деревню Крэйнсмуир повальный желудочный недуг…

Так продолжалось очень долго. Колум подошел к делу весьма тщательно.

После того как обвинение было зачитано, начался опрос свидетелей. Большинство из них было мне неизвестно, тех, кого я лечила, среди них не было, что меня порадовало.

Некоторые несли полную ерунду, части явно заплатили за данные показания, но были и такие, кто рассказывал о реальных событиях. Скажем, бледная и трясущаяся Джанет Робинсон со свежим синяком на скуле, которую притащил на площадь отец, показала, что забеременела от женатого человека и вытравила плод при помощи Гейлис Дункан.

– Она дала мне снадобье, которое я должна была выпить, и заклинание, которое следовало трижды прочитать на восход луны, – бормотала девушка, в ужасе смотревшая то на отца, то на Гейлис, пытаясь понять, кто из них страшнее. – Она говорила, что от этого у меня снова будут месячные.

– Так и произошло? – с интересом спросил Джефф.

– Не сразу, ваша честь, – ответила девушка, нервно подергивая головой. – Но я выпила снадобье еще раз, когда месяц был на ущербе, и они пришли.

– Пришли?! Девчонка чуть не истекла кровью! – вмешалась женщина в летах, мать Джанет. – Она только тогда и сказала мне правду, как уж вовсе помирать стала.

Миссис Робинсон намеревалась поведать суду все кровавые подробности, и ее еле угомонили, чтобы предоставить слово и остальным свидетелям.

Похоже, против меня лично никто не собирался выступать, единственным расплывчатым обвинением было то, что раз я присутствовала при кончине Артура Дункана и даже до него дотрагивалась, следовательно, я имею отношение к его смерти. Я начинала признавать правоту Гейлис: цель Колума – не я. Если это действительно так, возможно, мне удастся выкрутиться. Но так я думала лишь до того мгновения, когда перед судом предстала женщина с холма.

Едва к столу подошла эта худая, сутулая женщина в желтой шали, я поняла, что нам угрожает серьезная опасность. Женщина была не из этой деревни, до того я ее не встречала. Она была босая, ее ноги покрывала дорожная пыль.

– Имеются ли у вас обвинения против этих женщин? – спросил тощий судья.

Испуганная женщина не смела поднять взгляд и лишь чуть кивнула. Толпа вся обратилась в слух. Говорила женщина еле слышно, и судье Матту приходилось просить повторить сказанное.

У них с мужем, рассказывала женщина, был хворый младенец. То есть он родился здоровым, но потом стал слабеть и хиреть. Наконец супруги пришли к выводу, что ребенка подменили эльфы, и положили его на ложе эльфов на холме Кройч Горм. Они спрятались неподалеку, чтобы забрать своего младенчика, когда его вернут эльфы, но неожиданно увидели, как к ложу эльфов подошли две леди, те самые, что стоят перед ней, взяли ребенка на руки и стали говорить что-то непонятное.

Женщина держала сложенные тощие руки под передником и постоянно ими шевелила.

– Мы с мужем провели там всю ночь. Когда совсем стемнело, возник огромный демон, совершенно черный; он беззвучно подошел к камню и наклонился над тем местом, куда мы положили ребенка.

В толпе раздался потрясенный гул, а я хоть и знала, что «огромным демоном» был Джейми, подошедший посмотреть, жив ли ребенок, почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Зная, что будет затем, я пыталась себя ободрить.

– Когда взошло солнце, мы с мужем подошли туда и увидели, что оборотень мертв, а нашего младенчика и след простыл.

Сказав это, она прикрыла лицо передником и зарыдала.

И тут, словно мать оборотня подала знак, толпа расступилась и пропустила вперед погонщика Питера. При виде него я про себя застонала. Было понятно, что рассказ женщины настроил толпу против меня; теперь не хватало только этого дурака с его водяной лошадью.

Упиваясь обрушившимися на него мгновениями славы, погонщик надулся и театрально указал на меня.

– Это правильно, что вы называете ее ведьмой, почтенные лорды! Я своими глазами видел, как эта женщина вызвала из вод озера Дьявола водяную лошадь, чтобы та выполняла ее приказы. Громадное страшное чудовище ростом с большую сосну, а шея – прямо как огромная синяя змея. Глаза что яблоко, глянет – души человека лишит!

Судей, похоже, его показания так впечатлили, что они пару минут о чем-то шептались. Все это время Питер угрожающе на меня таращился: мол, ты у меня посмотришь!

Наконец тот судья, что был толст, прекратил переговоры и повелительным взмахом руки позвал Джона Макри, стоявшего наготове в сторонке.

– Страж! – обратился к нему судья и показал на Питера. – Заберите этого человека и поставьте к позорному столбу за появление на публике в пьяном виде. Идет важное судебное заседание. У судей нет возможности выслушивать нелепые россказни пьянчуги, которому с перепоя чудятся водяные лошади!

Погонщик Питер до того удивился, что, когда Макри строевым шагом подошел к нему и взял за руку, даже не оказал сопротивления. Когда его уводили, он с открытым ртом все время на меня оглядывался. Я дала себе волю и слабо помахала ему на прощание ладонью.

Но после этого мелкого нарушения порядка плавное течение процесса сбилось. Множество девиц и женщин под присягой дали показания, что покупали у Гейлис Дункан амулеты и приворотное зелье, чтобы навлечь на кого-то недуг, изгнать нежеланный плод или приворожить мужчину. Все как одна утверждали, что купленные средства оказались действенными, – практически рекорд для врача, цинично подумалось мне. Меня практически не упоминали, лишь несколько человек рассказали чистую правду: они неоднократно видели, как в комнате для трав миссис Дункан я смешивала снадобья и измельчала травы.

Их показания были не настолько опасны, в том числе и потому, что перед судом предстало приблизительно столько же свидетелей, которые поведали, что я пользовала их самыми обычными медикаментами, без всяких заговоров, амулетов и прочего. Следовало воздать должное смелости этих людей, отважившихся дать показания в мою пользу, не побоявшись осуждения общественности; я была им весьма благодарна.

От долгого стояния ноги чуть не отваливались. Судьи расположились с некоторым комфортом, но стулья для подсудимых не были предусмотрены. Но тут перед судом предстал очередной свидетель, я совершенно забыла о ногах.

Необыкновенно артистично распахнув двери церкви, с мастерством, с которым мог бы соперничать один Колум, отец Бейн вышел на площадь, грузно опираясь на тяжелый дубовый посох. Он неторопливо прошел в центр площади, приветствовал судей легким кивком, затем обернулся и стал смотреть так, что под его тяжелым взглядом шум толпы вскоре превратился в тихий тревожный шепот. Затем отец Бейн открыл рот, и слова его казались ударами бича.

– Народ Крэйнсмуира, тебя настигла кара Божья! Чума шла перед ним, а угль пылающий был у него под ногами. Истинно, допустил ты, чтобы сбили тебя с пути праведного! Ты посеял ветер и теперь пожинаешь бурю.

Я смотрела на него в потрясении: такое красноречие в отце Бейне совершенно невозможно было даже предположить. Вероятно, в особых ситуациях его посещало вдохновение. Торжественный голос был подобен грому:

– Да поразит вас чума, и погибнете вы от грехов своих, если не очиститесь! Ибо приняли к себе блудницу вавилонскую. – (Уставленный на меня гневный взор свидетельствовал, что блудницей была я.) – Вы продали души ваши врагу, пригрели английскую змею на своей груди, и потому возмездие Господне вас настигло. Ибо сказано в Писании: «Выйди от нее, народ мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее». Покайтесь, пока не поздно! Говорю вам: падите на колени и молите о прощении. Прогоните английскую блудницу и не имейте дела с сатанинским исчадием!

Он схватил четки, висевшие на поясе, и выставил в мою сторону большое деревянное распятие.

Увиденное меня даже слегка развеселило, однако я заметила, что Матт недоволен происходящим. Возможно, это свидетельство профессионального соперничества?

– Ваше преподобие, – начал судья, слегка поклонившись отцу Бейну, – есть ли у вас свидетельства того, в чем обвиняют этих женщин?

– Да, – ответил священник; припадок красноречия завершился, он успокоился.

Он ткнул в меня грозящим перстом, и я чуть не отшатнулась от неожиданности.

– В полдень вторника две недели тому назад я повстречал эту женщину в саду замка Леох. С помощью колдовской силы она наслала на меня стаю псов, и я упал пред ними и попал в смертельную опасность. Сильно раненный в ногу, я пожелал покинуть колдунью, но она соблазняла меня распутством и призывала уединиться с ней, а когда я не поддался соблазну, наслала на меня проклятие.

– Что за идиотизм! – возмутилась я. – В жизни не слыхивала таких глупых выдумок.

Черные, горящие, как в лихорадке, глаза отца Бейна обратились ко мне.

– Женщина, ты будешь отрицать, что говорила: «Идемте со мной, отец, иначе ваша нога воспалится и загноится»?

– Не так в точности, но я высказывалась приблизительно в этом роде, – согласилась я.

С откровенным торжеством выпятив подбородок, преподобный приподнял полу сутаны. На бедре была повязка, перепачканная засохшей кровью и свежим желтым гноем. Выше и ниже повязки нога распухла и покрылась ужасными багровыми полосами.

– Господь милосердный! – вскричала я, увидев это. – У вас же заражение крови. Вам срочно требуется лечение, в противном случае вы умрете.

В толпе раздался крик ужаса. Даже Матт и Джефф, похоже, пришли в замешательство.

Отец Бейн медленно покачал головой.

– Слышите? – вопросил он. – Дерзость этой женщины не имеет границ. Она грозит мне смертью, мне, Божьему служителю, перед лицом членов церковного суда!

Возбужденные голоса в толпе стали раздаваться все громче. Почти крича, чтобы все его услышали, отец Бейн продолжил:

– Джентльмены, я призываю вас судить на основе того, что говорят вам чувства и как велит Господь наш: не оставляй ведьму в живых!

И драматическим представлением отца Бейна допрос свидетелей закончился. Судьи объявили краткий перерыв, во время которого из гостиницы им доставили еду для поддержания сил. Обвиняемым такая услуга по-прежнему была недоступна.

Напрягшись, я попыталась ослабить удерживавшие меня путы. Кожаные ремни, которыми я была связана, скрипели, но не поддавались ни на дюйм. В попытке прогнать страх, я несколько иронически подумала, что как раз настало время появиться быстрому молодцу, который должен силой проторить себе дорогу сквозь перепуганную толпу, схватить лишившуюся чувств красавицу и посадить к себе в седло.

Однако мой быстрый молодец в это время находился в далеком лесу, где попивал эль вместе с пожилым аристократом-жизнелюбом и преследовал оленя, который вообще ни в чем не был виноват. Очень маловероятно, скрипя зубами, подумала я, что Джейми успеет прибыть сюда хотя бы для того, чтобы собрать мой прах перед тем, как ветер разнесет его по всем сторонам света.

Находившаяся под гнетом разраставшегося страха, я не сразу услышала конский топот. Но вот из толпы раздались удивленные возгласы, люди стали оборачиваться – и я разобрала доносившийся с мощенной булыжником Хай-стрит ровный цокот подков.

Крики стали громче, толпа расступилась, чтобы дать дорогу всаднику, которого я по-прежнему не видела. Сквозь мое отчаяние пробился чуть заметный ручеек совершенно необоснованной надежды. Что, если Джейми вернулся раньше? Вдруг герцог стал чересчур рьяно его домогаться или оленей в лесу оказалось мало… Чтобы увидеть всадника, я даже приподнялась на цыпочки.

Передние ряды зрителей с трудом раздвинулись, и между плотно прижатыми друг к другу плечами просунул длинную морду крупный гнедой конь. Под удивленными взорами собравшихся, в том числе моим, с седла быстро спрыгнула тощая фигура – прискакал Нед Гоуэн.

Сильно озадаченный Джефф уставился на худощавого невысокого человека.

– Кто вы такой, сэр?

Вежливость судьи, очевидно, стала вынужденным следствием наряда пришельца – серебряных пряжек на обуви и бархатного кафтана: служба главе клана Маккензи имела свои преимущества.

– Меня зовут Эдвард Гоуэн, ваше лордство, – отчеканил Нед. – Я адвокат.

Матт ссутулился и поерзал: стул, на котором он сидел, не имел высокой спинки, поэтому высокому судье нужно было держать напряженную позу. Я от всего сердца пожелала ему ущемления нерва в поясничном отделе позвоночника – раз меня намерены отправить на костер из-за дурного глаза, пускай этот глаз причинит хотя бы такое зло и я буду частично отомщена.

– Адвокат? – вновь спросил судья. – Что привело вас сюда?

Нед Гоуэн склонил голову в седом парике, изобразив наиболее церемонный официальный поклон.

– Я прибыл, чтобы оказать мои скромные услуги по защите миссис Фрэзер, ваше лордство, – сказал юрист. – Чтобы защитить прекрасную леди, которую я лично знаю как добрую целительницу, всегда готовую прийти на помощь и прекрасно осведомленную в том, как осуществлять такую помощь.

«Весьма неплохо, – довольно подумала я. – Вот и очко в нашу пользу». На губах Гейлис я заметила то ли восторженную, то ли насмешливую улыбку. Неда трудно было счесть королем красоты, но в ту минуту я бы не стала придираться к внешности.

Поклонившись суду и всем собравшимся, в частности мне (причем совершенно официально), мистер Гоуэн встал еще ровнее, чем держался обычно, поставил большие пальцы в бока и изготовился к бою, приготовив – со свойственным его любезному, много повидавшему сердцу романтизмом – любимое законом оружие: невероятную скуку.

Это было чудовищно нудно. С напором электромясорубки Нед рассматривал каждый пункт обвинения через призму собственного опыта и жестоко разносил его в клочья с помощью меча законодательных актов и топора прецедентов.

Он совершал благородный подвиг. Он говорил, и говорил, и опять говорил, время от времени останавливаясь, якобы для того, чтобы почтительно испросить у суда дозволения, а на самом деле – чтобы отдохнуть и накопить силы для следующей яростной словесной атаки.

Казалось, я одной ногой стояла в могиле и мое будущее зависело исключительно от ораторского искусства этого тщедушного человечка, поэтому должна была ловить каждое его слово. Однако я позорно зевала, причем даже не могла прикрыть рот рукой, потому что руки были связаны, а ноги у меня так болели, что я желала лишь, чтобы меня поскорее сожгли и прервали эту пытку.

Похоже, толпа чувствовала нечто похожее; но чем слабее становилось возбуждение, возникшее утром, сменявшееся откровенной апатией, тем настойчивее слышался тихий и спокойный голос мистера Гоуэна. Народ потихоньку принялся расходиться: кто-то неожиданно вспомнил, что давно пора доить корову, кто-то – что не полил цветы, и у всех возникло впечатление, что пока звучит этот неостановимый голос, ничего важного не случится.

Когда Нед Гоуэн завершил свое предварительное выступление защиты, настал вечер; толстый судья, прозванный мной Джеффом, сообщил, что суд продолжится завтра утром.

После краткого совещания между Недом Гоуэном, Джеффом и стражем Джоном Макри, ведшимся тихими голосами, меня отконвоировали в гостиницу два рослых горожанина. Оглянувшись, я обнаружила, что Гейлис уводят в другую сторону; она держалась очень прямо, шла намеренно медленно и гордо не смотрела на своих конвоиров.

В гостинице меня отвели в темную комнату в задней части здания и наконец освободили от пут. Принесли свечу. Вскоре пришел Нед Гоуэн, который принес бутылку эля и тарелку с хлебом и мясом.

– Дорогая, я могу оставаться с вами всего несколько минут, да и их я еле сумел получить, так что выслушайте меня прямо сейчас.

Маленький адвокат склонился ко мне. В неровном мерцании свечи он казался особенно загадочным; тем не менее глаза блестели, и я не заметила в нем никакого утомления или озабоченности, кроме слегка сбитого парика.

– Мистер Гоуэн, как я рада вас видеть, – искренне проговорила я.

– Да, да, дорогая, – ответил он, – но нынче не время для любезностей.

И вежливо и как бы между делом погладил мою руку.

– Мне удалось уговорить их выделить ваше дело в отдельное производство, не рассматривать его одновременно с делом миссис Дункан. Нам это может быть на руку. Как я полагаю, в первоначальные планы не входил ваш арест; вас схватили лишь потому, что вы оказались рядом с ней… с миссис Дункан. Несмотря на это, – скороговоркой продолжил он, – вы находитесь в опасности, не могу это скрывать. Сейчас деревенские жители настроены не в вашу пользу. Что вообще стало причиной, по которой вы вообще взяли в руки этого младенца? – спросил он с жаром, необычным для него.

Я было собралась ответить, но Нед нетерпеливо махнул рукой.

– Что ж делать, теперь уже все равно. Мы должны попытаться упирать на то, что вы англичанка и поэтому ничего не знали: говорим именно о неведении, а не о том, что вы чужестранка. Тянем столько, сколько получится. Время работает на нас. Самые ужасные подобные суды вершат в обстановке истерии, когда значение доказательств приносят в жертву жажде крови.

Жажда крови. Исчерпывающее определение эмоции, которую я наблюдала на лицах тех, кто глазел на меня на площади. Время от времени я видела лица, отражавшие сочувствие и сомнение, но редкий человек может противопоставить себя толпе, а в Крэйнсмуире имелся очевидный дефицит подобных характеров, лучше сказать, полное их отсутствие. Впрочем, нет, поправилась я. Есть один: тщедушный маленький законник из Эдинбурга, крепкий, как старый башмак, на который он был так похож.

– Чем дольше мы сможем тянуть, – объяснял мистер Гоуэн, – тем меньше вероятность непродуманных действий. Итак, – в заключение сказал он, опустив руки на колени, – ваше дело – молчать. Завтра буду говорить я, и, с божьей помощью, мы одержим победу.

– Довольно логично, – изобразив слабую улыбку, согласилась я.

Из-за двери в парадные покои гостиницы раздались громкие голоса; я покосилась на дверь, и мистер Гоуэн, заметивший мой взгляд, кивнул.

– Да, я совсем скоро покину вас, но я договорился, что вы проведете ночь здесь.

Он критически осмотрел комнату, в которой мы находились. Маленькая кладовка, которую использовали для хранения ненужного гостиничного хлама и запасов, была холодная и мрачная, но тем не менее это было куда лучше, чем в яме для воров.

Дверь отворилась, в проеме появился силуэт хозяина гостиницы, всматривавшегося в темноту поверх тусклого пламени свечи. Мистер Гоуэн поднялся, но я схватила его за рукав. Мне было необходимо узнать одну вещь.

– Мистер Гоуэн, вас ко мне прислал Колум?

Он чуть замешкался, но ответил: как профессионал он был безукоризненно честен.

– Нет, – просто сказал он, и по его морщинистому лицу скользнула тень смущения. – Я явился… по собственной воле.

Он водрузил на голову шляпу и пропал среди огней и суеты гостиницы, пожелав мне на прощание доброй ночи.

Оказалось, в кладовке мне кое-что оставили: небольшой кувшин вина и краюха хлеба (в этот раз чистая) были на большой бочке, а рядом прямо на земле лежало сложенное старое одеяло.

Я завернулась в одеяло и присела на один из бочонков поменьше, чтобы поесть; в процессе поглощения своего скудного ужина я занималась размышлениями.

Итак, Колум защитника не отправлял. Вместе с тем известно ли ему, что мистер Гоуэн намерен прибыть на суд? Возможно, Колум запретил всем обитателям замка спускаться в деревню: в ходе охоты на ведьм могли схватить любого. Я кожей чувствовала волны истерического страха, затопившие деревню, почти слышала, как они бьются о стены моего ветхого убежища.

От раздумий меня отвлек шум, раздавшийся из пивной, расположенной неподалеку. Возможно, там находится стражник обреченного на смерть и кто-то еще. Но на пороге смерти следует быть признательным даже за один дополнительный час жизни. Я завернулась в одеяло с головой, чтобы не слышать голоса из гостиницы, и из последних сил попыталась испытывать только признательность.

Вскоре после рассвета, после мучительной бессонной ночи меня вывели из моей каморки обратно на площадь, где еще целый час пришлось ждать судей.

Худой и толстый, отведавшие сытный завтрак, взялись за дело без промедления. Джефф обратился к Джону Макри, как и раньше, стоявшему за обвиняемыми:

– Мы пришли к выводу, что не можем определить вину лишь на основании свидетельских показаний.

Толпа взревела от гнева: у нее имелись собственные способы определения вины. Впрочем, Матт мигом призвал протестующих к порядку: пронзил собравшихся таким взглядом, что на кричавших молодых батраков в первых рядах он подействовал как ведро холодной воды на лающих собак. После этого Матт повернул свое тощее лицо к стражу и приказал:

– Прошу отвести обвиняемых к берегу озера.

На этот раз обрадованный гул толпы навел меня на самые грустные мысли. Джон Макри взял меня одной рукой, Гейлис – другой и повел нас к берегу. При этом обнаружилось множество желающих ему помочь. Какой-то придурок словно безумный выстукивал на барабане дробь. Меня злобно хватали за подол, щипали и пинали. Затем, сопровождаемый барабанным боем, раздался хор; слова я не могла разобрать за бесчисленными криками, которые мне тем более не хотелось разбирать.

Наша процессия пересекла луг и оказалась у озера, возле нависших в воды дощатых сходней. Нас довели до их края; туда же пришли и судьи, один на одном конце помоста, другой – на втором. Толпе, ожидавшей на берегу, Джефф скомандовал:

– Несите веревки!

После обсуждения и кивков друг на друга кто-то наконец притащил клубок тонкой бечевки. Макри взял его и с опаской пошел ко мне. Впрочем, посмотрев на судей, он стал куда уверенней.

– Мадам, прошу вас снять башмаки, – скомандовал он.

– Какого чер… то есть зачем? – поинтересовалась я и скрестила на груди руки.

Не готовый к отпору, он растерянно замигал, однако раньше него ответил низенький судья:

– Это подготовительная процедура для суда водой. Большой палец правой руки привязывают пеньковой бечевой к большому пальцу левой ноги женщины, подозреваемой в колдовстве. Таким же образом большой палец левой руки привязывают к большому пальцу правой ноги. После чего…

После этих слов он выразительно глянул на озеро.

В прибрежной грязи, закатав штанины выше колен и подвязав их веревками, наготове стояли два рыбака. Один, мерзко ухмыльнувшись, поднял с земли маленький камешек и пустил по стальной поверхности озера блинчик. Камень один раз подпрыгнул и утонул.

– Оказавшись в воде, – монотонно говорил низкорослый судья, – виновная в колдовстве поплывет, поскольку чистая вода отторгнет нечистое существо. Невинная же женщина утонет.

– То есть у меня есть два варианта: или меня осудят как ведьму, или оправдают, но утопят? – возмущенно промолвила я. – Нет уж, спасибо!

Я изо всех сил схватилась руками за локти, пытаясь унять дрожь, которая, похоже, становилась моим постоянным спутником.

Маленький судья от гнева стал похож на сердитую жабу.

– Нельзя проявлять неуважение к суду, женщина. Ты имеешь дерзость отказываться от предусмотренного по закону испытания?

– Смею ли я отказываться от того, чтобы меня утопили? Ясное дело, конечно, отказываюсь!

Лишь в тот момент я увидела, как Гейлис словно безумная машет головой, взметая вихрь светлых волос. Судья повернулся к Макри:

– Совлеките с нее одежды и проведите бичевание.

Толпа издала единый вздох, потрясший меня не меньше, чем слова судьи. Это был ужас? О нет, предвкушение радости. После чего мне стало понятно, что такое настоящая ненависть. Не толпы – моя.

Меня даже не стали вести обратно на площадь. Я из последних сил сопротивлялась (все равно я уже была обречена, терять было нечего, но чьи-то руки грубо тащили меня, хватали за платье.

– Руки убери, грязный болван! – завопила я и ударила какого-то мужика в самое нежное место.

Мужик со стоном согнулся пополам и вскоре пропал в бурной мешанине кричащих, плюющихся отвратительных харь. Меня, крепко ухватив, пинали, толкали, волокли непонятно куда, не обращая внимания на тех, кто в давке упал на землю, прокладывали мной путь через густую толпу.

Меня ударили в живот, дыхание перехватило. К тому времени от корсажа и блузы остались одни лохмотья, так что с меня без труда сдернули остальные тряпки. Мне никогда не была свойственна особая застенчивость, но, когда я предстала полуголая перед глумящейся толпой, когда чьи-то влажные руки хватали меня за обнаженную грудь, я ощутила такую ненависть и такое унижение, каких не могла себе прежде даже и представить.

Джон Макри стянул мои руки впереди веревкой, захлестнув петлю за запястья и оставив свободный конец в несколько футов. В процессе работы он казался смущенным и пристыженным, не смел поднять на меня взгляда, и было очевидно, что ждать от него помощи и снисхождения не стоит: его так же, как и меня, подавила толпа.

Рядом оказалась Гейлис, с которой, разумеется, обходились подобным образом. Я увидела взлетевшие от ветра светлые волосы. Конец веревки перебросили через большой сук и подтянули – так мои руки оказались воздеты над головой. Я в ярости скрипела зубами: это оказался единственный способ борьбы со страхом. Толпа выжидательно застыла, но время от времени из нее доносились возбужденные крики.

– Давай же, Джон! – наконец завопил кто-то. – Всыпь ей!

Джон Макри, щепетильно относившийся к театральному аспекту своей деятельности, поднял плеть к поясу и осмотрел толпу. Затем подошел ко мне и бережно повернул лицом к стволу дерева, так что моя щека оказалась почти прижата к шершавой коре. Отошел на несколько шагов назад, размахнулся – и опустил плеть.

Потрясение стало сильнее боли. Однако после пары взмахов плети я поняла, что страж, как мог, пытался меня пощадить. Тем не менее несколько ударов оказались так сильны, что плеть сорвала кожу (места таких ударов горели).

Я изо всех сил зажмурилась и прижалась щекой к дереву, стараясь таким образом отстраниться от событий, оказаться где-то в другом месте… Но внезапно услышала то, что моментально вернуло меня к происходящему.

– Клэр!

Слабины веревки, овивавшей мои руки, хватило на то, чтобы я повернулась лицом к толпе. Мой внезапный порыв стал причиной того, что страж ударил плетью в воздухе, споткнулся и врезался головой в сук. Толпа отреагировала на происшествие градом брани и насмешек над Макри.

Мне на глаза свалилась прядь и прилипла к мокрому от пота и слез лицу. Я замотала головой и в конце концов боковым зрением сквозь волосы увидела подтверждение услышанному.

Джейми безжалостно раскидывал людей, прокладывая путь через густую толпу, пользуясь всеми преимуществами своего роста и мышечной силы.

Я почувствовала себя как генерал Маколиф в Бастони при виде Третьей армии Паттона[4]. Хотя Гейлис, мне и самому Джейми грозила ужасная опасность, при виде него я испытала такое счастье, какое до того в жизни не переживала.

– Это ведьмин муж! Это ее муж! Мерзкий Фрэзер! Преступник!

Так кричали в толпе наряду с другими оскорблениями и бранью, сыпавшимися на наши с Гейлис головы.

– Хватайте и его! На костер их! На костер их всех!

Несколько утихшая из-за казуса со стражем коллективная истерия вновь разгорелась.

Подручные Макри бросились к Джейми, чтобы остановить его, и ему пришлось замереть на месте. Подручные повисли на нем, удерживая руки, но Джейми все-таки пытался добраться одной рукой до пояса. Вероятно, испугавшись, что он хочет достать нож, один из напавших с силой пнул его в живот.

Джейми чуть согнулся, а распрямившись, врезал атакующему локтем в нос. Временно высвободив одну руку и не пренебрегая тем, что вторую удерживал еще один соперник, он залез в спорран, затем поднял руку и что-то кинул; однако перед его броском я услышала:

– Клэр! Замри, не двигайся!

Можно подумать, я могу легко двигаться, потрясенно успела подумать я. Прямо к моему лицу летело что-то темное, и я почти уже инстинктивно отшатнулась, но успела вовремя остановиться. Предмет стукнулся о мою голову – и мне на плечи упали черные бусины четок, ровно обвив шею, как болас[5]. Впрочем, не очень ровно, так как четки зацепились за правое ухо. От сильного удара на глаза выступили слезы, я помотала головой – и четки легли как следует, а распятие оказалось между грудями.

Лица зрителей в первом ряду выказали испуг и удивление. Эти люди резко замолчали, их молчание подействовало на остальных, и возбужденные крики утихли. В тишине раздался голос Джейми; в его обычно даже в гневе ровном голосе не осталось никакого спокойствия:

– Разрежьте веревку!

Помощники стража куда-то пропали; Джейми стал приближаться к месту экзекуции; толпа моментально расступилась, а Макри глядел на него, раскрыв рот.

– Я приказал разрезать веревку! Ну!

Страж, впечатленный неумолимо шедшим к нему апокалиптическим видением, представлявшим собой смерть с волосами как огонь, вышел из ступора, зашевелился и торопливо вынул кинжал. Веревка, дернувшись, упала наземь, мои руки обвисли, как палки, из обожгло болью, я зашаталась и рухнула бы, если бы такая родная крепкая рука не подхватила меня под локоть и не помогла устоять. Я вжала лицо в грудь Джейми: теперь я ничего не боялась.

Вероятно, на какое-то непродолжительное время я лишилась чувств или мне это показалось из-за исполнившей меня радости от освобождения. Когда я пришла в себя, Джейми держал меня, обняв за талию, а его плед оказался на моих плечах, скрывая от любопытных взглядов зевак. Вокруг, как и раньше, слышались голоса, но в них уже не было ни буйства, ни звериной жажды крови.

Через голоса пробился Матт – а может, Джефф? – и вопросил:

– Кто вы такой? Как вы дерзнули помешать ходу судебного расследования?

Я скорее ощутила, чем увидела, как толпа сделала шаг вперед.

Джейми был большой и мощный, у него имелось оружие, однако он был один. Я еще крепче прижалась к нему, он сильно обнял меня правой рукой, а левую протянул к бедру. Из ножен с пугающим звуком наполовину высунулось серебристо-голубое лезвие, и те, кто стол в первых рядах, застыли.

Впрочем, судьи оказались куда крепче. Выглянув из укрытия, я обнаружила, что Джефф таращился на Джейми, а Матт скорее обескуражен, чем возмущен.

– Вы осмелились противостоять суду Божьему? – гневно возопил коротышка судья.

Джейми вытащил саблю из ножен и воткнул в землю, да так, что рукоять завибрировала от мощи удара.

– Я встал на защиту этой женщины и на защиту правды, – сказал Джейми. – Если кто-то из присутствующих выступает против них обоих, пусть ответит мне, а затем и Богу.

Судья похлопал глазами, как будто не мог поверить в реальность такого поступка, и вновь пошел в атаку:

– Вы не имеете права мешать работе суда, сэр! Я настаиваю, чтобы вы сейчас же оставили обвиняемую. А ваше поведение суд рассмотрит незамедлительно.

Джейми, спокойный словно утес, воззрился на судей. Мне был слышен сильный стук его сердца, но руки его твердо, как каменные, лежали одна на рукояти сабли, вторая – на поясном кинжале.

– Сэр, у алтаря церкви Божьей я поклялся всегда защищать эту женщину. А коли вы уверяете, что ваша власть превыше власти Господа Всемогущего, то вынужден сообщить, что не согласен с этим мнением.

Наступившее следом молчание разорвал чей-то тихий смешок, в нескольких местах подхваченный в толпе. Симпатия зрителей все еще не склонилась к нашей стороне, но сила, влекшая нас к погибели, уже оказалась сломлена.

Джейми ухватил меня за плечо и повернул кругом. Стоять лицом к людям было невероятно тяжело, но я понимала, что так следует поступить. Вскинув голову как можно выше, я увидела не лица, а то, что находилось далеко за людьми, – лодчонку на самой середине озера. И я смотрела на нее, пока глаза мои не стали слезиться.

Придерживая укутывавший меня плед, Джейми, открыл взорам присутствующих мои плечи и шею. Ухватил темные четки и подвигал их туда-сюда.

– Говорят, янтарь обжигает кожу ведьмы, верно? – спросил он судей. – Полагаю, еще больше ведьме вредит крест Господень. Однако гляньте сюда.

Он поднял пальцем четки и распятие. Моя кожа оставалась абсолютно белой, без каких-либо следов, не считая грязи, в которой я перепачкалась в яме для воров. Толпа охнула и неразборчиво зашумела.

Храбрость, непоколебимое самообладание и врожденная способность к эффектным жестам. Не зря Колум Маккензи опасался честолюбивых амбиций Джейми. Кроме того, его, конечно, тревожили опасения, что я могу раскрыть происхождение Хэмиша; с таких позиций то, как он поступил по отношению ко мне, вполне можно было понять. Понять, но не простить.

Настрой толпы то и дело менялся. Казалось, жажда крови, обуревавшая ее до того, пропала, однако она могла в любой момент вновь нахлынуть сильнее прежнего, и погрести нас. Матт и Джефф обменивались растерянными взглядами: они явно не понимали, что делать в новых, нежданных обстоятельствах.

Гейлис Дункан использовала общую растерянность в своих целях. Не могу сказать, зачем ей это было нужно, на что она надеялась, но она гордо откинула свои серебристые волосы за плечи и бесстрашно кинулась головой в омут.

– Эта женщина не ведьма, – прямо заявила она. – А вот я – ведьма.

Эскапада Джейми после ее выходки моментально потускнела и забылась. Крики судей, вопросы, восклицания – все утонуло в диком реве толпы.

Понять, что именно она думала и чувствовала, было невозможно, как и прежде. Высокое чело было ясно, большие зеленые глаза сверкали каким-то весельем. Гейлис, перемазанная грязью, в своем рваном платье, гордо распрямилась и смотрела на своих обвинителей сверху вниз. Как только стало чуть тише, она негромко начала свою речь – не повышая голоса, но вынудив всех прислушиваться:

– Я, Гейлис Дункан, признаю, что я ведьма и возлюбленная Сатаны…

Терпеливо дождавшись, когда утихнет новый шквал криков, она продолжила:

– Признаю, что, наущаемая своим повелителем, умертвила своего супруга Артура Дункана посредством колдовства.

Сказав это, она покосилась на меня и, увидев мой взгляд, чуть улыбнулась. Затем посмотрела на женщину в желтой шали, но милосерднее не стала.

– Преследуя преступные цели, я исполнила заклинание над младенцем-оборотнем, и тот умер, а похищенное человеческое дитя осталось эльфам.

Она чуть обернулась и протянула ко мне руку.

– Неведение Клэр Фрэзер я использовала в своих целях. Однако эта женщина не соучаствовала в моих действиях и не понимала их, она не слуга господину и повелителю моему.

Толпа вновь заголосила; зрители напирали, чтобы лучше видеть, и теснились. Гейлис простерла к ним ладони.

– Стойте же!

Звонкий оклик просвистел в воздухе, словно удар хлыста, и подействовал похожим образом. Она воздела лицо к небу и, будто что-то заслышав, замерла.

– Внимайте! – сказала она. – Внимайте ветру его явления. Берегись, народ Крэйнсмуира! Летит повелитель мой на крыльях ветра!

Она опустила голову, будто в трансе, уставившись в пространство застывшими большими зелеными глазами, и радостно закричала – высоким голосом, так громко, что казалось, человек так не может.

Действительно усиливался ветер. Я видела, как над дальним берегом озера собираются грозовые облака. Люди беспокойно оглядывались; некоторые сочли за лучшее переместиться из первых рядов в глубь толпы.

Гейлис принялась вращаться на месте; ее волосы летели на ветру, одну руку она изящно подняла на манер танцоров вокруг майского шеста. Замерев, я лишь смотрела на нее.

Она продолжала вращаться, лицо спряталось за волосами. Однако крутанувшись в очередной раз, она, резко мотнув головой, откинула светлую копну, и ее лицо оказалось обращено ко мне. Выражение одержимости на миг пропало, губы прошептали одно-единственное слово. И тут же Гейлис опять повернулась к толпе и издала все тот же нечеловеческий вопль.

Она сказала: «Бегите!»

Вдруг Гейлис остановила свое вращение, с безумным триумфом вцепилась в остатки корсажа и дернула его так, что толпа смогла увидеть ту тайну, что я узнала, сидя в холодной грязной яме. Ту тайну, что Артур Дункан постиг за час до гибели, и что стала причиной его гибели. Лохмотья разошлись и открыли круглый живот женщины, не менее шести месяцев носящей во чреве дитя.

Я по-прежнему стояла как столб и глазела. Но Джейми не тратил время. Он пронзительно свистнул и, подхватив одной рукой меня, другой – саблю, бросился бежать, пробивая толпу локтями, коленями и рукоятью путь к озеру.

Увлеченные событиями под деревом зрители не сразу поняли, что происходит. Но когда некоторые опомнившиеся закричали и попробовали нас схватить, на берегу послышался топот копыт по твердой сухой глине.

Донас не стал любить людей больше и стремился это продемонстрировать. Первого же человека, который попробовал схватить его за уздечку, он укусил так, что хозяин, сделавший это, с воплем и брызгами крови отпрыгнул прочь. Жеребец встал на дыбы, громко заржал и забил в воздухе копытами, после чего отдельные смельчаки, собиравшиеся его задержать, отчего-то потеряли последнее желание испытать судьбу.

Джейми забросил меня через седло на манер мешка с мукой и в прыжке взмахнул на спину Донаса. Из стороны в сторону махая саблей, чтобы продолжить себе путь, он направил коня прямо в людское скопление. Собравшиеся испуганно убегали от конских зубов и копыт, а также от взмахов стали, а мы все быстрее оставляли за собой озеро, деревню и Леох. Я не могла восстановить дыхание, но пробовала что-то крикнуть Джейми, заговорить с ним.

В этот раз меня потрясла вовсе не беременность Гейлис. До глубины души меня поразило нечто совсем иное. Когда Гейлис, раскинув белые руки, крутилась вокруг себя, я заметила то, что наверняка увидела она в момент, когда с меня сорвали одежду – небольшую отметину на плече, точно такую же как у меня. В этом времени она определенно служила знаком чародейства и волшебства. Маленькое, незаметное пятно – прививка от оспы.

На мое распухшее лицо и израненные веревкой запястья с небес лились потоки дождя. Я зачерпнула ладонью из ручья и медленными глотками выпила воды, с восхищением чувствуя, как холодная влага смягчает пересохшую глотку.

Джейми ненадолго куда-то пропал, затем вернулся, неся полную горсть темно-зеленых круглых листьев; сам он что-то жевал. Потом выплюнул зеленый комок на ладонь, сунул в рот следующую порцию листьев и повернул меня спиной к себе. Осторожно приклеил жвачку из листьев на мою спину – и гореть сразу стало меньше.

– Что это? – спросила я, всеми силами пытаясь держать себя в руках (я по-прежнему дрожала и плакала, но неостановимый ручей слез стал пресекаться).

– Водяной кресс, – глухо объяснил Джейми (он все еще жевал листья). – Не одна ты знаешь толк в исцелении травами, англичаночка.

– А какой у него вкус? – сквозь слезы вновь поинтересовалась я.

– Довольно мерзкий, – коротко проговорил он, приспособив к моей спине еще одну порцию пережеванных листьев и прикрывая меня пледом. – Они не… – начал он и запнулся: – Я имею в виду, рубцы неглубокие, на тебе, полагаю, не останется отметин.

Говорил он с деланой грубостью, но трогал меня так нежно, что я вновь разразилась рыданиями.

– Прости, – запричитала я, уткнувшись носом в край пледа, – я не понимаю, что это со мной. Понятия не имею, почему я все время плачу.

Джейми пожал плечами.

– Мне кажется, до сегодняшнего дня вряд ли кто-то нарочно стремился сделать тебе больно, англичаночка, – проговорил он. – И такое обстоятельство потрясло тебя так же, как боль, может, и сильнее.

Он помолчал и поправил на мне плед.

– Со мной было почти то же самое, – просто сообщил он. – Сначала меня тошнило, затем я рыдал, когда мне промывали раны, а следом меня стало колотить.

Он вытер мое лицо пледом и взялся за подбородок.

– А когда дрожь унялась, англичаночка, – тихо сказал он, – я вознес Господу хвалу за боль, поскольку она значила, что я жив. Когда ты приблизишься к этому состоянию, дорогая, скажи мне, поскольку нам с тобой надобно кое о чем потолковать.

Он поднялся и пошел к ручью, чтобы выстирать окровавленный платок.

– Какая причина вынудила тебя вернуться? – спросила я, когда он опять оказался возле меня.

Слезы высохли, но я все еще тряслась и плотно куталась в плед.

– Да это Алек Макмагон, – с улыбкой ответил он. – Я просил его приглядывать за тобой во время моей отлучки. Когда вас с миссис Дункан схватили жители деревни, Алек отправился на поиски меня – скакал всю ночь и весь следующий день. А затем и я сам несся словно демон, лишь бы не опоздать. Господи, до чего же славный конь!

Он с восхищением посмотрел на отливавшего медью мокрого Донаса, привязанного к стволу у самого спуска к ручью.

– Хорошо бы его отсюда отвести, – задумчиво протянул Джейми. – Едва ли за нами бросятся в погоню, однако Крэйнсмуир все-таки довольно близко. Можешь идти?

С некоторой натугой я отправилась вслед за ним по крутому склону; из-под пяток сыпались мелкие камни, за юбку цеплялись колючки папоротника и ежевики. Ближе к вершине мы зашли в ольховую рощу; деревья росли настолько близко, что нижние ветви, соединившись, образовывали густую зеленую крышу, под которой раскинулась поляна папоротника. Джейми придержал ветки, освободив для меня узкий проход, а затем бережно расправил примятые листья. Отступив на несколько шагов, он критически осмотрел убежище и довольно кивнул.

– Хорошо. Тут тебя никто не сможет отыскать. – Он было ушел, но немедленно вернулся. – Попробуй поспать, если сумеешь, и не тревожься, что я долго не возвращаюсь. Нам нечего есть, а просить пишу у крестьян я не хочу, чтобы не привлекать внимание. Придется отправиться на охоту. Натяни тартан на голову и гляди, чтобы юбка была прикрыта: белое издалека заметно.

Пища представлялась мне чем-то совершенно не важным, я думала, что голод никогда меня теперь не посетит. Но сон – совсем другое. Спина и руки все еще ныли, саднила недавно содранная веревками кожа на запястьях, болело, казалось, вообще все тело, но после пережитых страха, боли и утомления я почти моментально погрузилась в сон среди резкого запаха папоротников, вившегося надо мной словно фимиам.

Я проснулась, потому что кто-то ухватил меня за ногу. Испугавшись, я села и ткнулась макушкой в упругие ветви над головой. На меня обрушился дождь из листьев и тонких веточек, и я глупо замахала руками, стряхивая с головы мусор. Исцарапанная, всклокоченная и взволнованная, я покинула свое укрытие и увидела, что Джейми сидит на корточках вблизи и насмешливо следит за происходящим. Солнце катилось к закату, освещало лишь верхнюю часть обрыва, а ущелье, по дну которого протекал ручей, уже накрыла тень. От небольшого костра, разведенного среди камней у ручья, вился аромат жареного мяса: на импровизированных вертелах из прутиков, очищенных от коры, жарились два кролика.

У склона Джейми подал мне руку. Я гордо отказалась от помощи и спустилась сама, споткнувшись только один раз, когда наступила на длинный конец пледа. Отвращение к еде пропало, и я нетерпеливо накинулась на мясо.

– Поужинав, поднимемся в лес, англичаночка, – сообщил Джейми, отламывая кроличью ножку. – Находиться у ручья ночью не стоит, из-за плеска не слышны шаги того, кто подбирается.

Во время еды мы перемолвились всего парой слов. Обоих терзали мысли о случившемся, переживания утреннего кошмара. У меня же имелась еще одна причина для сильной тоски. Я не просто потеряла возможность выяснить что-то о том, как и почему я оказалась в этом месте, но и утратила единственного друга. Мотивы поступков Гейлис то и дело ставили меня в тупик, но невозможно было не понять, что прошедшим утром она спасла мне жизнь. Знавшая, что обречена на смерть, Гейлис сделала все, что могла, чтобы мы получили возможность скрыться… Костер, почти незаметный при свете дня, в сумерках становился все заметнее. Я глядела на языки пламени, на жарившееся мясо и коричневые кости кроликов. Из сломанной косточки в костер упала капля крови и, пошипев, испарилась. Кусок встал у меня в горле колом. Я быстро бросила несъеденное мясо и отвернулась: меня вырвало.

Сохраняя молчание, мы оставили ручей и отыскали на опушке леса подходящий уголок. Нас окружали пологие холмы, и Джейми специально отыскал такую высокую точку, чтобы видеть дорогу из деревни. В сумерках все вокруг вдруг ненадолго запылало блеском драгоценностей: переливавшиеся как изумруд долины, прекрасный туманный аметист вересковых зарослей, горящий рубин рябины, росшей на вершине холма. Ягоды рябины – верное средство против колдовства. Силуэт замка Леох у подножия Бен Адена все еще был виден, но в сгущавшемся сумраке становится все более размытым.

В укрытии Джейми зажег костер и сел у огня. Дождь перешел в изморось, на моих ресницах повисли мелкие капли, через которые пламя, на которое я смотрела, сияло радугой.

Обхватив руками колени, Джейми долго молчал, уставившись в костер. Наконец он обернулся ко мне.

– Я уже говорил тебе, что не буду расспрашивать тебя о том, чего ты не захочешь поведать. Я и нынче не спрашиваю, однако мне обязательно следует знать – для нашей общей безопасности. – Он помолчал и продолжил: – Клэр, если ты не была со мной честна раньше, то скажи это теперь, потому что мне нужно это знать. Клэр, ты ведьма?

Я вытаращила глаза.

– Ведьма? Ты… ты, что, серьезно спрашиваешь?

Сперва я решила, что он шутит. Но нет, он не шутил. С силой схватив меня за плечи, он внимательно глядел мне в глаза, как будто надеясь таким образом заставить меня сказать.

– Я обязан спросить, Клэр! И ты обязана мне ответить!

– А если да? – выговорила я пересохшим ртом. – Если бы ты считал меня ведьмой? Стал бы ты за меня сражаться?

– Я отправился бы следом за тобой на костер! – яростно сказал он. – А если бы понадобилось, то и в ад. Но во имя Господа Иисуса милосердного, поведай правду!

Для меня это оказалось слишком. Я вырвалась из объятий Джейми и кинулась через поляну к ближайшим деревьям на опушке леса (почему-то у меня не было сил находиться на открытом месте). Врезалась в дерево, обняла ствол, вцепилась пальцами в кору, прижалась к ней щекой и залилась истерическим хохотом.

По другую сторону ствола возникло бледное лицо Джейми, выражавшее крайнее потрясение. С запозданием поняв, что мое поведение производит впечатление по меньшей мере безумия, я с огромным трудом остановилась и, задыхаясь, глянула на Джейми.

– Да, – сказала я, все еще сдерживая конвульсии рвущегося смеха. – Да, я колдунья. Ведьма, так меня, скорее всего, и следует воспринимать. Я не болела черной оспой, но могу находиться в комнате, где лежит множество умирающих от нее, и не заболею. Могу ухаживать за такими больными, дышать одним воздухом с ними, дотрагиваться до них и не заражусь. У меня не будет ни холеры, ни столбняка, ни дифтерита. Ты наверняка сочтешь это волшебством, потому что ничего не знаешь о прививках и объяснить это сможешь только так. То, что мне известно…

На этом месте я сделала два шага назад и помолчала, чтобы унять волнение.

– Я знаю о Джонатане Рэндолле, потому что мне о нем рассказали. Я знаю, когда он родился и когда умрет. Мне известно, чем он занимался и чем еще будет заниматься. Я знаю о Сандрингеме, потому что… мне рассказывал Фрэнк. Он знал и о Рэндолле, потому что… он… о боже!

Я поняла, что еще чуть-чуть – и лишусь чувств, и чтобы не видеть пляску звезд над головой, закрыла глаза.

– А Колум… считает меня ведьмой, потому что я знаю, что Хэмиш не его сын. Мне известно, что у него не может быть детей, но он подумал, что я знаю, кто отец Хэмиша. Сначала считала, что это ты, но потом разобралась, что этого не может быть, и я…

Я тараторила все быстрее, чтобы звуком собственного голоса побороть головокружение, ну хотя бы попытаться это сделать.

– Я рассказывала о себе только и исключительно правду, – говорила я, неистово кивая, словно убеждая саму себя. – Только правду! У меня нет племени, нет истории, потому что и меня пока еще нет на свете. Знаешь, когда я родилась? – спросила я, подняв на него взгляд.

Я понимала, что волосы мои всклокочены, а взгляд безумен, но мне было плевать.

– Двадцатого октября в год тысяча девятьсот восемнадцатый от Рождества Христова. Слышишь? – закричала я, потому что Джейми стоял недвижим и смотрел на меня так, словно ничего не понимал. – Я сказала: тысяча девятьсот восемнадцатый! Больше чем через двести лет! Ты слышишь?

Джейми медленно кивнул.

– Я слышу, – тихо проговорил он.

– Да, ты слышишь! – все так же громко ответила я. – И считаешь меня полоумной, верно? Признайся, что думаешь именно так! Ты не можешь считать по-другому, только таким образом ты способен объяснить себе… Ты не можешь верить мне, не смеешь… О, Джейми…

Я чувствовала, что мое лицо искажено страданием. Я так долго скрывала истину, мне пришлось так долго жить с пониманием, что я не могу никому открыться, а сейчас я могу рассказать все Джейми, моему возлюбленному мужу, единственному человеку, которому я доверяла… и он мне не верит, не может поверить.

– В заколдованном месте были каменные столбы. Столбы Мерлина[6]. Я прошла через них. – Я, задыхаясь, всхлипывала и говорила все бессвязнее. – Давным-давно, а на самом деле двести лет. Как всегда в сказках… двести лет. Но в сказках люди обычно возвращаются, а я не могла.

Я закачалась, поэтому поискала опору, уселась на ближайший камень и склонила голову к рукам, опустив плечи. Настало продолжительное молчание, такое долгое, что лесные птицы осмелели и, тонко пересвистываясь, стали мелькать по опушке, охотясь на последними летними мошками.

Наконец я осмелилась поднять глаза. Может, Джейми взял да и ушел, огорошенный моим признанием? Но нет, он по-прежнему был рядом и все так же сидел, обхватив руками колени и задумчиво склонив голову.

В свете костра волоски на его руках сверкали, как медная проволока, но при этом они стояли дыбом, как шерсть на собаке. Он меня боялся.

– Джейми, – сказала я, и сердце мое чуть не разорвалось от тоски и одиночества. – О, Джейми…

Я вновь опустила голову в колени и сжалась, сконцентрировавшись на боли, что терзала меня внутри. Меня душили слезы.

Неожиданно мне на плечи легли руки Джейми и расправили меня так, чтобы перед глазами оказалось его лицо. Сквозь рыдания я увидела то выражение, что уже встречала на его лице во время битвы: напряжение ушло, сменившись спокойной уверенностью.

– Я тебе верю, – твердо произнес он. – Не очень понимаю пока, но верю. Клэр, я тебе верю! Послушай! Между нами – между тобой и мной – истина, и я всегда буду тебе верить.

Он осторожно меня потряс.

– Не важно, что это значит. Но ты мне рассказала. Пока этого довольно. Успокойся, mo duinne. Положи голову сюда и отдохни. Остальное поведаешь после. И я тебе поверю.

Я продолжала плакать, поскольку никак не могла осознать сказанное. Дергалась, вырывалась, но он обнял меня и крепко прижал к груди, накрыв при этом голову мою краем пледа, вновь и вновь твердил: «Я тебе верю».

Наконец, я изнемогла настолько, что успокоилась, посмотрела на него и заметила:

– Но ты не можешь мне поверить.

Он улыбался. У него подрагивали губы, но он улыбался.

– Не надо мне говорить, англичаночка, чего я не могу.

Он помедлил и с интересом спросил:

– Сколько же тебе лет? Раньше я как-то не думал у тебя это выяснить.

Вопрос был настолько диким, что мне понадобилось время на раздумья.

– Двадцать семь… или двадцать восемь.

Ответ Джейми, похоже, несколько смутил. По представлениям его времени, женщина двадцати восьми лет считалась скорее средних лет.

– А, – сказал он и глубоко вздохнул. – Я-то думал, что ты моя ровесница… или моложе.

На некоторое время он замер, а затем, слабо усмехнувшись, склонился ко мне.

– С днем рождения, англичаночка.

Я очень удивилась.

– Что? – довольно глупо переспросила я.

– Я говорю, что поздравляю тебя с днем рождения. Сегодня двадцатое октября.

– Да? Я счет дням потеряла…

Я опять задрожала от холода, переживаний и потери сил, употребленных на мою зажигательную речь. Джейми привлек меня к своей груди и стал легкими движениями крупных ладоней, убаюкивая, гладить меня по голове. Я вновь зарыдала, но теперь это были слезы облегчения. В той душевной сумятице, в какой я находилась, мне, как я считала логично, думалось, что раз Джейми, узнав мой истинный возраст, все еще меня желает, значит, все будет хорошо. Он поднял меня и, осторожно придерживая за плечо, отнес к костру, к седлу, лежавшему на земле. Все еще держа меня на руках, он сел и прислонился к седлу. И выдержав длинную паузу сказал:

– Ну ладно. Теперь рассказывай.

И я рассказала. Рассказала ему обо всем, с паузами и остановками, но довольно складно. Еле живая от утомления, я тем не менее была довольна… как кролик, который сумел обмануть лисицу и пусть не навсегда, но все-таки на какое-то время спрятаться под бревном. Не особенно надежное убежище, но своего рода передышка. Поведала я и о Фрэнке.

– Фрэнк, – тихонько произнес он. – Получается, он не умер.

– Он еще не родился. – Я ощутила вздымавшуюся истерику, но сумела ее подавить. – И я тоже.

Джейми, ни говоря ни слова, погладил и похлопал меня по спине, потом пробормотал что-то невнятное по-гэльски, но неожиданно сказал:

– Когда я увез тебя от Рэндолла из Форт-Уильяма, ты пыталась вернуться. К каменным столбам. И… к Фрэнку. Поэтому ты тогда убежала из рощи.

– Да, – ответила я.

– А я тебя побил за это, – виновато сказал он.

– Но ты же не знал. И я не могла тебе объяснить.

Я и правда стала задремывать.

– Конечно, не могла, – согласился он, еще плотнее укутывая меня пледом. – Поспи, mo duinne. Никто тебя не потревожит. Я с тобой.

Я ткнулась носом в теплую впадину его ключицы, и мой усталый разум утонул в забытьи. Я вытащила себя из дремы только для того, чтобы узнать:

– Ты мне и правда веришь, Джейми?

Он вздохнул и печально улыбнулся:

– Да, я тебе верю, англичаночка. Но, ей-богу, куда проще было бы, если бы ты оказалась ведьмой.

Спала я как покойник, однако пробуждение встретило меня дикой головной болью и напряжением во всех мышцах. В спорране Джейми имелся мешочек с несколькими горстями овсянки, и он заставил меня проглотить смесь крупы с холодной водой как лекарство. Она застряла у меня в горле, но в конце концов мне удалось ее в себя втолкнуть.

Джейми был приветлив и нежен, но молчалив. После завтрака он споро свернул наш маленький бивуак и оседлал Донаса.

Поскольку после случившегося я пребывала в совершенном отупении, я даже не поинтересовалась, куда мы едем. Взобралась на спину коня позади Джейми, удовлетворенно ткнулась лицом в широкую спину и под размеренный стук копыт вошла в дрему без мыслей и слов.

Мы спустились с холма вблизи Лох-Мэдох и вместо холодной утренней измороси погрузились в серое марево тумана. Из камышей разрозненными стаями взлетали утки и кружились над болотом, своими криками призывая взлететь тех, кто еще не проснулся. Хорошо организованные гуси пролетали над нами стройным клином, издавая одинокие тоскливые крики.

Серый туман рассеялся только к следующему полудню; бледное солнце осветило луга, поросшие пожелтевшим дроком и ракитой. В нескольких милях от озера мы свернули на узкую дорогу, ведшую на северо-запад. Наш путь вновь лежал вверх, к небольшим пологим холмам и к скалистым горам за ними. Мы почти никого не встречали, впрочем, издали заслышав стук копыт, обычно на всякий случай прятались в придорожных кустах.

Лиственные деревья и кустарники сменил сосновый бор; я с удовольствием дышала резким смолистым воздухом, несмотря на вечерний морозец. На ночлег мы встали, отойдя от дороги к маленькой поляне. Расстелили одеяло в усыпанной сосновыми иглами неглубокой яме, накрылись пледом и вторым одеялом, крепко прижались друг к другу, чтобы согреться, и заснули.

Когда было совсем темно, он разбудил меня и овладел мной, ласково, медленно и нежно, в полном молчании. Сквозь сеть из черных веток я посмотрела на звезды и опять уснула, чувствуя рядом уютное тепло его тяжелого тела.

С утра Джейми казался бодрее или, точнее, спокойнее, точно он наконец сделал какой-то нелегкий выбор. В полусне я выбралась вслед за ним на дорогу, сметая с себя сосновые иголки и мелких пауков. За утро дорога превратилась в еле заметную тропинку, сквозь заросли овсяницы кое-где огибавшую особенно острые камни.

Я почти не замечала окружающий мир, в полусне радуясь исключительно тому, что все сильнее пригревает солнце, но внезапно перед моими глазами появилось знакомое нагромождение камней, и я вышла из ступора. Я поняла, где мы находимся. И зачем.

– Джейми!

Он обернулся на крик.

– Ты что, не знала?

– Что мы едем именно сюда? Конечно нет!

Мне стало дурно. Крэг-на-Дун находился от нас на расстоянии не более мили, сквозь остатки утреннего тумана мне был хорошо виден хребет.

Я с трудом проглотила слюну. Я пыталась попасть сюда почти полгода. Но сейчас, когда я тут оказалась, хотелось нестись из этого места на все четыре стороны. Каменные столбы на вершине холма от подножия были не видны, но мне казалось, что они насылают на меня еле уловимый ужас.

Донас не смог идти по тропе к вершине почти сразу. Мы спешились, привязали его к низкой сосне, а сами отправились вверх пешком.

Когда мы достигли гранитного уступа, я почти задохнулась и обливалась потом, Джейми же не выказывал ни малейшей усталости, только чуть покраснел лицом и шеей. Наверху, выше сосен, было тихо, слышались лишь песни ветра среди камней. Над уступом сновали ласточки: то быстро взмывали в вышину вслед за мошками, то падали вниз, как пикирующие бомбардировщики, расставив узкие крылья.

Взяв меня за руку, Джейми помог подняться на последнюю ступень перед площадкой у расколотого столба. Он привлек меня к себе и посмотрел так, словно желал запечатлеть в памяти.

– Зачем… – прерывисто начала я, однако он не дал мне договорить.

– Это же то самое место? – резко проговорил он.

– Да. – Я словно завороженная посмотрела на круг столбов. – Судя по всему.

Джейми ввел меня в круг. Держа за руку, подвел к расколотому столбу.

– Этот? – спросил он.

– Да. – Я сделала шаг назад. – Осторожнее! Не подходи к нему слишком близко!

Он смотрел то на меня, то на камень, выражая крайнее недоверие. Вероятно, он был прав. Неожиданно и я засомневалась в собственной истории.

– Я… я же ничего точно про это не знаю. Может… оно… закрылось после меня. Или действует только в определенное время. Это случилось незадолго до майского праздника костров Белтайна.

Джейми через плечо посмотрел на плоский диск солнца, зависший в небе, полуприкрытый тонким облаком.

– А сейчас скоро Самайн, – заметил он. – День Всех Святых. Подходит или как? – Он невольно вздрогнул, несмотря на шутливый тон. – Когда ты проходила… что ты тогда сделала?

Я попыталась вспомнить. Руки так замерзли, что я сунула их под мышки.

– Я обошла столбы, искала надписи. Совершенно неудачно, никаких надписей не нашла. Потом приблизилась к расколотому камню и услышала жужжание, словно там летали пчелы…

И сейчас я его услышала, это жужжание, словно пчелиное.

Я отпрыгнула прочь, словно от змеи.

– Оно еще там! – в совершенном ужасе крикнула я и схватилась за Джейми, но он сурово отстранил меня и, побледнев, вновь повернулся лицом к камню.

– А что было дальше?

В моих ушах стонал ветер, но Джейми говорил громче его порывов.

– Я дотронулась до камня рукой.

– Сделай это.

Он толкнул меня (я не пошевелилась), схватил мою руку и прижал ладонь к пятнистой поверхности.

Разверзся хаос и втянул меня внутрь.

Потом солнце внезапно остановило свой безумный бег под моими веками, стих дикий визг, и я услышала лишь назойливо повторявшиеся звуки – голос Джейми, звавший меня по имени.

От слабости я не могла сесть и открыть глаза, но сумела чуть пошевелить рукой, чтобы дать ему понять, что я жива.

– Все хорошо, – сказала я.

– Правда? Боже мой, Клэр! – Он крепко прижал меня к груди и не отпускал. – Клэр, я думал, что ты умерла, ей-богу. Ты… ты стала куда-то пропадать. Лицо выразило какой-то ужасный испуг. И я… я оттащил тебя от камня. Остановил тебя. Я не должен был так делать, прости, дорогая.

Глаза мои открылись настолько, что мне было видно его лицо надо мной – потрясенное и испуганное.

– Ничего страшного.

Говорить мне было еще трудно, я чувствовала себя подавленной и растерянной, но сознание прояснялось.

Я попробовала улыбнуться, но губы свело судорогой.

– По крайней мере… мы знаем… что оно действует.

– О боже, конечно, действует.

Джейми посмотрел на камень со страхом, перемешанным с отвращением.

Он смочил платок в лужице дождевой воды, набравшейся в ямке на камне, вытер мне лицо, продолжая приговаривать свои извинения и клятвы. В конце концов, мне полегчало, и я смогла сесть.

– То есть в глубине души ты мне не верил? – Еще до конца не придя в себя, я тем не менее чувствовала себя отомщенной. – Видишь, это правда.

– Да, правда.

Джейми опустился на землю подле меня и какое-то время смотрел на камень.

Я прикрыла лицо мокрым платком – меня все еще мутило. Джейми неожиданно вскочил, сделал несколько быстрых шагов к камню и стукнул по нему ладонью. Ничего не произошло, и вскоре он понуро пришел обратно.

– Может, оно действует только на женщин, – робко предположила я. – В легендах всегда рассказывают о женщинах. А может, это я такая.

– Так или иначе, я не такой, – сказал он. – Но лучше проверить.

– Осторожнее, Джейми! – крикнула я.

И крикнула совершенно напрасно: он приблизился к камню, еще раз хлопнул по нему ладонью, прислонился, вошел в расщелину, вышел из нее, затем проделал то же в другую сторону – тяжелый неподвижный камень оставался камнем, только и всего. Я же трепетала лишь при мысли о том, чтобы оказаться рядом с этим порталом.

Тем не менее я понимала: в этот раз я начала свое путешествие в царство хаоса с мыслью о Фрэнке. Я точно знала, что его чувствую. В далекой пустоте возник еле уловимый размером с булавочную головку свет – и там был Фрэнк. Я знала это. Но я знала и то, что рядом со мной светится еще одна точка – мокрое от пота, несмотря на холод, лицо, смотрящее на камень.

Джейми подошел, взял обе мои руки, по очереди поднес их к своим губам и церемонно поцеловал.

– Моя леди, – тихо промолвил он. – Моя… Клэр. Ждать бессмысленно. Я должен расстаться с тобой сейчас.

Я лишилась дара речи, но, как обычно, по моему лицу легко можно было прочитать все, о чем я думаю.

– Клэр, – настаивал Джейми, – там, с другой стороны этого… этой штуки – твое время. Там твой дом, твоя земля. Все, к чему ты привыкла. И… Фрэнк.

– Да, – подтвердила я, – там Фрэнк.

Джейми взял меня за плечи, поставил на ноги и почти умоляюще сказал:

– На этой стороне тебя ничто не ждет, дорогая! Ничего здесь, кроме горя и опасности. Иди!

Он повернул меня к камню и чуть подтолкнул. Но я вновь повернулась к нему и схватила его за руки.

– Разве меня и вправду на этой стороне ничто не ждет, Джейми?

Я твердо посмотрела прямо ему в глаза.

Он осторожно высвободил руки и молча отступил на несколько шагов; и вдруг Джейми показался мне картиной из прошлого на фоне холмов, покрытых дымкой: жизнь на его лице была лишь игрой теней, изображением, сделанным плоскими слоями краски – этакое напоминание художника о давно забытых землях и угасших страстях.

Но затем я вновь посмотрела в его полные боли и муки глаза, и Джейми стал возлюбленным, мужем – человеком стал из плоти и крови.

Видимо, мое лицо отчетливо выражало страдание, так как Джейми, сделав паузу, повернулся к востоку и показал на какой-то объект ниже по склону.

– Видишь вон, за дубравой? Примерно на полдороге?

Я разглядела и дубраву, и то, на что он показывал, – полуразрушенный заброшенный крестьянский дом.

– Я спущусь туда и останусь там до вечера, чтобы убедиться… уверюсь, что ты в безопасности.

Он окинул меня взглядом, но не пытался дотронуться – и вдруг зажмурился, будто не в силах видеть это дальше.

– Прощай, – произнес Джейми и, повернувшись, пошел вниз.

Словно в ступоре я молча смотрела вслед, однако неожиданно вспомнила, что обязательно должна ему кое-что сказать. Я позвала его. Джейми остановился и недолго постоял, пытаясь овладеть собой. Когда он наконец обернулся, лицо его было бледно, неподвижно, с бескровными губами.

– Да?

– Есть одна вещь… То есть я должна кое-что тебе рассказать перед… уходом.

На миг он закрыл глаза, мне даже почудилось, что потерял равновесие, но вероятно, это был всего лишь ветер, трепавший складки плаща.

– Не стоит, – умоляюще сказал он. – Не стоит. Иди, дорогая. Не жди. Иди.

Он было отправился дальше, но я схватила его за рукав.

– Джейми, выслушай! Ты должен!

Он растерянно покачал головой и поднял руку, словно пытался меня оттолкнуть.

– Клэр… нет. Я не могу.

От ветра на его глазах выступили слезы.

– Это насчет восстания, – заторопилась я, дергая его руку. – Джейми, послушай. Принц Чарли, его армия… Колум прав! Слышишь, Джейми? Прав Колум, а не Дугал!

– Что? О чем ты, дорогая?

Я смогла привлечь его внимание. Он вытер лицо рукавом, и его взгляд прояснился и посерьезнел. У меня в ушах выл ветер.

– Принц Чарли. Восстание вскоре начнется, Дугал прав, но оно не добьется успеха. Сперва армия будет наступать, но завершится все это разгромом и поражением. Это случится в Куллодене[7], вот где. А кланы…

Перед моими глазами возникла виденная мною картина: по полю повсюду лежат серые камни, и на каждом лишь имя клана – одно на всех погибших в бою, похороненных там. Я вдохнула и, чтобы придать себе сил, взяла Джейми за руку. Рука была холодная, словно у покойника. Я вздрогнула и закрыла глаза – следовало сконцентрироваться на том, что еще не было сказано.

– Все кланы Хайленда, которые последуют за Чарли, будут уничтожены. При Куллодене погибнут сотни и сотни человек. За уцелевшими откроют охоту, их будут убивать. Кланы будут истреблены и не возродятся ни в ваше время, ни в мое.

Я открыла глаза и обнаружила, что он уставился на меня совершенно бесстрастным взглядом.

– Джейми, прошу, не ввязывайся! – молила я. – Если можешь, удержи своих людей, но во имя спасения души… Джейми, если ты…

Я замолчала; я хотела сказать «Если ты любишь меня», но не могла – ведь я собиралась навеки его оставить и раз до этого мгновения не заводила речь о любви, то сейчас и подавно не имела на это права.

– Не уезжай во Францию, – продолжала я. – Езжай в Америку, в Испанию, в Италию. Но во имя тех, кто любит тебя, не вступай на поле Куллодена.

Он продолжал смотреть на меня. Слышал ли он мои слова?

– Джейми! Ты слышал меня? Ты понял?

Помедлив, он кивнул и сказал так тихо, что я еле расслышала его слова сквозь ветер.

– Да. Да, я слышал. – Он отнял руку. – Иди с богом, mo duinne.

Он спустился с уступа и отправился вниз по склону, упираясь ногами в кочки и для устойчивости хватаясь за ветки. Джейми не оглядывался. Я смотрела вслед, пока он не пропал в дубовой роще. Он шел тихо, как раненый, которому известно, что двигаться нужно, но который понимает, что через пальцы, зажимающие рану, все равно потихоньку вытекает жизнь.

У меня тряслись колени. Я медленно опустилась на гранитную плиту и, скрестив ноги, стала следить за охотившимися ласточками. Под ногами была крыша дома, где теперь оказалось мое прошлое, а за спиной возвышалось мое будущее.

Весь день я просидела не двигаясь. Я старалась прогнать эмоции и мыслить здраво. Убеждая меня вернуться в мое время, Джейми руководствовался рассудком. Дом, безопасность, Фрэнк, мелкий бытовой комфорт, которого мне зачастую так не хватало, – горячая ванна, водопровод… это не говоря о таких существенных предметах, как медицинское обслуживание и приятные поездки.

И тем не менее, соглашаясь с неудобствами и откровенными опасностями жизни в этом времени, я была вынуждена признать, что многое мне нравилось. Да, путешествия довольно некомфортны, напомнила я себе, это верно, зато нет бетонированных шоссе на много миль, избороздивших всю страну, и громких вонючих автомобилей – довольно опасного изобретения. Жизнь гораздо проще, люди тоже. Они не сказать чтобы менее разумные, но все-таки более прямые и искренние… кроме отдельных досадных исключений вроде Колума бан Кэмпбелла Маккензи.

В связи с работой дяди Лэма я оказывалась в самых разнообразных местах, причем кое-какие из них не могли похвастать даже такими удобствами, как здесь. Мне было просто приспособиться к простой жизни, и я не особенно страдала из-за отсутствия «цивилизации», хотя так же легко привыкала к ее достижениям вроде электроплиты или горячего душа… Я опять глянула на камень и, вздрогнув под порывом ледяного ветра, обхватила себя руками.

В общем, доводы разума мне не особенно помогли. Тогда я попыталась задействовать чувства и стала решать проблему, вспоминая подробности своих замужеств – сперва с Фрэнком, затем с Джейми. Единственное, чего я смогла добиться, это совершенное расстройство чувств: по щекам полились горькие слезы и оставили за собой ледяные дорожки.

Ну ладно, если не разум и не чувства, то, может быть, долг? Я дала у алтаря Фрэнку обет, причем от чистого сердца. Джейми я дала такой же обет, однако поспешила его нарушить. Так которому из них я сейчас изменю? Я продолжала сидеть на камне, тем временем солнце опускалось все ниже к земле, и ласточки укрылись в гнездах.

Когда среди сосновых ветвей замерцали вечерние звезды, я окончательно решила, что в сложившемся положении бессмысленно рассчитывать на благоразумие. Придется положиться на что-то еще, но на что? Я встала лицом к расколотому камню и сделала шаг к нему, потом еще один и еще. Постояла, развернулась и сделала шаг в другую сторону. Шаг, еще шаг и еще… и когда, из последних сил хватаясь за траву и оступаясь на каменных осыпях, я поняла, что выбрала, то находилась уже на полпути к дому за дубовой рощей.

Когда я добралась до места, то не могла вдохнуть от страха перед тем, что не найду Джейми, но быстро заметила стреноженного Донаса, неподалеку переступавшего с ноги на ногу. Конь поднял голову и недовольно на меня посмотрел. Я неслышно подошла и открыла дверь.

Джейми оказался в передней комнате; спал на узкой дубовой скамье. Он, как всегда, лежал на спине, сложив на животе руки и приоткрыв рот. Последний дневной свет, падавший из окна, очертил его лицо будто металлическую маску: на загорелой коже сверкали серебристые дорожки высохших слез, а на подбородке отливала тусклой медью отросшая щетина.

Я встала рядом и стала на него смотреть, охваченная невероятной нежностью. Как могла осторожно я прилегла рядом на скамью и прижалась к нему. Джейми повернулся ко мне во сне, как обычно, уложил мою голову себе на грудь и прижал щеку к моим волосам. В полусне он потянулся и убрал прядь моих волос от своего носа; затем я ощутила неожиданный сильный толчок (он проснулся и понял, что я рядом) – и мы оба, потеряв равновесие, скатились на пол, причем Джейми упал прямо на меня.

Не оставалось ни малейшего сомнения, что он состоит из плоти – и довольно тяжелой. Я пнула его коленом в живот и закричала:

– Слезь! Мне нечем дышать!

Однако он лишь усугубил дело, впившись в меня исступленным поцелуем. Пришлось временно смириться с нехваткой кислорода, чтобы отдаться более важному предмету.

Мы долго молча держали друг друга в объятиях. Наконец он тихо спросил:

– Почему?

Я поцеловала его в мокрую и соленую щеку. Его сердце стучало рядом с моим, и я желала лишь одного: лежать так всегда – не двигаться, не заниматься любовью, только дышать с ним одним воздухом.

– Иначе не могла, – ответила я и несколько нервозно засмеялась. – Ты себе не представляешь, как все было близко. Горячие ванны почти победили.

А потом я немножко поплакала и подрожала, потому что сделала выбор совсем недавно и счастье от объятий мешалось с ужасной тоской по другому человеку, тому, кого я никогда больше не увижу.

Джейми крепко обнимал меня, придавив своей тяжестью и словно храня, спасая от звенящей силы каменного круга. Слезы наконец были выплаканы, и я изнуренно лежала на его груди. Спустилась ночь, но он не отпускал меня и что-то тихо приговаривал, будто я была ребенком, который боится темноты. Мы прижимались друг к другу и не вставали даже для того, чтобы развести огонь или поджечь свечу.

Наконец Джейми все же встал и отнес меня к скамейке, затем уселся на нее и принялся качать меня на коленях. В так и не закрытую дверь мы видели, как зажигаются в небе над долиной звезды.

– Знаешь, – в полудреме спросила я, – что, чтобы свет звезд долетел до нас, нужны тысячи и тысячи лет? Некоторые из них, вероятно, уже погасли, но мы об этом не узнаем, так как все еще видим их свет.

– Правда? – ответил он, поглаживая меня по спине. – Я ничего об этом не знал.

Наверное, я уснула, положив голову ему на плечо, но когда он укладывал меня на пол в гнездо из одеял, ненадолго проснулась. Джейми лег рядом и опять привлек меня к себе.

– Положи сюда голову, дорогая, – прошептал он. – Завтра я отвезу тебя домой.

Мы встали до рассвета и с восходом солнца уже спускались с холма, стремясь побыстрее оставить Крэг-на-Дун.

– Куда мы едем, Джейми? – спросила я, радуясь возможности смотреть в будущее вместе с ним, несмотря на то что потеряла последнюю возможность вернуться к тому, кто меня любил – или продолжает любить?

Джейми придержал поводья, остановил коня и оглянулся через плечо. Опасный круг каменных столбов с этой точки было не разглядеть, но каменистый склон высился за нами неприступной крепостью, выставившей скалистые выступы и кусты дрока.

– Я желал бы сразиться с ним за тебя, – внезапно промолвил Джейми, обернувшись ко мне.

Он смотрел на меня серьезным взглядом своих голубых глаз. Я растроганно ему улыбнулась.

– Это была не твоя битва, а моя. Но ты, во всяком случае, выиграл сражение.

Я протянула руку, и он ее пожал.

– Да, но это не то, о чем я говорю. Если бы я сражался с ним как мужчина с мужчиной и победил, тебе бы не пришлось раскаиваться. – Он помолчал. – И если когда-нибудь…

– Нет больше никаких «если», – уверенно сказала я. – Вчера я все их обдумала, и вот я здесь.

– Слава богу, – улыбаясь, проговорил он. – Да поможет тебе Господь. – И добавил: – Но я никогда не пойму почему.

Я схватила его руками за пояс и не отпускала до тех пор, пока Донас не сошел с последнего крутого склона.

– Да потому, – сказала я, – что я не могу жить без тебя, Джейми Фрэзер, и хватит об этом. Скажи, наконец, куда ты меня везешь?

Джейми повернулся в седле и оглядел склон, лежавший за нашими спинами.

– Вчера на этом холме я не прекращал молитв, – тихо произнес он. – Но молился я не о том, чтобы ты осталась, не думаю, что это верно. Я молился, чтобы мне дана была сила тебя отпустить.

Окидывая холм обращенным внутрь себя взглядом, он покачал головой.

– Я просил: «Боже, если прежде мне недоставало мужества, пошли мне его сейчас. Не дай мне пасть перед ней на колени и умолять остаться».

Он отвел взгляд и быстро мне улыбнулся.

– И это стало для меня нелегким испытанием, англичаночка.

Он повернул коня на восток. Стояло необыкновенно ясное утро, лучи восходящего солнца позолотили все кругом, загорелись тонкой полосой на уздечке, на выгнутой шее коня, образовали сверкающий ореол вокруг головы и плеч Джейми. Мой муж глубоко вздохнул и кивнул за болото, на отдаленный перевал между двумя скалистыми вершинами.

– Теперь я полагаю, что смогу сделать и другое очень сложное дело.

Он слегка пришпорил коня и щелкнул языком.

– Мы отправляемся домой, англичаночка. В Лаллиброх.

Часть пятая. Лаллиброх

Глава 26. Возвращение лэрда

Вначале мы так радовались тому, что вновь оказались рядом друг с другом, да еще далеко от Леоха, что почти не говорили. Донас легко нес нас по болотистой равнине, я сидела у него на спине, обняв Джейми за талию, и испытывала счастье от того, что ощущаю щекой ход его мышц, разогретых солнцем. Не важно, какие невзгоды ожидают нас в будущем (я понимала, что их будет достаточно), но мы были вместе. И это все, что нам было нужно.

Когда же счастливый покой сменился стремлением к общению, мы вновь начали беседы. Сначала о месте, которое миновали. Затем Джейми с определенной опаской завел речь обо мне и о том, откуда я пришла. Он изумлялся моим рассказам о другой жизни. Особенно его восхищали описания автомобилей, танков, самолетов; он требовал от меня повторять их вновь и вновь. Заключив негласный уговор, мы избегали вспоминать Фрэнка.

Мы проделали довольно большой путь, когда разговор свернул к насущным темам: Колум, замок, герцог, охота на оленей.

– Он добрый малый, – сообщил Джейми.

В этом месте дорога шла в гору, поэтому он спешился и вел коня под уздцы; и беседовать так оказалось проще.

– Я согласна, – сказала я. – Однако…

– Да, нынче опасно слишком доверять первому впечатлению, которое человек на тебя производит, – продолжил Джейми. – Но мы с ним спелись. Сидели по вечерам у огонька в охотничьем домике и болтали обо всем подряд. Он куда умнее, чем кажется, прекрасно осведомлен о том, как на других действует его голосок, и использует это, чтобы выдать себя за дурня; тем не менее он постоянно держит ум наготове и действует скрытно.

– М-м-м, что-то в этом роде я и предполагала. Ты ему рассказал?

– Кое-что, – пожал плечом Джейми. – Ну, как меня зовут, он, разумеется, знал еще со времени того визита в замок.

Я засмеялась, вспомнив, что Джейми рассказывал об обстоятельствах упомянутого визита.

– А ты ему не напомнил о прошлом?

Джейми хмыкнул; осенний ветер разметал концы его волос вокруг лица.

– Не без того. Как-то раз он осведомился, не страдаю ли и сейчас желудком. Я состроил серьезную мину и сообщил, что в основном нет, но, похоже, скоро ожидается приступ. Он расхохотался и выразил надежду, что мой недуг не доставляет неудобств моей красавице жене.

Я рассмеялась. В тот момент не имело никакого значения, что может сделать герцог, а чего не может. Впрочем, нельзя было исключать, что однажды нам понадобится его помощь.

– Я раскрыл ему немного, – продолжил Джейми. – Что меня облыжно объявили вне закона и у меня почти что нет возможности оправдаться. Он, похоже, выразил сочувствие, но я поостерегся говорить ему все, добавил лишь, что за мою голову назначена награда. Я не успел принять решение, можно ли вполне доверять ему, как в лагерь прискакал Алек с таким видом, словно за ним несется сам дьявол… ну, и мы с Муртой сразу отбыли.

– Кстати, где Мурта? – спохватилась я. – Он добрался до Леоха вместе с тобой?

Я искренне надеялась, что этот маленький человечек не навлек на себя гнев Колума или обитателей Крэйнсмуира.

– Они отправились одновременно, но куда его коню до Донаса! Добрый ты конь, Донас, золото, а не лошадь!

Джейми потрепал гнедого по лоснящейся шее, конь потряс гривой. Джейми посмотрел на меня и усмехнулся.

– А за Мурту не тревожься. Эта веселая пташка сама о себе позаботится.

– Это Мурта-то веселая пташка? – изумилась я. – По-моему, я ни разу не видала, чтобы он улыбнулся. А ты видал?

– Да. Раза два.

– А сколько лет ты его знаешь?

– Двадцать три года. Он же мой крестный.

– Верно. Кое-что становится яснее. Вряд ли он обо мне особенно тревожился.

Джейми похлопал меня по ноге.

– Разумеется, он тревожился о тебе. Ты ему нравишься.

– Поверю на слово.

Я глубоко вздохнула и, коли мы стали обсуждать последние события, решилась на вопрос, ответ на который меня очень занимал:

– Джейми, как думаешь, они и вправду сожгут Гейлис Дункан?

Он немного посерьезнел и кивнул.

– Полагаю, да. Но уже после того, как она родит. Тебя беспокоит именно это?

– В числе разных прочих обстоятельств. Посмотри-ка.

Я безуспешно попробовала закатать пышный рукав, поэтому приспустила с плеча ворот и показала Джейми след от прививки.

– Боже милосердный, – медленно сказал он после того, как я подробно объяснила, что это значит. – Так вот почему… то есть она тоже из твоего времени?

Я растерянно пожала плечами.

– Не знаю. Все, что я могу утверждать, что она родилась после тысяча девятьсот двадцатого года, когда такие прививки стали делать всем.

Я оглянулась; скалистые горы, за которыми мы оставили Леох, скрылись под низкими тучами.

– Вряд ли нам теперь предоставится возможность это выяснить.

Джейми направил Донаса с дороги к берегу небольшого ручейка, туда, где росли сосны. Обхватил меня за талию и снял с седла.

– Не грусти о ней, – уверенно сказал он, не отпуская рук. – Она дурная женщина и если не ведьма, то, в любом случае, убийца. Она же убила своего мужа, верно?

– Да, – сказала я и вспомнила застывший взгляд Артура Дункана; меня передернуло.

– Не понимаю я, зачем она это сделала, – сокрушенно покачал головой Джейми. – У него были и деньги, и положение в обществе. Думаю, он ее даже не бил.

Я уставилась на него в притворном испуге.

– Вот кого ты считаешь хорошим мужем!

– Ну… да, – насупился он. – Так чего ей еще было надобно?

– Чего еще?

Потрясенно застыв, я вытаращилась на него, затем свалилась на траву и засмеялась.

– Что тут веселого? Она же совершила убийство.

– Я просто подумала, что если хороший муж, как ты считаешь, тот, у кого есть деньги и положение и кто не бьет жену, то кто же тогда ты?

– А я в жизни не утверждал, англичаночка, будто я хороший муж. И ты этого не утверждала. Ты величала меня садистом и другими словами, которые я не стану повторять из соображений приличия. Но не хорошим мужем.

– Ты хороший. И мне не надо будет травить тебя цианидом.

– Цианидом? – заинтересованно спросил. – А что это?

– Яд, который убил Артура Дункана. Мгновенно действующий очень сильный яд. В мое время хорошо известный, но в ваше – редкий.

Я невольно облизнула рот.

– Я лишь тронула его губы своими, когда пыталась вдохнуть в него воздух, и этого хватило, чтобы у меня онемело лицо. Этот яд убивает почти сразу, ты сам видел. Тогда я и поняла, что Гейлис его отравила. Наверное, она извлекла яд из вишневых косточек, несмотря на то что это чертовски сложно.

– Она объяснила тебе, почему она его убила?

Я вздохнула и потерла ногу. Башмаков я лишилась еще во время приключений у озера, подошвы не загрубели, как у Джейми, и в них постоянно внедрялись острые занозы.

– Это целое дело. В твоих седельных сумках не завалялась какая-нибудь еда? Достань, пожалуйста, а я все расскажу.

В долину Брох-Туарах мы попали на следующий день. Только мы спустились в нее с предгорья, как в отдалении я увидела одинокого всадника, ехавшего навстречу нам. Первый человек, которого я встретила после побега из Крэйнсмуира, оказался полным мужчиной цветущего вида в белоснежном широком галстуке, выглядывавшем из-под воротника серого саржевого кафтана; длинные полы почти полностью прикрывали панталоны.

Мы провели в пути почти неделю, спали под звездами, умывались водой из ручьев, ели кроликов и рыбу – трофеи Джейми, и те ягоды и съедобные корешки, которые я могла отыскать. В результате наша пища была обильнее, свежее и разнообразнее, чем в замке, хотя и сильно зависела от непредсказуемых обстоятельств.

Но если при нашей кочевой жизни проблема питания оказалась решена неплохо, то наш внешний вид оказался совсем не так хорош. При виде нас верховой джентльмен придержал коня, а затем хмуро отправился к нам неторопливой рысью – очевидно, чтобы выяснить, кто мы есть.

Джейми, который настаивал на том, что необходимо поберечь коня, и потому в основном передвигался на своих двоих, приобрел по-настоящему пугающий вид: штаны до колен усыпаны красноватой пылью, рубашка вся порвана о колючую ежевику, а на щеках и подбородке во все стороны торчит рыжая щетина.

В последние несколько месяцев у него здорово отросли волосы. Как правило, он заплетал их в косу или стягивал шнурком на затылке, однако сейчас они свободной волной лежали на плечах, и в лохматой густой шевелюре застряли куски листьев и обломки веток. Лицо приобрело цвет темной бронзы, башмаки растрескались, за пояс были заткнуты сабля и кинжал – как ни крути, дикий горец.

Впрочем, у меня вид тоже был не лучше. Мою наготу прятала от нескромных взоров пышная складчатая выходная рубашка Джейми; сохранилась и часть собственного платья, ноги были босы – бродяжка, одним словом. Из-за высокой влажности воздуха и отсутствия гребня или щетки мои волосы лежали, точнее стояли дыбом во все стороны. За время жизни в замке я тоже сильно обросла, и волосы теперь стегали по плечам, время от времени закрывая глаза, например, как сейчас, при ветре сзади.

Смахнув с лица непокорные кудри, я следила за осторожным приближением джентльмена в сером. При виде его Джейми остановил коня и стал ждать, пока джентльмен окажется достаточно близко для начала беседы.

– Это Джок Грэхем, – объяснил он мне. – Живет выше по дороге. В Мурх Нардаге.

Не доехав до нас несколько ярдов, мужчина остановился и стал нас подозрительно разглядывать. Заплывшие жиром глазки с опаской щурились на Джейми, но неожиданно широко раскрылись.

– Лаллиброх? – с недоверием спросил он.

Джейми отвесил вежливый поклон головой и с совершенно непонятной мне гордостью собственника положил руку на мое бедро и заявил:

– А это леди Лаллиброх.

Джок Грэхем разинул рот не меньше чем на два дюйма, однако затем он спохватился, подобрал челюсть и изобразил подчеркнутое уважение.

– Мое… почтение… леди, – запинаясь, промолвил он, запоздало приподнял шляпу и поклонился. – Вы направляетесь… э-э… домой, полагаю? – спросил он, старательно отводя глаза от моей голой до колена ноги, видневшейся через дыру в юбке и испачканной бузинным соком.

– Да. – Джейми бросил взгляд через плечо на прорезавшую холм долину, о которой он говорил, что это проход в Брох-Туарах. – Бывали ли вы там в последнее время, Джок?

Грэхем с трудом перевел взгляд с меня на Джейми.

– Что? О да. Да, я там бывал. Там все в порядке. Я уверен, что вам будут рады. Доброго пути, Фрэзер.

Торопливо пнув коня каблуками под ребра, он обогнал нас и поехал вверх по долине.

Мы смотрели ему вслед. Ярдов через сто Грэхем вдруг остановился, обернулся в седле, привстал на стременах и приложил ко рту руки на манер рупора. Ветром до нас донеслось тихое, но отчетливое:

– Добро пожаловать!

И вскоре он скрылся на холме.

Брох-Туарах означает «башня, обращенная на север». Если посмотреть сверху на скалу, давшую название небольшому имению, то та покажется нисколько не выше тех, мимо которых мы шли в предгорьях.

Мы двигались по неширокому каменистому ущелью и вели коня в поводу. Вскоре дорога стала удобнее: полого шла по полям мимо построенных то тут, то там крестьянских домов и наконец стала прихотливо вившейся дорожкой, приведшей нас прямо к дому.

Сам дом оказался больше, чем я воображала: красивое трехэтажное строение из белого камня, с окнами, окаймленными серым гранитом, с множеством труб на высокой черепичной крыше. Вокруг дома, будто цыплята вокруг наседки, были построены маленькие домики, покрашенные белой краской. На небольшом пригорке позади дома высилась старая башня футов шестидесяти высотой, считая с острой крышей наверху, похожей на шляпу волшебника. По верху башни виднелись три ряда узких стреловидных бойниц.

Только мы подъехали, как где-то во дворе поднялся ужасный переполох. Донас дернулся в сторону и заржал. Я, как не особенно опытная наездница, моментально выпала из седла и унизительно шмякнулась в пыль. Проведя моментальную оценку важности произошедших событий, Джейми ухватил за повод коня и представил мне шанс разобраться самостоятельно.

Когда я поднялась с земли, совсем рядом со мной оказалась стая собак, которые лаяли и рычали. От страха мне показалось, что на меня злобно скалится чуть ли ни десяток псов. Однако Джейми грозно закричал:

– Бран! Люк! Назад!

И собаки остановились в паре футов от меня. По-прежнему рыча, они стали бегать вокруг, хотя и менее уверенно. Джейми снова прикрикнул:

– А ну назад, язычники этакие!

После чего псы ретировались, причем самый крупный из них стал вопросительно повиливать хвостом – один раз, потом другой.

– Клэр, прими у меня коня. Донас их не подпустит, а псам нужен я. Двигайся медленно, они тебя не тронут.

Джейми говорил негромко, ровным голосом, стремясь успокоить и коня, и псов. Не ощущая в себе особой уверенности, я тихо-тихо подошла к Джейми. Как только повод попал мне в руки, Донас поднял голову и выпучил глаза, однако я совершенно не намеревалась мириться с его выходками, поэтому с силой потянула повод вниз и схватилась за недоуздок.

Толстые бархатистые губы поднялись, открыв зубы, но я дернула еще сильнее и посмотрела в огромный, отливающий золотом конский глаз.

– Попробуй, только попробуй! – пригрозила я. – Окажешься у псов на клыки, я и пальцем не шевельну, чтобы тебя спасти!

Между тем Джейми подходил к собакам, вытянув вперед сжатый кулак. Собак, как оказалось, был не десяток, а всего четыре: маленький рыжий терьер-крысолов, две пятнистые и лохматые пастушьи овчарки и огромное черное чудовище с рыжими подпалинами, подходящее на роль собаки Баскервилей.

Это очаровательное создание вытянуло шею, объемом больше, чем моя талия, и, истекая слюной, с опаской обнюхало протянутый кулак. Толстый, словно корабельный канат, хвост вилял туда-сюда все быстрее и быстрее. Наконец пес поднял громадную голову, залился радостным лаем и бросился на хозяина, уронив его прямо в дорожную пыль.

– «Но Одиссееву близость почувствовал он, шевельнулся, тронул хвостом и поджал в изъявлении радости уши»[8], – продекламировала я Донасу, но тот лишь презрительно фыркнул, выразив таким образом свое отношение и к Гомеру, и к невоспитанному выражению слишком бурных эмоций прямо на дороге.

Хохотавший Джейми трепал собак по загривкам и хватал их за уши, а они все одновременно пытались облизать ему лицо. Наконец ему удалось оттолкнуть их и подняться, с трудом пресекая излишне выразительные проявления собачьей радости.

– По крайней мере ясно, что хоть кто-то тут мне рад, – сообщил он с улыбкой, гладя огромного пса по голове. – Вот это Люк, – показал он на терьера, – а это Элфин и Марс, братья, очень хорошие собаки-пастухи. А это… – он вновь погладил крупную голову, – это Бран.

– Верю твоему слову, – сказала я и боязливо протянула псу руку, которую тот обнюхал. – А он чем занимается?

– Охотник на оленей, – сказал Джейми, почесал Брана за стоячим ухом и прочитал:

 

Вот как Фингал [9] выбирал собак:

Глаза – словно ягоды терна,

А уши – как листья,

Широкая грудь и стальные поджилки,

И длинное стройное тело.

 

– Эти качества у него есть, это правда, – проговорила я, разглядывая Брана. – И будь у него тело подлиннее, ты мог бы ездить на нем верхом.

– Так я и ездил, когда был ребенком, но, конечно, не на Бране, а на его дедушке Найрне.

В последний раз он потрепал Брана по спине, выпрямился и оглядел дом. После чего перехватил повод Донаса и потянул коня за собой.

– «Вслед за Эвмеем явился и сам Одиссей богоравный в образе хилого старца, который чуть шел, подпираясь посохом, с бедной котомкою, рубище в жалких лохмотьях», – процитировал он, откликаясь на мое обращение к «Одиссее». – А вот теперь, – заявил он, сурово и решительно поправив воротник, – думаю, наступило время отправиться к Пенелопе и ее женихам.

Мы подошли к широкой двустворчатой двери (псы не отставали от нас ни на шаг), и Джейми остановился на пороге.

– Нужно постучать? – слегка волнуясь, спросила я.

Джейми удивленно воззрился на меня.

– Это же мой дом, – проговорил он и толкнул дверь.

Он повел меня по дому, не обращая внимания на немногочисленных слуг, с удивлением смотревших на нас. Мы миновали переднюю, потом маленькую оружейную комнату и наконец оказались в гостиной. Ее украшал большой камин, облицованный полированным камнем; повсюду тускло сияли то серебро, то хрусталь, отражая дневные солнечные лучи. Сначала я решила, что гостиная пуста, но затем увидела возле камина чье-то движение.

Она оказалась куда ниже, чем я думала. Я почему-то считала, что сестра такого высокого брата должна быть никак не ниже меня, если не выше, но женщина возле камина была даже ниже пяти футов. Повернувшись к нам спиной, она тянулась за чем-то, стоявшим на верхней полке китайского шкафчика, и концы ее пояса протянулись почти до пола.

Увидев ее, Джейми застыл.

– Дженни, – сказал он.

Женщина обернулась и бросилась к нему, и я смогла разглядеть черные как вороново крыло брови и широко распахнутые голубые глаза на белом лице.

– Джейми!

Невысокая, она с такой силой врезалась в него, что едва не свалила с ног. Он схватил ее, и они на миг застыли, она – уткнув лицо ему в грудь, он – сцепив пальцы на ее затылке. Лицо Джейми выражало неверие в происходящее и вместе с тем такую безумную радость, что я показалась себе почти что незваной гостьей.

Потом Дженни еще сильнее прижалась к брату, приговаривая что-то по-гэльски, а выражение лица Джейми стало совсем иным: это было потрясение. Взяв ее руками за плечи, он отодвинул ее от себя и посмотрел сверху вниз.

В их чертах имелось много сходства: одинаковые слегка раскосые темно-голубые глаза, широкие скулы. Похожий тонкий, несколько длинноватый узкий нос. В отличие от Джейми сестра была брюнеткой: ее черные кудри были перехвачены на затылке зеленой лентой.

Дженни была красавица с тонкими чертами и белой, словно алебастр, кожей. Ее вид говорил, что она была беременна на позднем сроке.

У Джейми побелели губы.

– Дженни, – прошептал он, – о Дженни, душа моя.

В этот миг в дверях возник маленький мальчик, и Дженни отвлеклась на него, не заметив волнения брата. Она взяла ребенка за руку и с тихими словами одобрения привела в комнату. Малыш спрятался за юбку матери, сунул в рот палец и робко уставился на незнакомца.

Без всяких сомнений она была его матерью, однако лицом ребенок определенно пошел в отца, хоть и получил от нее черные кудри и широкие плечи.

– А это наш маленький Джейми, – гордо сказала Дженни, посмотрев на сына. – Это твой дядя Джейми, душа мое, тебя назвали в его честь.

– В мою честь? Ты назвала его в мою честь?

Джейми стал похож на кулачного бойца, пораженного ударом под дых.

Он отступал от матери и ребенка, пока не наткнулся на кресло и свалился в него, словно у него подкосились ноги. Упав же в кресло, он закрыл лицо руками.

Сестра смекнула, что творится что-то нехорошее, и бережно коснулась его плеча.

– Джейми? Что с тобой, голубчик? Ты заболел?

Он поднял глаза, и я увидела, что они полны слез.

– Ты намеренно так сделала, Дженни? Ты полагала, что я мало страдал из-за всего, что случилось, хотя оно и произошло в том числе из-за меня? Ты дала ублюдку Рэндолла мое имя, чтобы всю оставшуюся жизнь меня этим попрекать?

Лицо Дженни, и вообще-то бледное, потеряло всякие краски.

– Ублюдка Рэндолла? – тупо повторила она. – Ты говоришь о Джоне Рэндолле? Капитане красных мундиров?

– Да, капитане красных мундиров. Боже милостивый, о ком же еще? Неужто ты его не помнишь?

Джейми уже пришел в себя и изобразил голосом насмешку.

Вздев одну бровь, Дженни внимательно оглядела брата.

– Похоже, ты ополоумел, дружок? – поинтересовалась она. – Или, может, перебрал в дороге?

– Мне не следовало возвращаться, – сообщил он.

Встал и, неуклюже загребая ногами, попытался пройти мимо нее к двери. Однако попытка не удалась: на его пути возникла Дженни и крепко вцепилась в руку.

– Исправь меня, братец, коли я ошибаюсь, – медленно проговорила она, – но мне определенно показалось, что ты назвал меня шлюхой капитана Рэндолла. И вот мне любопытно, что за дурь у тебя в голове, от которой ты несешь подобное.

– Дурь, говоришь?

С горькой гримасой, перекосившей рот, Джейми повернулся к ней.

– Я много бы дал, чтобы так оно и было. Лучше бы я умер и тлел в могиле, чем видел, до чего докатилась моя сестра.

Он схватил ее за плечи, чуть потряс и внезапно закричал:

– Зачем, Дженни, зачем? Лишь то, что ты была обесчещена, должно было меня убить. Но это…

Он оставил ее и трагически показал на ее выпирающий живот – доказательство вины, хорошо различимое под легкой тканью.

Джейми круто обернулся, и остолбеневшая возле двери старуха, с увлечением слушавшая их беседу, придерживая ткнувшегося в ее юбки ребенка, испуганно попятилась.

– Мне не следовало возвращаться. Я ухожу.

– Ты так не сделаешь, Джеймс Фрэзер, – сурово заявила его Дженни. – Во всяком случае, не раньше, чем выслушаешь меня. Садись, я расскажу тебе о капитане Рэндолле, раз ты этого хочешь.

– Я не хочу ничего о нем слышать! Ничего не хочу знать!

Дженни сделала шаг к нему, но он бросился окну, смотревшему во двор. Она двинулась следом, приговаривая: «Джейми…» – но он лишь гневно отмахнулся:

– Нет! Не говори! Я этого не перенесу!

– Вот оно что!

Несколько секунд она смотрела на Джейми (схватившись за подоконник обеими руками и широко расставив ноги, он замер спиной к ней), затем закусила губу, очевидно, в размышлении, и моментальным рывком сунула руку ему под килт.

Джейми возмущенно заорал и застыл, как громом пораженный. Он попытался повернуться, но замер: Дженни наверняка усилила хватку.

– Такого все мужики опасаются, – злобно ухмыльнувшись, сказала она мне. – Но с некоторыми иначе не справиться. А теперь ты любезно меня выслушаешь, – обратилась она к брату, – не то я их покручу. Ну?

Красный как рак, он не двигался и лишь со свистом выпускал воздух сквозь сжатые зубы.

– Хорошо, выслушаю, – согласился он, – но потом сверну твою хорошенькую шею, Дженет! Отпусти.

Но едва она это сделала, как он накинулся на нее:

– Как ты посмела? Позоришь меня перед моей женой?

Вспышка гнева не оказала на сестру совершенно никакого воздействия. Дженни повернулась на каблуках и язвительно посмотрела на нас обоих.

– Славно; раз это твоя жена, значит, твои яйца знакомы ей лучше, чем мне. Я их не видела с той поры, как ты стал достаточно большим, чтобы мыться одному. Они, наверное, выросли?

Лицо Джейми отражало сложную гамму чувств – любезность, которой от него требовали, соперничала с очевидным желанием младшего брата дать сестре по шее. В результате воспитание взяло верх, и со всем возможным в сложившихся обстоятельствах достоинством он процедил:

– Убери руки от моих яиц. И, раз уж ты не уймешься, пока не заставишь всех тебя выслушать, расскажи о Рэндолле. Расскажи, почему не послушала меня и предпочла обесчестить себя и свою семью.

Дженни поставила руки в боки и выпрямилась во весь свой крошечный рост, изготовившись к бою. Она не так быстро, как брат, проявляла свой темперамент, но темперамент у нее имелся – сомневаться не приходилось.

– А, так я тебя не послушала, вот оно что! Вот что тебя не устраивает, Джейми! Ты все лучше других знаешь, все мы должны делать так, как ты приказываешь, в противном случае всех нас ожидает погибель.

Она сердито дернула плечами.

– Да если бы я тогда сделала, как ты говорил, тебя убили бы прямо во дворе, отца повесили или бросили в темницу за убийство Рэндолла, а имение бы отошло короне. Это если не поминать, что я, потерявшая дом и семью, вынуждена была бы побираться по дорогам.

И так не бледный Джейми от гнева стал совершенно пунцовым.

– Да, и вместо того, чтобы побираться, ты предпочла продаться! Да лучше бы я захлебнулся собственной кровью и видел отца и эти земли в аду, и тебе это отлично известно!

– Да уж известно! Известно, что ты, Джейми, дурень, и всегда им был! – не сдержалась Дженни.

– Отлично, прямо в твоем духе! Мало того, что ты опорочила свое, да и мое доброе имя, тебе еще обязательно надо устроить скандал и выставить перед всеми соседями свой позор напоказ.

– Не смей так говорить со мной, Джеймс Фрэзер, хоть ты мой брат! О чем ты говоришь, когда упоминаешь о моем позоре? Ты, совершенный дурень…

– О чем? Да о твоем брюхе, как у полоумной жабы!

И Джейми непристойным жестом изобразил ее живот.

Дженни на шаг отступила, размахнулась и дала брату пощечину со всей имевшейся у нее силы. От удара голова его откинулась назад, а на щеке отпечаталась белая пятерня. Он приложил к щеке ладонь и посмотрел на сестру. Глаза Дженни сверкали от гнева, грудь тяжело вздымалась. Через стиснутые зубы летели ругательства:

– Я жаба? А ты мерзкий трус! У тебя только и хватило храбрости оставить меня тут; я уж считала, что ты умер или брошен в темницу; много дней от тебя не было никаких вестей, ни словечка – и вдруг в один прекрасный день ты являешься пред мои очи, да еще с женой, скажи, пожалуйста, вваливаешься в мою гостиную, обзываешь меня жабой и шлюхой, и…

– Я не говорил, что ты шлюха, а надо было! Как ты смеешь…

Невзирая на различие в росте, брат и сестра сумели встать нос к носу и бранились свистящим шепотом, стремясь к тому, чтобы крики не были слышны во всем доме. Все эти стремления по большей части оставались напрасными: из кухни, прихожей, даже в окно заглядывали любопытствующие зрители. Явление домой лэрда Брох-Туараха, без сомнения, стало занимательнейшим представлением.

Подумав, что выяснять отношения они вполне могут в мое отсутствие, я тихо вышла из гостиной, кивнув в прихожей старухе, и сошла с крыльца. Посреди двора росло небольшое дерево, под которым была вкопана скамейка, где я и уселась, с интересом рассматривая все, что кругом.

Помимо дерева, во дворе имелся небольшой сад, обнесенный оградой, где цвели поздние розы. За садом – то, что Джейми называл голубятней, по крайней мере, я пришла к выводу, что это голубятня, увидев как в отверстие под крышей домика влетают и вылетают голуби самих разных обличий.

Мне было известно, что в хозяйстве есть гумно и силосный сарай – видимо, они стояли с другой стороны; там же должны были быть амбар для зерна, курятник, огород и заброшенная часовня. Из-за дома вился слабый осенний ветерок; сделав глубокий вздох, я почувствовала сильный аромат хмеля и дрожжей. Следовательно, там же варят пиво и эль.

Дорога, шедшая от калитки, вела через небольшой холм. На самой вершине холма на фоне заката темнели силуэты нескольких мужчин. Наверное, они встали, чтобы попрощаться; так оно и оказалось: к дому пошел лишь один, а остальные направились к группе строений, темневшей на некотором расстоянии.

Когда мужчина подошел ближе к калитке, я увидела, что он хром. Причина его хромоты стала понятна, только он вошел во двор: правой ноги ниже колена не было, ее заменял протез.

Несмотря на это, походка у мужчины была молодая. Он приблизился к дереву, и я увидела, что ему немногим за двадцать. Высокий, ростом почти с Джейми, но узкоплечий и чрезвычайно худой, прямо-таки тощий.

Перед тем как подойти, он помешкал и с любопытством поглядел на меня, тяжело опершись на изгородь. На его высокий лоб мягко спускались густые темные волосы, в глубоко посаженных карих глазах сияли терпение и доброта.

Пока я сидела на скамейке под деревом и ждала, голоса Джейми и его сестры становились все громче. Окна по причине тепла были открыты, и с моего поста под деревом прекрасно все было слышно, хотя я и не разбирала все сказанное.

– Злобная носатая сука! – раздался в вечерней тишине вопль Джейми.

– А ты не воспитан даже для того… – Конец ответа Дженни унес налетевший ветер.

Незнакомец кивнул головой на дом.

– Насколько я понимаю, вернулся Джейми.

В ответ я тоже кивнула, не зная, стоит ли представиться. Молодой человек улыбнулся и поклонился мне.

– Я Айен Муррей, муж Дженни. А вы, думаю… э…

– Англичанка, на которой женился Джейми, – договорила я вместо него. – Меня зовут Клэр. Вы знали? – спросила я, и он рассмеялся.

Честно сказать, я слегка растерялась. Муж Дженни?

– О да. Мы узнали от Джо Орра, а он – от лудильщика из Ардрэйга. В этих горах тайны разлетаются быстро. Вы с Джейми должны бы это знать, даже если женаты лишь месяц. Дженни уж сколько недель все думает, какая вы.

– Шлюха! – зарычал Джейми, но у мужа Дженни не шевельнулся ни единый мускул на лице; он по-прежнему смотрел на меня с доброжелательным интересом.

– Вы красивая молодая женщина, – проговорил он. – Вы любите Джейми?

– Ну… да. Да, конечно, – ответила я, слегка смутившись.

В общем, я почти привыкла к прямоте и непосредственности, отличавших хайлендеров, но иногда они все же меня обескураживали. Айен сжал губы, согласно кивнул и сел на скамейку рядом со мной.

– Дадим им еще немного времени, – сообщил он, махнув на окна, крики за которыми окончательно стали звучать по-гэльски. Причина битвы мужа Дженни, похоже, вообще не занимала. – Фрэзеры ничего не слышат, пока находятся в гневе. Накричатся в свое удовольствие, а потом уж выслушают вас, только так.

– Да, я заметила, – довольно холодно сказала я, и он опять рассмеялся.

– Значит, вы женаты достаточное время, раз успели это смекнуть. Рассказывали, что Дугал заставил Джейми на вас жениться, – продолжил он, как и до того, не обращая на крики внимания и обращаясь только ко мне, – но Дженни заметила, что заставить Джейми сделать то, чего он не хочет, может только что-то посильнее Дугала Маккензи. Теперь я вижу вас и понимаю, почему он это сделал.

Он вздернул брови, словно ожидая от меня дальнейших объяснений, но вовсе на них не настаивая.

– Думаю, у него имелись для этого резоны, – заметила я, с трудом удерживая на собеседнике внимание, которое стремилось к продолжению баталии в доме. – Не хочу… я имею в виду, что надеюсь…

Айен верно понял и причину моей паузы, и взгляды, которые я против воли кидала на окно.

– Понимаю, вас это должно тревожить, – проговорил он, – но она в любом случае устроила бы ему трепку, все равно есть вы тут или вас нет. Она всем сердцем любит Джейми и очень беспокоилась после его исчезновения, а еще сильнее после скоропостижной смерти отца. Вы об этом знаете?

Карие глаза посмотрели на меня внимательно и пристально, будто Айен пытался выяснить степень доверия между мной и Джейми.

– Да, Джейми рассказывал.

– Ясно. Ну, и кроме того, – кивнул он на дом, – она в положении.

– Да, я заметила.

– Сложно не заметить, – усмехнулся Айен, и мы засмеялись. – От этого она стала весьма буйной. Я не осуждаю ее, что вы, но нужно быть большим смельчаком, чем я, чтобы препираться с женщиной на девятом месяце.

Он откинулся спиной к стволу и протянул перед собой ногу с протезом.

– Потерял ногу при Домье, – объяснил он. – Картечь. К вечеру чуть побаливает.

Он потер ногу над кожаной перевязью, крепившей деревяшку к плоти.

– Вы пробовали натирать ногу бальзамом Джилиада? – спросила я. – Помогает также водяной перец или отвар руты.

– Водяной перец не пробовал, – с очевидным интересом ответил он. – Спрошу у Дженни, умеет ли она его готовить.

– Я охотно приготовлю его для вас, – пообещала я этому приглянувшемуся мне человеку и, оглянувшись на дом, со скепсисом заметила: – Если мы останемся тут на достаточное время.

Мы еще недолго непринужденно поболтали, следя вместе с тем за событиями в гостиной, затем Айен, наклонившись, бережно поставил протез на землю и поднялся со скамьи.

– По-моему, настало время вмешаться. Если один из них сделает настолько длинную паузу, чтобы разобрать слова другого, оба могут нанести тяжелую обиду.

– Надеюсь, они обойдутся словами.

Айен хмыкнул.

– Ну, Джейми-то вряд ли поднял на нее руку. Он вполне способен удержать себя от того, чтобы отвечать на провокации. А Дженни в худшем случае даст ему затрещину, и только.

– Она уже его ударила.

– Ружья заперты, ножи в кухне, кроме того, что за поясом у Джейми. Но он, разумеется, не подпустит ее к себе так, чтобы ей удалось выхватить у него кинжал. Нет, оба находятся вне всякой опасности.

Около двери он задержался и продолжил:

– А уж мы с вами – дело иное.

И подмигнул.

При виде Айена служанки мгновенно унеслись прочь. Однако старуха-домоправительница, захваченная представлением, так и ошивалась в гостиной, Джейми-младший сидел у нее на руках, прижавшись к пышной груди. Она так увлеклась, что, когда Айен к ней обратился, дернулась как от булавочного укола и схватилась рукой за сердце.

Хозяин вежливо кивнул, принял у старухи мальчика и вошел в гостиную. Мы немного постояли в дверях, чтобы оценить обстановку. Брат с сестра молчали, переводя дух: взъерошенные, глаза сверкают – просто дикие коты.

Маленький Джейми, который сидел на руках Айена, при виде матери забил ногами и, оказавшись на полу, с криком «мама!» кинулся к ней как почтовый голубь к родной голубятне.

– Мама, возьми меня!

Дженни повернулась, подхватила малыша и перебросила на плечо, как ружье.

– Можешь сказать твоему дяде, сколько тебе лет, милый? – даже не спросила, а проворковала она, но в ее ласковом голосе отчетливо слышался лязг оружейного металла.

И мальчик услышал этот лязг: вместо ответа спрятал лицо на шее матери. Машинально погладив ребенка по спине, она вновь уставилась на брата.

– Он не скажет, так скажу я. В прошедшем августе ему минуло два года. И если ты смышлен настолько, чтобы сосчитать, в чем я сильно сомневаюсь, то мог бы додуматься, что он зачат через полгода после того, как я в последний раз видела твоего любимого Рэндолла, когда на нашем дворе он собирался посредством сабли оборвать жизнь моего брата.

– А, вот оно что! – Джейми зло зыркнул на сестру. – Ну а я слышал кое-что иное. Говорили, что ты пустила этого подлеца в свою постель, и не на один раз – он стал твоим любовником. Значит, ребенок его.

Он пренебрежительно кивнул на своего тезку, из-за материнской шеи с опаской посматривавшего на большого, громкого незнакомца.

– Я при этом верю, что новый ублюдок, которого ты носишь, не его, потому что Рэндолл до прошедшего марта был во Франции. То есть ты не только шлюха, но еще и неразборчивая шлюха. Кто же отец этого чертова отродья?

Высокий молодой человек рядом со мной осторожно покашлял; обстановка несколько разрядилась.

– Его отец я, – спокойно сказал он. – И я же отец этого.

Припадая на деревянный протез, он подошел и взял мальчика с рук кипящей гневом жены.

– Говорят, он на меня немного похож.

И правда, их лица, поставленные рядом, оказались отмечены необыкновенным сходством, только у одного были пухлые детские щеки, а у другого – нос с горбинкой. Один высокий лоб и узкие губы. Одни широкие брови вразлет над глубоко посаженными светло-карими глазами.

Джейми вытаращился на них с таким видом, будто его огрели по затылку мешком с песком. Было очевидно, что он понятия не имеет, как теперь быть. Он закрыл рот, сглотнул и слабым голосом спросил:

– Айен, так вы женаты?

– Конечно, – весело ответил шурин. – А как же по-другому?

– Понял, – пробормотал Джейми, потом откашлялся и стал с частыми кивками говорить Айену: – С твоей стороны это очень благородно, Айен. То есть взять ее в жены. Очень благородно.

Я решила, что в сложившихся обстоятельствах Джейми может пригодиться моральная поддержка, поэтому подошла и тронула его за рукав. Его сестра остановила на мне внимательный взгляд, но промолчала. Джейми обернулся и, похоже, мне удивился: вероятно, он полностью забыл о моем существовании, что, конечно, меня совсем не удивило. Однако мое появление его, очевидно, обрадовало: взяв за руку, Джейми вытолкнул меня перед собой.

– Моя жена, – отрывисто сказал он и жестом представил Дженни и Айена: – А это моя сестра и ее…

Заметив, что мы с Айеном обменялись улыбками, он замолчал.

Но Дженни не позволила отвлечь себя тонкостями вежливости.

– Значит, ты думаешь, что с его стороны было благородно на мне жениться? – спросила она, не обращая внимания на церемонию знакомства.

Айен вопросительно посмотрел на жену, а та презрительно указала на Джейми.

– Видишь ли, он думает, что с твоей стороны было благородно взять в жены обесчещенную девицу!

И она так оглушительно фыркнула, что звук стал бы достижением для человека ростом вдвое больше нее.

– Мерзкий болтун!

– Обесчещенную девицу?

Айен определенно пришел в изумление, а Джейми резко ринулся и схватил сестру за руку выше локтя.

– Ты не рассказала ему о Рэндолле? Дженни, как ты могла так поступить?

Если бы Айен не схватил Дженни за другую руку, она бы наверняка впилась брату в глотку. Затем Айен твердо задвинул Дженни себе за спину, вручил ей маленького Джейми, которого ей пришлось подхватить (в противном случае ребенок свалился бы на пол), после чего обнял Джейми за плечи и отвел на безопасное расстояние.

– Такие разговоры в гостиной, конечно, неуместны, – тихо, но твердо промолвил он. – Но, возможно, тебе будет небесполезно знать, что в брачную ночь твоя сестра была девицей. Простите, но меня вынудили это сообщить.

После этого гнев Дженни обрушился на брата и мужа с одинаковой силой:

– Как у тебя повернулся язык говорить о таком в моем присутствии, Айен Муррей? – возопила она. – И даже в мое отсутствие! Моя брачная ночь – только мое и твое дело, и в любом случае к нему она не имеет никого касательства! Может, ты ему еще покажешь брачную простыню?!

– Если я так сделаю, это, без сомнения, заставит его замолчать, – спокойно заметил Айен. – Тише, милая, тебе не стоит беспокоиться, это вредно для ребенка. А крик дурно влияет на маленького Джейми.

И он потянулся к сыну; мальчик тихо подвывал, не понимая, нужно ли в сложившейся ситуации реветь. Айен быстро посмотрел на меня и показал глазами на Джейми.

Намек был ясен: вцепившись Джейми в руку, я оттранспортировала его в кресло в нейтральном углу. Айен меж тем усадил Дженни в «любовное гнездышко» – кресло на двоих – и твердо придерживал за плечи, чтобы ей не пришло в голову из него выпрыгнуть.

– Ну и ладно, – сказал он.

Было понятно, что Айен Муррей, несмотря на его кажущуюся простоту, пользуется непререкаемым авторитетом. Я положила на плечо Джейми ладонь и почувствовала, что напряжение его покидает.

Больше всего гостиная была похожа на боксерский ринг: возбужденные боем соперники в перерыве разошлись по углам и ждут гонга, а тренеры их подбадривают и успокаивают прикосновениями.

Айен улыбнулся шурину:

– Как хорошо вновь видеть тебя дома, Джейми. Мы рады, что ты вернулся, рады твоей жене. Правда, дорогая? – обратился он к Дженни, заметно сжав пальцами ее плечо.

Но Дженни не относилась к людям, которых можно к чему-то принудить. Ее губы образовали тонкую прямую линию, затем она нехотя разлепила их и проговорила:

– Ну, это как сказать.

Джейми сильно провел рукой по лицу и поднял голову, готовый к новому раунду.

– Я видел, как ты вошла в дом с Рэндоллом, – упрямо проговорил он. – И из того, что он потом рассказывал… ну как иначе он мог узнать, что у тебя на груди родинка?

Дженни гневно фыркнула:

– Ты помнишь, что случилось в тот день, или капитан Рэндолл вышиб из тебя последние мозги?

– Конечно, помню! И вряд ли когда-нибудь забуду.

– Тогда ты, возможно, помнишь и то, что я ударила капитана коленом по самому нежному месту?

Джейми ссутулился и сухо сказал:

– Ну помню.

Дженни триумфально улыбнулась.

– То есть если бы твоя жена – кстати, ты мог и сообщить мне ее имя, даже удивительно, до чего ты дурно воспитан! – скажем, если бы жена дала тебе такого пинка, неужто ты считаешь, что сумел бы исполнить супружеские обязанности спустя несколько минут после такого – совершенно заслуженного, добавлю – удара?

Джейми открыл рот и сразу же закрыл. Некоторое, довольно продолжительное время он глядел на сестру, потом изобразил чуть заметную кривую ухмылку.

– Как сказать, – повторил он слова сестры.

Вновь появилась кривая улыбка. До того Джейми сидел ссутулившись, но сейчас выпрямил спину и глядел на Дженни с недоверчивым видом младшего брата, который слушает, как сестра рассказывает ему сказку: он считает себя слишком взрослым, чтобы действительно ей поверить, но помимо воли почти верит в услышанное.

– Правда? – сказал он.

Дженни повернулась к Айену:

– Пойди и принеси простыни, Айен.

Капитулируя, Джейми поднял обе руки:

– Не надо. Я тебе верю. Дело лишь в том, как он вел себя после…

Откинувшаяся в кресле Дженни оперлась на согнутую руку Айена; сын прижался к ней настолько крепко, насколько позволял сильно выпиравший живот.

– Не мог же он признаться в поражении после того, что наболтал в присутствии подчиненных, как тебе кажется? Он представил все так, как будто сделал все, чем хвалился. Замечу, ему это было совсем не в радость. Он меня ударил и порвал мне платье. Причем ударил так сильно, что я почти лишилась чувств, а когда пришла в себя и, как могла, привела себя в порядок, англичане уже уехали и увезли тебя.

Джейми глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он опустил свои большие кисти на колени, и я накрыла одну из них своей. Он взял мою руку, открыл глаза и чуть заметно улыбнулся мне, а затем вновь обратился к сестре:

– Хорошо, – заговорил он. – Но я хотел бы узнать вот что, Дженни: когда ты уходила с ним, ты твердо знала, что он ничего не сумеет с тобой сделать?

Она помолчала, прямо и открыто поглядев на брата; потом она с едва различимой улыбкой качнула головой и подняла руку, предупреждая протест Джейми, приподняв красивые брови, похожие на крылья чайки.

– Если ты счел возможным предложить свою жизнь в обмен на мою честь, то почему я не могла сделать то же самое: моя честь в обмен на твою жизнь? – и она сдвинула на переносице брови совершенно так же, как это делал брат. – Или ты хочешь сказать, что я люблю тебя меньше, чем ты меня? Если да, Джейми Фрэзер, то я желаю тебе заявить, что это ложь!

Еще до конца ее речи Джейми открыл было рот, однако при заключительной фразе вновь его закрыл, и Дженни сумела использовать преимущество:

– Потому что я тебя люблю, хоть ты и тупой, глупый, безмозглый идиот. И не могу сделать так, чтобы ты умер на дороге у моих ног, только потому что ты слишком упрям и раз в жизни не можешь удержать язык за зубами!

Одни синие глаза посмотрели в другие, такие же синие, во все стороны посыпались искры. Джейми, безуспешно попытавшийся отыскать достойный ответ определению его умственных способностей, в конце концов выпрямился и пошел на попятный.

– Ну хорошо, коли так, извините, – заявил он. – Был не прав, прошу прощения.

После этого они с сестрой некоторое время таращились друг на друга, однако чаемого прощения Джейми не получил. Дженни сидела, прикусив нижнюю губу, но не произносила ни слова. В конце концов Джейми вышел из терпения.

– Я же извинился! Чего тебе еще надобно? – спросил он. – Чтобы я встал перед тобой на колени? Я встану, только скажи это!

Она медленно покачала головой, все так же прикусив губу.

– Нет, – наконец промолвила она. – Я не желаю, чтобы в собственном доме ты вставал на колени. Но встань на ноги.

Джейми подчинился, а она усадила ребенка на кресло, прошла из конца в конец комнаты и остановилась перед Джейми.

– Сними рубаху, – приказала она.

– Нет!

Дженни выдернула подол из килта и потянулась к пуговицам. Недолго посопротивлявшись, Джейми безмолвно, но вполне показал, что сдается. Из последних сил пытаясь сохранять достоинство, он повернулся к сестре спиной и стащил с себя предмет спора. Дженни увидела его спину, и на ее лице возникло точно такое же бесстрастное выражение, какое я видела у Джейми в мгновения сильных чувств. Она кивнула, словно в подтверждение собственных ожиданий.

– Если ты и вел себя как дурак, Джейми, то, похоже, заплатил за это сполна.

Она осторожно прикрыла ладонью наиболее ужасные рубцы.

– Думаю, было очень больно.

– Не то слово.

– Ты плакал?

– Да! – сказал он и непроизвольно сжал кулаки.

Дженни обогнула его и оказалась к нему лицом. Вскинула голову и распахнула глаза.

– Я тоже, – негромко сказала она. – Каждый день с того времени, как тебя увели.

Их лица с широкими скулами были почти зеркальными отражениями друг друга, при этом на них высветилось такое выражение, что я встала и пошла к двери в кухню, чтобы оставить брата и сестру наедине. Закрывая дверь, я еще увидела, как Джейми, что-то хрипло сказав на гэльском, протянул руки к Дженни. Она оказалась в его объятиях, и золотистая голова склонилась к темной.

Глава 27. Последний довод

За обедом мы ели, словно волки, затем отправились в просторную хорошо проветриваемую спальню, где и заснули, словно псы. Когда мы проснулись следующим утром, вероятно, солнце уже давно было на небе, но его закрывали тучи. На то, что пора уже совсем не ранняя, указывало оживленное движение обитателей дома, да упоительные запахи, шедшие из кухни.

После завтрака мужчины решили заняться делами: посетить арендаторов, осмотреть изгороди, починить повозки – ну и вдобавок развлечься. Они задержались в прихожей, надевая камзолы, и Айен увидел оставленную на столике возле зеркала большую корзину Дженни.

– Набрать в саду яблок, Дженни? Тогда тебе не придется идти так далеко.

– Неплохая мысль, – одобрил Джейми, с сомнением посмотрев на огромный живот сестры. – Не хотелось бы, чтобы она что-нибудь по пути потеряла.

– Гляди, как бы я не потеряла тебя прямо на этом самом месте, Джейми Фрэзер, – мгновенно ответила Дженни, помогавшая Айену натянуть камзол. – Сделай хоть одно доброе дело, возьми с собой на улицу этого дьяволенка. Миссис Крук в прачечной, оставь его с ней.

Она мотнула ногой, пытаясь отогнать Джейми-младшего: тот, вцепившись матери в юбку, ныл, что хочет на ручки.

Дядя послушно ухватил племянника через живот и, к его абсолютному восторгу, понес к выходу вниз головой.

Дженни довольно вздохнула и стала смотреться в зеркало, оправленное в позолоченную раму. Облизав палец, пригладила брови, затем застегнула ворот.

– Как хорошо закончить туалет, когда тебя не хватают за юбку и не держат за колени. Случается, мне в отхожее место одной не сходить, слова не могу сказать, чтобы не прервали.

Она чуть раскраснелась, темные волосы блестящей волной лежали на голубом шелковом платье. Айен с улыбкой смотрел на нее добрым взглядом своих карих глаз и любовался.

– Хорошо бы вы с Клэр побеседовали, пока нас нет, – сказал он. – Она, мне кажется, хорошо воспитанная дама и выслушает тебя, но умоляю, не читай ей свои стихи, иначе, не дождавшись нас с Джейми, она с ближайшей каретой сбежит в Лондон.

Дженни, нисколько не обидевшись на подтрунивание мужа, щелкнула пальцами у него перед носом.

– Ничего, я не из пугливых. До следующего апреля карет не ожидается, а к тому времени Клэр привыкнет. Ступай поскорее, Джейми ждет.

Пока мужчины были заняты, мы с Дженни обосновались в гостиной; она вышивала крестом, я распутывала пряжу и сортировала шелковые нити по цветам.

Мы изучали друг друга, ведя довольно приветливые разговоры и краем глаза следя за реакцией собеседницы. Сестра Джейми. Жена Джейми. Центром нашего интереса все время оставался Джейми.

Их навсегда связало общее детство – как уток и основу ткани, хотя узор этой ткани весьма поблек под действием разлуки и подозрений, а затем и брака. В этом узоре с самого начала существовала нить Айена, а моя нить появилась только что. Вплетется ли новая нить в уже сотканное полотно, не отторгнет ли оно ее?

Наша беседа внешне казалась нелогичной, но почти каждое слово, каждая фраза имели собственный внутренний хорошо понятный подлинный смысл.

– После смерти вашей матери вы своими силами управляли домашним хозяйством?

– Да, с десяти лет. (Что значило: с раннего детства я его любила и воспитывала. Что ты сделаешь с тем, кто помог ему вырасти в мужчину?)

– Джейми сказал, что вы чрезвычайно искусный врач.

– Когда мы только встретились, я вправила ему вывихнутое плечо. (Да, я многое могу, и я добра. Я стану заботиться о нем.)

– Я слышала, что вы вступили в брак довольно быстро? (Вы вышли за моего брата из-за его земли и имущества?)

– Да, это действительно случилось очень быстро. До венчания мне даже не была известна фамилия Джейми. (Я понятия не имела, что он здешний лэрд. Я вышла за него ради него самого.)

Все утро, и во время позднего завтрака, и после полудня мы так говорили, шутили, обменивались колкостями и подначками, словно примериваясь друг к другу. Понять, что на уме у женщины, которая с десяти лет была вынуждена тащить на себе крупное домашнее хозяйство, а после смерти отца и пропажи брата управлять имением, было довольно трудно. Меня занимало, как она воспринимает меня, однако она, подобно брату, хорошо умела при желании скрывать свои подлинные мысли.

Когда каминные часы стали отбивать пять, Дженни потянулась и зевнула; с ее большого живота на пол упало платье, которое она зашивала.

Она попыталась, не видя, его нашарить подле себя, но я успела встать рядом на колени.

– Не стоит, я подниму.

– Спасибо… Клэр.

Она впервые назвала меня по имени, смущенно улыбнулась, и я улыбнулась ей в ответ.

Не успели мы вновь заговорить, как в дверь сунула свой длинный нос домоправительница миссис Крук и обеспокоенно спросила, не видели ли мы маленького Джейми.

Вздохнув, Дженни отложила шитье.

– Снова убежал? Не беспокойся, Лиззи. Возможно, увязался за отцом или дядькой. Мы отправимся его искать, не против, Клэр? Мне хорошо бы прогуляться перед обедом.

Она с трудом встала, охнула, схватившись за поясницу, а затем улыбнулась.

– Осталось недели три. Жду не дождусь.

Мы не торопясь ходили по двору; Дженни показала мне пивоварню и часовню, поведала историю имения, когда и что было построено.

Зайдя за голубятню, мы услышали разговор под деревом.

– Ах вот он где, маленький негодник! – воскликнула Дженни. – Ну ладно, вот окажешься ты в моих руках!

– Подождите немного.

Я придержала ее за плечо, услышав одновременно с детским голоском так хорошо известный мне взрослый.

– Да ты не бойся, парень, – сказал Джейми. – Научишься. Не так-то легко справиться, если твой петушок не видит дальше застежки.

Вытянув шею, я обнаружила, что Джейми сидит на чурбане для рубки дров и увлеченно беседует с тезкой, который ведет неравную битву со складками своего платья.

– Что это ты делаешь с ребенком? – поинтересовалась я.

– Учу юного Джеймса трудному мастерству писать так, чтобы не попасть себе на ноги, – объяснил он. – По крайней мере это дядя способен дать племяннику.

Я вздернула бровь.

– Говорить всякий может. Дядя мог бы на примере показать племяннику, как это делается.

– Ну, у нас уже было несколько практических занятий, но в последний раз вышла небольшая неприятность. – Они с племянником обменялись обвиняющими взглядами. – И не надо на меня так глядеть, ты сам виноват. Я же говорил, что надо стоять спокойно.

– Хм, – сухо сказала Дженни и окинула суровым взглядом сына, а затем точно так же посмотрела на брата.

В ответ Джейми-младший задрал подол себе на голову, а старший, ничуть не смутившись, весело улыбнулся, встал и стряхнул с себя мусор. Положил руку на голову племянника, спрятанную в подоле, и повернул мальчика к дому.

– «Всему приходит свой черед, – продекламировал он, – и всякой вещи свое место под солнцем». Сперва работа, маленький Джеймс, затем мытье, а потом – слава богу! – обед.

Управившись с самыми срочными делами, на следующий день Джейми вздумал показать мне дом. Дом, возведенный в 1702 году, был оснащен новейшими достижениями своего времени: изразцовыми печами в комнатах и большой плитой с духовой печью, выстроенной из кирпича, так что не нужно было печь хлеб прямо в золе. Нижний коридор, лестница и гостиная были украшены картинами, среди которых имелось несколько пасторальных пейзажей и изображений животных, однако в основном это были портреты.

Я задержалась возле юношеского портрета Дженни. Она сидела на каменной садовой изгороди, за ее спиной вилась виноградная лоза с красными листьями. Перед моделью на той же изгороди рядком уселись птицы: воробьи, дрозд, жаворонок, даже фазан, они теснили друг друга, пытаясь оказаться рядом со своей смеющейся хозяйкой. Картина была совсем не похожа на другие строгие портреты предков, пучивших на зрителей глаза так, словно им мешали вздохнуть тугие воротнички.

– Это работа моей матери, – заметил Джейми, увидевший, что я заинтересовалась. – На лестнице есть еще пара картин ее кисти, а тут лишь две. Этот портрет она любила больше остальных.

Он бережно дотронулся пальцем до холста и провел загрубевшей подушечкой по красным листьям.

– На изгороди – ручные птицы Дженни. Люди иногда находили птиц – то с перебитым крылом, то со сломанной ногой – и обязательно несли Дженни, а та их своими руками выхаживала и кормила. Вот этот похож на Айена.

И от показал пальцем на фазана, расправившего для равновесия крылья, который черными глазками-бусинами восторженно глядел на хозяйку.

– Джейми, бесстыжие твои глаза! – рассмеялась я. – А твой портрет есть?

– О да.

Он подвел меня к противоположной стене и показал на картину, висевшую у окна.

С холста важно и серьезно смотрели два маленьких рыжих мальчика в тартанах. Возле них сидела огромная охотничья собака – верно, Найрн, дед Брана. Это были Джейми и его старший брат Уилли, скончавшийся в одиннадцать лет от оспы. Джейми на портрете было около двух лет; он стоял у ног брата, положив на голову собаке руку.

О Уилли я узнала от Джейми по пути из Леоха. Как-то раз мы сидели у ночного костра в уединенной лощине. Я заговорила об игрушечной змейке, вырезанной из вишневой ветки; Джейми вынул ее из споррана и показал мне.

– Когда мне минуло пять, мне ее на день рождения подарил Уилли, – объяснил он, ласково проведя пальцем по деревянным изгибам.

Змейка была маленькая и забавная, с красиво изогнутым туловищем и так повернутой маленькой головой, что казалось, будто она смотрит через плечо (конечно, воображаемое, поскольку все знают, что у змей не бывает плеч). Джейми позволил мне подержать игрушку, и я ее перевернула.

– А что это тут написано? «С-о-н-и»… Сони?

– Это я, – почему-то застеснялся Джейми и понурился. – Уменьшительная форма от моего второго имени Александр. Меня так звал Уилли.

Дети на портрете были весьма похожи; все Фрэзеры отличались прямым взглядом, заставляющим считать их обладателей теми, кем они называют себя сами. У изображенного Джейми были еще пухлые щеки и детский короткий нос, а в облике брата уже проглядывали черты мужчины, которым не суждено было полностью развиться.

– Ты сильно его любил? – тихо спросила я.

Джейми кивнул, задумчиво глядя на огонь в камине.

– Да, – чуть улыбнувшись, ответил он. – Уилли был на пять лет старше, и я глядел на него как на Бога, ну, в крайнем случае на Христа. Ходил за ним хвостиком везде, то есть везде, куда он меня брал.

И отошел к книжным полкам. Я осталась у окна, чтобы позволить Джейми побыть одному.

С этой стороны дома из окна сквозь дождь виднелись лишь туманные очертания дальнего скалистого холма, покрытого на вершине травой. Этот холм была похож на другой холм, волшебный, где я прошла через камень и вылезла из кроличьей норы. Полгода назад, всего-навсего, а такое впечатление, что невероятно давно.

Ко мне подошел Джейми и застыл у окна рядом. Посмотрел куда-то вдаль на дождь и неожиданно сказал:

– Но все-таки имелся еще один повод. Самый главный.

– Повод? – глупо повторила я.

– По которому я на тебе женился.

– И что же это за повод?

Я понятия не имела, что он скажет. Возможно, я услышу очередную семейную тайну. Но слова Джейми меня поразили наповал.

Он повернулся лицом ко мне и тихо сказал:

– Я хотел тебя больше, чем что бы то ни было в жизни, – добавил он.

Я, оторопев, на него уставилась. Такого я совершенно не ожидала. Джейми негромко проговорил:

– Когда я спросил отца, как я узнаю ту самую женщину, он отвечал, что когда настанет час, я не буду в этом сомневаться. Я и не сомневался. Когда ночью по пути в Леох я очнулся под деревом, когда ты сидела у меня на груди и бранила меня за то, что я истекаю кровью, я сказал себе: «Джейми Фрэзер, тебе еще неведом облик этой женщины, хотя и знаешь, что весит она не меньше коня, но она и есть та самая».

Я подалась к нему, но он сделал от меня шаг назад и зачастил:

– Я сказал себе: «Два раза в течение нескольких часов она тебя исцелила, а жизнь среди Маккензи такова, что жениться на женщине, умеющей остановить кровь из раны и вправить сломанные кости, очень неплохо». А еще я сказал себе: «Эй, парень, если тебе так нравится, как она касается твоей ключицы, представь себе, как тебе понравится, если она коснется кое-чего пониже».

Он увернулся от меня и спрятался за кресло.

– Ясное дело, я предположил, что это может быть следствием четырех месяцев, проведенных в монастыре без вдохновляющего общества дам, но дальнейшая совместная ночная поездка… – Он драматически вздохнул и легко вытащил свой рукав из моих пальцев. – И этот великолепный зад, сжатый моими бедрами… – Он увернулся от удара по левому уху и выставил перед собой как щит низкий столик. – И тяжелая, словно камень, голова на моей груди… – В его голову полетело небольшое серебряное украшение и звякнуло об пол. – Я сказал себе…

Он так веселился, что речь его время от времени останавливали приступы хохота, от которых прерывалось дыхание.

– Джейми… сказал я себе… это же англичанка… язык у нее острый как у змеи… зад неплох… а вдруг у нее вместо лица овечья морда?

Я с ужасным шумом сумела свалить его на пол и встала коленями ему на живот.

– То есть желаешь сказать, что женился на мне по любви?

С трудом дыша, он поднял брови.

– Разве я… только что… это не сказал?

Схватив одной рукой меня за плечи, другую он сунул под юбку и пару раз чувствительно ущипнул за только что воспевавшуюся им часть тела.

В этот момент в комнату за корзинкой с рукоделием вошла Дженни и потрясенно уставилась на нас.

– Что это ты тут делаешь, братец Джейми? – спросила она, вздернув одну бровь.

– Занимаюсь любовью с женой, – задыхаясь от смеха и движения, пробормотал он.

– Отыщи-ка для этого место получше, – посоветовала она, подняв и вторую бровь. – Тут того и гляди посадишь занозу в зад.

В Лаллиброхе жили спокойно и в то же время работяще. Поднимались засветло и сразу же приступали к делам. От восхода до заката хозяйство работало как часы, но после захода солнца завод у этих часов заканчивался, зубцы и шестеренки по очереди останавливались, выпадали из единого механизма и катились в темноте к трапезе и постели, чтобы утром, как по волшебству, вновь оказаться на своих местах.

Каждый человек, мужчина, женщина или ребенок, делали все, чтобы дела шли своим чередом, и я не представляла себе, как они обходились без хозяина столько лет. Сразу же задействовали не одного Джейми, но и меня. Я наконец осознала весь пыл, с которым шотландцы осуждали бездельников и лентяев; до этого – хотя, наверное, следует сказать «после этого» – все это я воспринимала лишь как причуду. Безделье считалось не столько показателем нравственного падения, но и нарушением естественного хода вещей.

Разумеется, случались и другие мгновения. Скоротечные часы, когда все вокруг замирало, а жизнь, казалось, попадала в промежуток между тьмой и светом, окружавшими ее одновременно.

Вечером то ли второго, то ли третьего дня после приезда в имение я радовалась именно таким минутам. Сидя на изгороди за домом, я любовалась пожелтелыми полями, деревьями, росшими вдали лощины, которые на фоне светло-серого, словно жемчуг, неба казались почти черными. Казалось, что все вокруг – и близкие, и дальние предметы – находятся на одном расстоянии: длинные тени от них постепенно исчезли в полумраке.

В холодном воздухе ощущалось дыхание зимы, я было решила, что пора вернуться в дом, но не хотела покидать мирную красоту вокруг. Пока Джейми не накинул на меня свой тяжелый плащ, я его не замечала. Только когда моих плеч коснулась теплая и толстая шерстяная ткань, я поняла, как же вокруг морозно.

Джейми обнял меня поверх плаща, и я, чуть дрожа, прижалась к нему спиной.

– Мне даже из окна было заметно, как ты трясешься, – сказал он, взяв мои ладони в свои. – Если не будешь беречься, простынешь.

– А ты?

Я повернулась и посмотрела на него. Несмотря на наступавший холод, похоже, в одной рубахе и в килте ему было вполне неплохо, лишь слегка покрасневший нос говорил о том, что на дворе не май месяц.

– Ну, я привык. У шотландцев не такая жидкая кровь, как у вас, южан с синими носами.

Он приподнял мой подбородок и поцеловал в нос. Я взяла его за уши, но он избрал другую мишень, чуть ниже.

Через довольно продолжительное время температура наших тел сравнялась, и он меня отпустил. В моих ушах шумела горячая кровь, я откинулась назад, балансируя на перекладине изгороди. В затылок задувал ветер, и волосы сдуло на лицо. Джейми взял прядь моих волос и пропускал меж пальцев, так что через них проглядывали лучи заходящего солнца.

– Когда солнце светит на тебя, как сейчас, вокруг твоей головы будто возникает ореол, – тихо сказал он. – Ангел, увенчанный золотом.

Я дотронулась до его щеки, на которой отливала янтарем отросшая борода. – Почему ты не сказал мне раньше?

Он сразу понял, о чем я. Улыбнулся, подняв одну бровь; половину его лица освещало солнце, а другая оставалась в тени.

– Я ведь знал, что ты не хочешь за меня выходить. Я вовсе не собирался заставлять тебя и тем более выставлять себя дураком, сообщая тебе об этом в то время, – ясно же было, что ты станешь спать со мной только по обету, данному против воли.

Он вновь улыбнулся – в темноте блеснули белые зубы – и быстро проговорил, не дав мне возразить:

– По крайней мере, в первый раз. У меня тоже имеется гордость, женщина.

Я потянулась к нему и притянула к себе близко-близко, закутав полами плаща. Он сильно меня обнял.

– О любовь моя, – прошептал он. – Любовь моя! Как я тебя желаю.

– Но ведь это не одно и то же, – заметила я. – Я имею в виду любить и желать.

Джейми хрипловато рассмеялся.

– Ужасно близко, англичаночка, по крайней мере для меня.

Я чувствовала его твердую и упорную силу. Внезапно он сделал шаг назад и, протянув руки, снял меня с изгороди.

– Куда мы идем? – спросила я.

Мы двигались не к дому, а к строениям под вязами.

– Поищем сеновал.

Глава 28. Поцелуи и подштанники

Со временем я заняла собственное место в неумолчном механизме жизни имения. Дженни уже было не под силу устраивать далекие походы к домам арендаторов, и я вызвалась посещать их самостоятельно; время от времени меня сопровождал молодой конюх, иногда моими спутниками становились Джейми или Айен. Я приносила пищу и медикаменты, как могла врачевала страждущих и давала полезные советы профилактического или гигиенического толка, воспринимавшиеся с различной степенью благодарности.

В усадьбе я или занималась домашним хозяйством, или работала в саду, разбитом за домом, – в общем, пыталась по мере возможностей быть полезной. Помимо небольшого красивого цветника, там имелись грядки с лекарственными травами и посадки репы, капусты и тыквы.

Джейми, казалось, был везде: наверстывая упущенное, в кабинете вел счетные книги, вместе с арендаторами работал в поле, вместе с Айеном – на конюшне. Мне представлялось, что им двигали не только чувство долга и интерес к делам имения: через некоторое время мы собирались уехать, и Джейми желал устроить хозяйство так, чтобы все шло своим чередом вплоть до его, точнее нашего, возвращения.

Я знала, что нам придется уехать, однако в мирном Лаллиброхе, среди мирных людей, в дружеском окружении Дженни, Айена и маленького Джейми мне было так хорошо, как будто я наконец-то оказалась дома.

Как-то раз, поднявшись из-за стола после завтрака, Джейми сообщил, что собирается к дальнему краю долины поглядеть на лошадь, которую продает Мартин Мак. Дженни, нахмурив брови, обернулась к нему от буфета.

– Джейми, ты думаешь, это достаточно безопасно? Около месяца тому назад по всей округе шатались патрули англичан.

Пожав плечами, он взял со спинки стула свой камзол.

– Я буду осмотрителен.

– Слушай, Джейми, – спросил Айен, зашедший в комнату с охапкой поленьев для камина. – Не мог бы нынче заглянуть на мельницу? Вчера там был Джок, сказал, что-то случилось с колесом. Я посмотрел: но нам с Джоком не справиться, по-моему, в колесо попала какая-то дрянь, причем под водой.

Айен пристукнул себя по деревянной ноге и улыбнулся мне.

– Хожу-то я, слава богу, неплохо, в седле держусь, но плавать – никак. Барахтаюсь и кручусь на месте, как таз.

Джейми вновь положил камзол на стул и усмехнулся шутке.

– Было бы о чем печалиться, Айен, зато тебе не нужно будет проводить утро в холодной воде. Хорошо, я схожу.

Он повернулся ко мне.

– Не хочешь со мной прогуляться, англичаночка? Славное утро, ты можешь захватить с собой свою маленькую корзиночку. – Он насмешливо посмотрел на огромную ивовую корзину, в которую я собирала травы и плоды. – Пойду переоденусь, скоро вернусь.

И он взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Мы с Айеном переглянулись. Если шурин Джейми и грустил, что ему стали недоступны подобные прыжки и многие другие радости движения, то он этого не выказывал и лишь любовался проворством Джейми.

– Как хорошо, что он вернулся, – проговорил Айен.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы остались, – внезапно сказала я.

В добрых карих глазах промелькнуло беспокойство.

– Но вы же не сразу уедете?

– Нет, не сразу. Но хорошо бы отправиться до первого снега.

Джейми принял решение, что мы должны нанести визит в Бьюли, основную резиденцию клана Фрэзеров. Возможно, сможет оказать какую-то помощь его дед лорд Ловат, а если нет, то он сумеет переправить нас во Францию.

Айен согласно кивнул.

– Да. Однако у вас есть еще несколько недель.

Стоял прекрасный солнечный осенний день; воздух опьянял, а небо было таким синим, что в нем хотелось утонуть. Мы очень медленно шли, разговаривая о том о сем, поэтому я замечала и запоздалые розы на кустах, и головки венериной купели.

– На следующей неделе – квартальный день[10], – заметил Джейми. – Поспеет ли к нему твое новое платье?

– Думаю, да. Но неужто этот день особенный?

Я выдергивала из земли стебель пижмы, и Джейми на время взял в руки мою корзину.

– В общем, да. Не настолько, насколько такие дни бывают у Колума, однако к нам все-таки придут все наши арендаторы, чтобы внести арендную плату и с почтением приветствовать новую леди Лаллиброх.

– Наверное, они сочтут странным, что ты женился на англичанке.

– Полагаю, парочка отцов испытает разочарование от этой вести. Пока меня не схватили и не увезли в Форт-Уильям, я приударял за несколькими соседскими барышнями.

– Жалеешь, что не женился на местной?

– Если ты думаешь, что я отвечу «да», когда у тебя в руке нож, то твое мнение о моих умственных способностях куда ниже, чем я полагал.

Я бросила нож, которым окапывала корень, и бросилась к Джейми, раскинув руки. Едва он меня отпустил, я подняла уроненный нож и принялась за старое:

– Даже удивительно, что ты так долго был девственником. Или же все девицы в Лаллиброхе некрасивы.

– Нет, – ответил он и прищурился, глядя на солнце. – Это заслуга моего отца. По вечерам мы с ним часто гуляли по полям и разговаривали о всяких предметах. Как-то раз, я тогда был уже довольно большим, отец сказал, что мужчина должен нести ответственность за каждое семя, что посеет, потому что его долг – заботиться о женщине и ее защищать. А если я к этому еще не готов, то и не должен обременять женщину последствиями своих поступков.

Он оглянулся на дом за нашими спинами, затем посмотрел вдаль на подножие скалы: там на кладбище покоились его родители.

– Отец рассказывал, что величайшее событие в жизни мужчины – обладать той женщиной, которую он любит, – тихо проговорил Джейми и улыбнулся. Его глаза синели так же, как небо над нашими головами. – И он был прав.

Я погладила его по щеке.

– Принуждать тебя к столь долгому воздержанию было с его стороны слишком сурово, – заметила я.

Джейми усмехнулся; по его коленям порывы резкого осеннего ветра били килт.

– Церковь учит, что онанизм – это грех, но отец говорил, что, если уж выбирать между тем, чтобы принести вред себе или какой-нибудь бедной женщине, порядочный мужчина предпочтет принести себя в жертву.

Посмеявшись, я тряхнула головой и сказала:

– Нет, не стану спрашивать. Без сомнения, ты остался девственником.

– Лишь благодаря Господнему милосердию и собственному отцу, англичаночка. В четырнадцать лет-то я ни о чем, кроме девушек, и думать не мог. Но это было когда меня отдали на воспитание Дугалу в Беаннахд.

– Там не было девушек? – спросила я. – У Дугала же имеются дочери.

– Да, имеются. Целых четыре. Младших я не беру в расчет, но вот старшая, Молли, была очень хорошенькая. Старше меня на пару лет. Внимание, которое я ей оказывал, не очень ее радовало. За обеденным столом я все время на нее таращился, а она как-то с важным видом посмотрела на меня и спросила, нет ли у меня насморка. Если есть, мне нужно отправиться в постель, а если нет, то очень просит меня закрыть рот: во время еды ей совершенно не хочется лицезреть мою глотку.

– Начинаю понимать, почему ты остался девственником, – заметила я и подобрала юбку, чтобы перелезть через камни. – Однако невозможно, чтобы все девицы были такими.

– Да нет, – медленно сказал он, помогая мне слезть. – Они и не были. Младшая сестра Молли Табита оказалась гораздо приветливее.

При воспоминании Джейми улыбнулся.

– Тибби стала первой девушкой, которую я поцеловал. Точнее, первой девушкой, которая меня поцеловала. Она попросила меня принести из коровника на сыроварню два ведра молока. Всю дорогу я думал о том, как прижму ее за дверью, где некуда увернуться, и поцелую. Но в руках я держал ведра, поэтому она должна была открыть мне дверь. Так что в углу за дверью очутился как раз я, а Тиб подошла ко мне, схватила за уши и поцеловала. И пролила молоко.

– Бесценный первый опыт, – засмеялась я.

– Сомневаюсь, что для нее он был первым, – сказал Джейми. – Она ведала об этом гораздо больше меня. Но занимались мы поцелуями недолго. Дня через два ее мать застигла нас в кладовой. Ничего не сделала, только сердито на меня посмотрела и велела Тибби идти обедать. Но, верно, рассказала Дугалу.

Если Дугал Маккензи был готов сражаться за честь сестры, то трудно себе даже представить, что он мог совершить, защищая дочь.

– Трепещу лишь при мысли о том, чем все кончилось, – заметила я.

– Я тоже.

Вздрогнув, Джейми скосился на меня несколько смущенно.

– Знаешь, молодые мужчины иногда утром просыпаются с… ну, с…

Он покраснел.

– Да, знаю, – сказала я. – Так же, как и старые мужчины двадцати трех лет. Думаешь, я не вижу? Моему взору ты предлагал это довольно часто.

– М-м-м. Наутро после того, как мать Тиб застала нас, я проснулся на рассвете. Она мне снилась – Тиб, конечно, не ее мамаша, – и я даже не удивился, когда почувствовал на своем члене руку. Но удивительно не это: рука оказалась не моя.

– И, конечно, не Тибби?

– Конечно. Это была рука ее отца.

– Дугала! Но как же…

– Я вытаращился на него, он с улыбкой со мной поздоровался. Затем уселся на постель, и мы с ним славно поболтали – дядя с племянником, приемный отец с приемным сыном. Он рассказал, как он рад, что я живу у него, – ведь сына у него нет, и все такое прочее. И как вся его семья ко мне расположена. И как ему ненавистна сама мысль, что можно воспользоваться прекрасными, невинными чувствами, которые его дочери питают ко мне, в дурных целях, но он, разумеется, совершенно уверен, что может положиться на меня как на собственного сына, и рад этому. Он говорил и говорил, а я лежал и слушал, и все это время одну руку он держал на своем кинжале, а другую – на моей мошонке. Я говорил лишь «да, дядюшка», «нет, дядюшка», – а когда он ушел, закутался в одеяло, уснул и видел во сне свиней. И с той поры не целовал девиц, пока мне не сравнялось шестнадцать и я не приехал в Леох.

Волосы Джейми были собраны на затылке в хвост, перетянутый кожаным шнурком, но голова, как всегда, была обрамлена короной из коротких кудрей, отливавшей в прозрачном, чистом воздухе рыжим и золотым. За время нашего путешествия из Леоха лицо Джейми покрылось бронзовым загаром, и весь он напоминал осенний лист, весело кружащий по ветру.

– А как это случилось у тебя, моя прекрасная англичаночка? – с улыбкой спросил он. – Юноши падали к твоим стопам, охваченные страстью, или ты была скромной недотрогой?

– У меня это случилось раньше, чем у тебя, – сказала я. – Мне было восемь.

– Иезавель! Кто же этот счастливец?

– Сын переводчика. В Египте. Ему было девять.

– В таком случае тебя не в чем винить. Тебя соблазнил мужчина старше. Да еще проклятый язычник.

Впереди возникла красивая, словно на картинке, мельница: оштукатуренная желтым стена увита темно-красным виноградом, ставни, некогда покрашенные в зеленый, а теперь весьма выцветшие, раскрыта навстречу дню. В мельничный пруд под недвижимое колесо весело и громко стекала через шлюз вода. По пруду плавали дикие утки, отдыхавшие по пути на юг.

– Посмотри-ка, – заметила я, остановившись на вершине холма и придержав Джейми. – Как же это красиво!

– Если бы колесо у мельницы крутилось, было бы еще красивее, – сухо возразил он. Затем глянул на меня, улыбнулся и добавил: – Ты права, англичаночка. Здесь очень красиво. Я любил тут плавать – за поворотом река разливается очень широко.

Мы спустились по холму и увидели разлив сквозь прибрежные ивы. Увидели мы и полностью голых четырех мальчишек, которые с громкими криками барахтались в воде.

– Брр, – невольно проговорила я.

Для осени день стоял отличный, но было очень холодно, и я радовалась прихваченной теплой шали.

– От увиденного у меня просто кровь стынет в жилах, – сказала я.

– Неужто? – ответил Джейми. – Давай-ка я ее согрею.

Он обнял меня за талию и увлек в тень высокого конского каштана.

– Ты не первая девушка, которую я поцеловал, – тихо произнес он, – но клянусь, что ты будешь последней.

И наклонил голову к моему запрокинутому лицу.

После того как мне представили мельника, вылезшего из своей берлоги, я отправилась к берегу пруда, а Джейми некоторое время выслушивал рассказ о поломке на мельнице. После этого мельник ушел внутрь, чтобы попытаться повернуть жернов оттуда, а Джейми остался стоять у пруда, уставившись в темную глубину, полную водорослей. Наконец он пожал плечами и с видом покорности непреодолимым обстоятельствам стал раздеваться.

– Ничего не поделаешь, – сказал он мне. – Айен говорил правду: что-то застряло в колесе под шлюзом. Мне нужно нырнуть и…

Его слова были прерваны моим изумленным воплем. Он недовольно повернулся к месту на берегу, где находились я и моя корзина.

– Да что с тобой такое? – поинтересовался Джейми. – Впервые видишь мужчину в подштанниках?

– Не… не в таких! – еле смогла проговорить я сквозь смех.

В предчувствии погружения Джейми поддел под килт крайне ветхое нечто, сшитое из некогда красной фланели, теперь же пошедшее пестрыми пятнами. Было понятно, что эти подштанники предназначались кому-то гораздо более плотной комплекции. На бедрах Джейми они еле держались, а на плоском животе обвисли складками.

– Это одежда твоего дедушки? – спросила я, тщетно стараясь подавить смех. – Или бабушки?

– Отца, – сухо ответствовал Джейми, высокомерно глядя на меня. – Ты же не считаешь, что я могу плавать в присутствии жены и арендаторов голый, словно яйцо?

С чрезвычайно благородным видом он сжал в кулак лишнюю ткань и вошел в воду. Подобрался к колесу, набрался мужества, глубоко вдохнул и нырнул, напоследок продемонстрировав пузырь задней части подштанников. Всякий раз, когда мокрая блестящая голова появлялась из воды, чтобы глотнуть воздуха, высунувшийся из окна мельник подбадривал Джейми и давал руководящие указания.

Вдоль берега пруда густо встречались растения, любящие воду, и я специальной палочкой выкапывала корни мальвы и другие цветы и травы. Когда моя корзина стала наполовину полна, я услышала позади себя вежливое покашливание.

Женщина была весьма стара, а может, просто так выглядела. Опиралась она на палку из боярышника и была одета в платье, которое носила не меньше двадцати лет; оно уже стало слишком велико для ее высохшего тела.

– Доброго утра вам, – проговорила она, часто-часто кивая мне.

Голова ее была покрыта накрахмаленным белым платком, почти полностью покрывавшим волосы, на сморщенные, точно сушеные яблоки, щеки выбивались лишь некоторые тонкие пряди.

– Доброе утро, – ответила я и только было собралась подняться к ней поближе, как старушка с поразительным проворством сама спустилась к берегу. Я понадеялась, что обратный путь окажется для нее таким же легким.

– Я… – начала я, но она меня немедленно перебила:

– Вы, конечно, наша новая леди. А я миссис Макнаб, бабушка Макнаб, как меня теперь все зовут, а миссис Макнаб называют себя мои невестки, вот так-то.

Она протянула костлявую руку и пододвинула к себе корзину, с интересом изучая ее содержимое.

– Корень мальвы – да, хорош от кашля. А вот это, сударыня, брать не следует, совсем не следует. – Она вытащила из корзины маленький коричневый корешок. – На вид вроде корень лилии, а на деле-то вовне не он.

– А что это такое? – спросила я.

– Гадючий язык, вот что. Съешь кусочек – и будешь кататься по полу, задрав ноги на голову.

Она вышвырнула корешок в воду, водрузила корзину себе на колени и принялась со знанием дела перебирать остальные мои находки; я следила за ее действиями с удивлением, смешанным с недовольством. Наконец, удовлетворив свое любопытство, она отдала мне корзину.

– Для английской барышни вы не такая и дурочка, – заявила она. – Отличите чистец от гусиной лапки.

Она посмотрела на пруд, из которого в тот момент вынырнула блестящая, словно у тюленя, голова Джейми и опять погрузилась в воду.

– Вижу, что его лэрдство женился на вас не только за хорошенькое личико.

– Благодарю вас, – сказала я, решив считать это комплиментом.

Острый как иголка взгляд старушки задержался на моей талии.

– Еще не беременная? – спросила она. – Возьмите листья малины. Надобно настоять горсть листьев малины с ягодами шиповника и пить на молодую луну, с четверти до полнолуния. А потом, как луна станет убывать, от полной до половины, есть барбарис, чтобы очистить утробу.

– Ах вот что, – ответила я, – хорошо…

– У меня к его лэрдству просьба, – продолжала старуха. – Но вижу я, он нынче занят, так уж я вам ее поведаю.

– Пожалуйста, – согласилась я, понимая, что остановить ее нет никакой возможности.

– Это насчет моего внука, – начала она, уставившись на меня серыми глазками, блеском и размером напоминавшими мраморные шарики, какими играют дети. – Моего внука Рэбби. У меня их шестнадцать, внуков-то, и трое из них Роберты. Один, стало быть, Боб, другой – Роб, а третий, самый младший – Рэбби.

– Поздравляю, – любезно перебила я.

– Я хочу, чтобы его лэрдство взял паренька в конюхи, – продолжала она.

– Но я, право, не могу сказать…

– Это все, видите ли, его отец. – Старушка доверительно склонилась ко мне. – Я не говорю, что строгость не нужна, я сама утверждала: пожалеешь розгу – испортишь ребенка. Сам Господь знает, что мальчишек надобно колотить, иначе даже Он не отвратит их от дьявола. Но ежели он кидает мальчишку прямо в камин, а синяк на его лице с мою руку – и все из-за того, что он взял лишнюю лепешку с блюда, тогда уж…

– Вы хотите сказать, что отец Рэбби его бьет? – перебила я.

Старуха кивнула, удовлетворенная моей сообразительностью.

– То-то и оно. Об этом я и говорю. – Она подняла руку. – Я бы, может, и не стала совать нос не в свои дела. Он отец, вправе творить с сыном что пожелает… да только вот Рэбби – мой любимец. И мальчонка не виноват, что отец его – горький пьяница, хоть и совестно матери говорить такое.

Она воздела указательный палец как бы в предостережение.

– Не скажу, чтобы отец Рональда не позволял себе раз-другой хватить лишку. Но на меня и детей руку не поднимал – во всяком случае, после первого раза, – проговорила она чуть задумчиво и неожиданно подмигнула мне.

Щеки бабушки Макнаб округлились, как летние яблочки, и я поняла, что в молодости она была очень милой и привлекательной.

– Он меня стукнул, – сказала она, – а я хвать за ручку сковородку прямо с очага, да как бахнула по кумполу.

И весело засмеялась, покачиваясь вперед и назад.

– Ну, думаю, я ж его, небось, прикончила. Положила его голову себе на колени: ай, думаю, что ж мне теперь делать, как прокормить двоих ребятишек? Но он пришел в чувство и после ни разу пальцем не тронул ни меня, ни деток. А я тринадцать родила, – гордо сообщила она, – и десятерых вырастила.

– Поздравляю, – на этот раз искренне сказала я.

– Малиновый лист, – вернулась она к предыдущей теме и для убедительности положила руку мне на колено. – Вы уж поверьте, малиновый лист поможет. А коли нет, так приходите ко мне, я сделаю настой из желтой маргаритки и тыквенного семени, да еще сырое яйцо туда вобью. Как выпьете, семя муженька-то попадет прямо в утробу, и будете вы к Пасхе пухленькая, как тыковка.

Я покраснела и закашлялась.

– То есть вы желаете, чтобы Джейми, то есть его лэрдство, взял вашего внука на конюшню и уберег от побоев отца?

– Вот-вот, оно самое. Рэбби-то, он усердный, хоть и мал еще, но его лэрдство не…

В самый разгар оживленной речи лицо старушки внезапно оцепенело. Я посмотрела через плечо – и тоже застыла. Красные мундиры. По холму к мельнице с опаской спускались на лошадях шестеро драгун.

С удивительным самообладанием миссис Макнаб встала, расправила юбки и вновь уселась – в этот раз на валявшуюся неподалеку одежду Джейми, полностью спрятав ее от посторонних глаз.

На пруду позади меня послышался громкий всплеск и яростное фырканье – Джейми вновь поднялся на поверхность. Я боялась крикнуть или пошевелиться, боясь обратить внимание драгун к пруду, но внезапное мертвое молчание за моей спиной пояснило мне, что и Джейми их заметил. Тишину нарушило единственное слово, сказанное негромко, но от души:

– Merde[11].

Мы со старушкой, не двигаясь, сидели на берегу и бесстрастно смотрели, как драгуны спускаются с холма. В последнюю минуту, когда они свернули на дорожку у мельницы, миссис Макнаб аккуратно повернулась ко мне и прижала палец к губам: мне не следует говорить ни слова, иначе они догадаются, что я англичанка. Времени не оставалось даже на то, чтобы ей кивнуть, – копыта, измазанные высохшей грязью, остановились в нескольких футах от нас.

– Доброе утро вам, леди, – поздоровался предводитель.

Это был капрал, но, к моему облегчению, не капрал Хокинс. Ни его, ни остальных я в Форт-Уильяме не видела и, чуть успокоившись, ослабила руки, судорожно вцепившиеся в корзину.

– Мы сверху заметили мельницу, – начал драгун, – и решили узнать, не можем ли мы купить мешок муки.

Он поклонился воздуху между нами, видимо, не зная, кому именно предназначить поклон.

Миссис Макнаб была строга, но вежлива.

– Доброе утречко, – ответила она. – Ежели вы насчет муки, то, к несчастью, ничего не выйдет. Нынче мельничное колесо поломалось. Может, заглянете в другой раз?

– Вот как! А что случилось с колесом?

Капрал, невысокий молодой человек крепкого сложения, очевидно, заинтересовался происшествием. Он подошел к самой кромке воды и стал смотреть на колесо. Мельник высунулся из окна, чтобы сообщить о сдвигах в состоянии жернова (он это уже делал прежде), но, увидев драгун, моментально скрылся.

Капрал подозвал одного из солдат. Взобравшись по склону, он велел солдату подставить спину и встал на него. Подтянулся, ухватился обеими руками за край соломенной крыши и с трудом влез. Стоя на крыше, он едва мог дотянуться до края колеса, но все же дотянулся и попробовал сдвинуть его с места. Нагнулся и крикнул мельнику в окно, чтобы тот попытался повернуть жернов вручную.

Я старалась не смотреть на нижнюю часть шлюза. Я нетвердо знала принцип работы водяной мельницы, но очень боялась, что, если колесо неожиданно стронется с места, случится несчастье. И немедленно получила подтверждение того, что боялась не зря, потому что миссис Макнаб заговорила с одним из солдат:

– Вы бы сказали вашему начальнику, чтобы он спустился. Не то и с мельницей будет беда, да и с ним самим. Не стоит лезть в дело, ежели в нем не понимаешь.

– Не стоит тревожиться, миссис, – ответил солдат. – У отца капрала Силвера есть собственная мельница в Хэмпшире. То, чего капрал не знает о мельницах, уместится в моем башмаке.

Мы с бабушкой Макнаб обменялись беспокойными взглядами. Тем временем капрал, полазав по крыше, покачав и подергав колесо, спустился и вернулся к нам. Он сильно вспотел и, прежде чем обратиться к нам, вытер лицо большим грубым платком.

– Я не могу сдвинуть его сверху, а этот дурак мельник, похоже, ни слова не разумеет по-английски.

Он посмотрел на крепкую, но все же согнутую старостью миссис Макнаб, потом на меня и спросил:

– Может, молодая дама пойдет со мной и поможет поговорить с мельником?

Миссис Макнаб вытянула руку и ухватила меня за рукав.

– Вы уж простите мою невестку, сэр. У нее с мозгами не слава богу. Как родила мертвенького ребеночка, так и в уме повредилась, уже целый год не разговаривает, ни единого словца не промолвила. А я и на мгновение от нее не отхожу, потому опасаемся как бы она не утопилась с горя.

Я попыталась принять вид совершенной идиотки, что в моем положении оказалось не особенно трудно.

Капрал явно расстроился. Вновь спустился к берегу и постоял там, мрачно глядя на воду. Выглядел он почти так же, как Джейми час назад. И причина для огорчения была похожая.

– Делать нечего, Коллинз, – обратился он к кавалеристу постарше. – Придется нырять и смотреть, что его держит.

Он скинул свой красный мундир и стал расстегивать манжеты рубашки. Теперь я уже с ужасом посмотрела на миссис Макнаб, она ответила мне таким же взглядом. Под мельницей еще можно было дышать, но прятаться там, конечно, было негде.

Я не особенно воодушевленно размышляла, не изобразить ли мне внезапный эпилептический припадок, но громадное колесо внезапно заскрипело, его большая дуга сделала пол-оборота вниз со стоном, какой издает подрубленное дерево, на мгновение встала, а затем колесо начало крутиться, и с черпаков в шлюз полились веселые струи воды.

Капрал перестал раздеваться и радостно уставился на колесо.

– Полюбуйся, Коллинз! Но все-таки что там мешало?

И словно в ответ на верхушке колеса оказалось нечто. Зацепившись за черпак, там болталась мокрая красная тряпка. Пенистая струя полилась в шлюз, тряпка свалилась, и старинные подштанники отца Джейми торжественно поплыли по мельничному пруду.

Пожилой драгун выудил их палкой из воды и почтительно поднес командиру. Тот снял их с палки так, будто ему пришлось брать в руки дохлую рыбу.

– Хм, – сказал он, скептически разглядывая подштанники. – Совершенно непонятно, как это там оказалось. Вероятно, намоталось на ось. Забавно, что такой пустяк способен вызывать такие серьезные последствия, верно, Коллинз?

– Да, сэр.

Кавалериста, похоже, не интересовали детали работы шотландской мельницы, но отвечал он вежливо и с почтением.

Покрутив тряпку, капрал пожал плечами и принялся вытирать ею грязные руки.

– Недурной лоскут фланели, – сказал он, выжимая совершенно мокрые подштанники. – Пригодится бляхи чистить. Этакий сувенир, верно, Коллинз?

И, любезно раскланявшись с миссис Макнаб и со мной, он вернулся к своему коню.

Только драгуны пропали за холмом, раздался плеск воды, возвестивший о прибытии из глубин пруда обосновавшегося там водяного.

Он был абсолютно бел, даже с голубоватым оттенком, как каррарский мрамор, и так стучал зубами, что первые его слова я не поняла (впрочем, сказаны они были по-гэльски). Однако для миссис Макнаб разобрать их не составило проблемы, и у почтенной дамы отвисла челюсть.

Спохватившись, она тут же закрыла рот и изобразила перед явившимся перед ней лэрдом глубокий реверанс. Увидев ее, лэрд прекратил движение к берегу, остановившись в воде, целомудренно прикрывавшей его бедра. Он тяжело вздохнул, стиснул зубы, чтобы они не стучали, и сбросил с плеча налипшую ряску.

– Миссис Макнаб, – сказал Джейми, кланяясь пожилой арендаторше.

– Сэр, – отозвалась она и присела еще раз. – Какой прекрасный день, не правда ли?

– Несколько прохладный, – ответил он и бросил на меня умоляющий взгляд, однако я могла лишь беспомощно пожать плечами.

– Мы очень рады, что вы вернулись домой, сэр, и мы – и я, и сыновья – очень надеемся, что вскоре вы вернетесь навсегда.

– Я тоже на это надеюсь, миссис Макнаб, – любезно проговорил Джейми и снова посмотрел на меня, а я слабо улыбнулась.

Старуха, не обращая внимания на наши переглядывания, положила на колени изуродованные ревматизмом руки и с достоинством выпрямилась.

– У меня есть небольшая просьба к вашему лэрдству, – заговорила она. – Не возьмете ли…

– Бабушка Макнаб, – перебил ее Джейми, сделав полшага вперед, – я сделаю для вас все, что угодно, только дайте мне рубашку, пока я не развалился на куски от холода.

Глава 29. Больше честности

Вечером, отужинав, мы, как правило, собирались в гостиной: вели различные беседы с Дженни и Айеном или слушали рассказы Дженни.

В этот раз выпала моя очередь: я развлекала собравшихся историей о миссис Макнаб и красных мундирах.

– «Сам Господь знает, что мальчишек надобно колотить, иначе даже Он не отвратит их от дьявола», – изобразила я бабушку Макнаб, попытавшись передать и ее интонацию.

Грянул такой смех, что чуть не рухнули стены.

Дженни вытерла выступившие от хохота слезы и сказала:

– Боже мой, до чего похоже вышло! Уж она-то знает не хуже Господа. Сколько у нее сыновей, Айен? Восемь?

– Да, так и есть, – подтвердил Айен. – Я даже не помню всех их имен. Когда мы с Джейми были детьми, за нами вечно увязывалась пара Макнабов – и на охоту, и на рыбалку, даже просто купаться в пруду.

– Вы вместе росли? – спросила я.

Джейми и Айен обменялись заговорщицкими улыбками.

– О да, мы были весьма близки, – весело ответил Джейми. – Отец Айена служил в Лаллиброхе управляющим, так же, как нынче сам Айен. В моей безумной молодости нам с мистером Мурреем частенько приходилось стоять плечом к плечу и объяснять то одному, то другому почтенному батюшке, что все случившееся вовсе не то, чем кажется, и каким образом и почему мы ошиблись.

– Объяснения, как правило, были тщетны, – подхватил Айен. – Мне пришлось участвовать во всех таких событиях и, спрятавшись за изгородью, слушать, как под рукой мистера Фрэзера Джейми орет во весь голос, и ожидать своей очереди.

– Никогда! – негодующе вскричал Джейми. – Я никогда не орал.

– Называй это как тебе угодно, Джейми, – заметил Айен, – но это было очень громко.

– Вас обоих было слышно за пару миль, – сообщила Дженни. – И не только когда вас пороли. Джейми всегда орал, даже когда висел на заборе.

– Да, ты бы мог стать законником, Джейми. Понятия не имею, отчего я предоставлял тебе возможность оправдания. – Айен расстроенно покивал. – Из-за тебя нам всегда доставалось сильнее, чем заслуживало дело.

– Ты говоришь о башне? – вновь засмеялся Джейми.

– Именно о ней.

Повернувшись ко мне, Айен указал на запад, где на холме за домом стояла старинная башня.

– Это была одна из лучших дискуссий Джейми, – воздев очи, начал он. – Он заявил Брайану, что использование физической силы для доказательства своей правоты – признак отсутствия культуры. Телесные наказания – варварство, давно устаревшее, заявлял он. Порка за совершенный поступок, последствия которого ты не принимаешь, бессмысленна и бесполезна.

Рассмеялись все.

– И как, Брайан согласился с подобными аргументами? – спросила я.

– О да, – ответил Айен. – Я стоял рядом и всякий раз, когда Джейми умолкал, чтобы перевести дух, кивал. Когда Джейми окончательно выдохся, Брайан покашлял и сказал: «Понимаю». Потом посмотрел в окно и молча помахал ремнем, качая головой, словно о чем-то думал. Мы с Джейми тоже стояли и ждали, как он это назвал, плечом к плечу. Ждали и потели. В конце концов Брайан к нам повернулся и приказал следовать за ним на конюшню.

– Там он дал каждому по метле, щетке и ведру и послал нас на башню, – подхватил Джейми. – Заявил, что я его убедил, и потому он назначает нам более «полезное» наказание.

Очень медленно Айен повел глазами вверх, словно осматривая грубую кладку башни.

– Высота шестьдесят футов, – сообщил он мне, – диаметр тридцать футов, и в ней три этажа.

Айен тяжко вздохнул.

– Мы подмели башню сверху донизу, все три этажа, а затем вымыли снизу доверху. На все про все ушло пять дней, и до сих пор при кашле у меня во рту появляется привкус прелой овсяной соломы.

– А на третий день ты попытался меня убить, – заметил Джейми. – За то, что я втравил в это обоих.

Он бережно коснулся головы.

– Там, куда ты меня ударил рукояткой метлы, у меня остался огромный шрам.

– Так и есть, – вежливо согласился Айен. – Я стукнул в ответ на то, что ты второй раз расквасил мне нос, так что мы в расчете.

– Да, на Мурреев всегда можно положиться при отдаче долга, – проговорил Джейми.

– Постойте, – начала я загибать пальцы. – То есть, по-вашему, Фрэзеры упрямцы, Кэмпбеллы трусы, Маккензи вежливы, но коварны, а Грэхемы глупы. Что же за славу снискали Мурреи?

– На них можно положиться в бою, – хором ответили Джейми с Айеном и рассмеялись.

– Можно, – поправил Джейми, – если считаете, что они на вашей стороне.

Дженни укоризненно посмотрела на мужа и брата и покачала головой.

– А мы до сих пор ничего не выпили, – сказала она, отложила шитье и с трудом поднялась с кресла. – Клэр, пойдем со мной, посмотрим, не испекла ли миссис Крук что-нибудь к вину.

Через четверть часа, подходя к дверям с подносами, я услышала слова Айена:

– Так ты не против, Джейми?

– Не против чего?

– Что мы сыграли свадьбу без твоего благословения, мы с Дженни.

Оказавшаяся передо мной Дженни неожиданно встала перед дверью.

С широкого двойного кресла, где, подложив под ноги подушки, с комфортом расположился Джейми, раздалось краткое фырканье.

– Я же не давал знать ни о себе, ни о своем местонахождении, и вы не ведали, когда ждать моего возвращения и ждать ли его… Как я могу винить вас за то, что вы меня не дождались?

Из-за двери мне был виден профиль Айена, склонившегося над корзиной с дровами. Вытянутое доброе лицо его казалось нахмуренным.

– Мне не кажется это верным, тем более я калека…

Новое фырканье, погромче.

– У Дженни не было бы лучшего мужа, даже если бы ты потерял обе ноги, да к тому же руки, – пробормотал Джейми.

Бледность сменилась на лице Айена легким смущенным румянцем. Джейми покашлял, спустил ноги с кресла и наклонился, чтобы поднять с пола щепку для растопки.

– Как ты вообще смог жениться, если так сомневаешься?

– Боже, дружище! – вскричал Айен. – Ты что, думаешь, у меня была возможность поступить иначе? Столкнувшись с представителем фамилии Фрэзер?

Он весело потряс головой.

– Как-то, когда я в поле чинил телегу, у которой сорвалось колесо, она ко мне подошла. Только я, перемазанный грязью, вылез из-под телеги, как смотрю: она стоит, ну просто розовый куст. Окинула меня взглядом от пяток до макушки и сказала…

Айен замолчал и почесал в затылке.

– В общем, даже не припомню, что именно сказала, но в конце концов она меня, такого испачканного, поцеловала и сказала так: «Вот и славно, стало быть, свадьбу сыграем в День святого Мартина…»

Он с деланой беспомощностью развел руками.

– Я все пробовал доказать, что это не дело, мы так поступать не должны, но очнулся только перед священником во время произнесения обета: «Беру тебя, Дженет…» – ну и так далее, как положено, всякие невероятные обещания.

Джейми, смеясь, откинулся в кресле.

– Это я знаю, – сообщил он. – Ощущение, словно летишь в пропасть.

Теперь Айен улыбался открыто и без всякого смущения.

– Так или иначе, дело сделано. И знаешь, даже сейчас, когда я вижу Дженни, стоящую на холме в солнечных лучах, или держащую на руках маленького Джейми и не смотрящую на меня, я сразу же думаю: «Господь милосердный, да не может такого быть, что она моя…»

Он помотал головой, на лоб свалились темные пряди.

– А потом она оборачивается, мне улыбается… Ну, сам понимаешь. У тебя с Клэр, по-моему, так же. Она ведь… какая-то особенная, правда?

Джейми кивнул. Он по-прежнему улыбался, но уже другой улыбкой.

– Да, – негромко проговорил он. – Да, она такая.

После портвейна и бисквитов Джейми и Айен продолжили вечер воспоминаний: заговорили о детстве и об отцах. Уильям, отец Айена, скончался прошедшей весной, оставив Айену в наследство пост управляющего имением.

– А помнишь, как твой отец взял нас в кузницу, чтобы показать, как крепится тележная ось?

– Да, и он никак не мог понять, почему мы вертимся и места себе не находим…

– И спросил, не надо ли тебе до ветру…

Оба они так хохотали, что я, не дождавшись развязки, вопросительно посмотрела на Дженни.

– Жабы, – коротко объяснила она. – У обоих под рубашкой сидело штук по пять-шесть.

– Боже мой! – простонал Айен. – Когда одна жаба вылезла у тебя из-под рубашки и сиганула прямо в горн, я думал, мне конец придет прямо на месте.

– Совершенно не понимаю, как отец умудрился не сломать мне шею, – сообщил Джейми. – Настоящее чудо, что я в итоге вырос.

Айен задумчиво уставился на своего сына, в тот момент с головой ушедшего в важное занятие: он ставил одно полено на другое.

– Даже не могу вообразить, как поступлю, когда придет пора задать порку моему сыну. По-моему, он… такой крошка.

И в совершенной растерянности Айен показал на упитанного ребенка возле камина.

Джейми посмотрел на тезку довольно трезво.

– Ну, рано или поздно он превратится в такого же чертенка, каким были и ты, и я. Все-таки я тоже некогда был таким же маленьким и невинным.

– Был, – неожиданно сказала Дженни, передавая мужу кружку сидра.

И погладила брата по голове.

– Ты был на редкость красивым младенцем, Джейми. Помню, мы как-то собрались вокруг твоей колыбели, а ты спал, сунув в рот большой палец. И мы пришли к выводу, что в жизни не видели ребенка прекраснее: пухлые ровные щеки и прелестные золотые кудри.

Прекрасный ребенок даже покрылся румянцем от удовольствия и осушил свою кружку одним глотком, старательно отводя от меня глаза.

– Впрочем, та пора вскоре прошла, – продолжила Дженни и усмехнулась, сверкнув белыми зубами. – Во сколько лет тебя в первый раз выпороли, Джейми? В семь?

– В восемь, – поправил Джейми и бросил в камин очередное полено. – Ну и больно же было! Отец отвесил мне дюжину ударов по ягодицам, и удары оставались сильными до конца. Они у него всегда оставались сильными.

Джейми опустился на корточки и потер нос костяшками пальцев. Щеки у него разрумянились, и глаза горели от возбуждения.

– После завершения экзекуции отец отошел от меня и уселся на камень, дожидаясь, пока я приду в себя. Я прекратил реветь и лишь шмыгал носом, и он подозвал меня. До этих пор помню, что он сказал. Возможно, ты, Айен, в свое время скажешь своему Джейми то же самое. Так, значит…

Джейми закрыл глаза, припоминая точнее.

– Он поставил меня между коленей, приказал смотреть ему в лицо и проговорил: «Сегодня это случилось впервые, Джейми. Мне придется делать так вновь и вновь, возможно, раз сто, прежде чем ты вырастешь большим и станешь мужчиной». А затем усмехнулся и добавил: «Во всяком случае, мой отец был вынужден повторять это часто, а ты такой же упертый дурачок, каким и я некогда был. И знай еще вот что: иногда – в зависимости от проступка – я буду наказывать тебя охотно, но в основном я буду делать это без всякого желания, но мне, однако, придется так поступать. Помни это, парень. Ежели в голове дурь, пусть ответит зад». Потом обнял меня и сказал: «Ты у нас смельчак. Отправляйся в дом, пусть мама тебя утешит». Я было хотел ответить, но он не дал мне промолвить и слова: «Знаю, утешение тебе не требуется, зато оно требуется ей. Иди же». Я пошел домой, и мама дала мне хлеба с вареньем.

Дженни неожиданно рассмеялась.

– Я сейчас вспомнила, – сказала она. – Отец часто рассказывал эту историю, Джейми, как он тебя выпорол и что потом говорил. Но добавлял к этому, что, когда он отослал тебя домой, ты остановился на полдороге и дождался его. Когда он с тобой поравнялся, ты спросил: «Отец, а в этот раз ты бил меня охотно?» Он ответил, что нет, а ты кивнул и промолвил: «Хорошо, иначе мне было бы еще хуже».

Мы посмеялись, а Дженни вновь глянула на брата и покачала головой:

– Да, он любил это рассказывать. И всегда повторял, что умрет из-за тебя, Джейми.

Радость Джейми исчезла, как не бывало, он опустил глаза и тихо проговорил:

– Так и случилось, правда?

Дженни и Айен переглянулись, а я уставилась в пол, не зная, что сказать. Какое-то время в гостиной царила тишина, лишь трещали в камине поленья. Дженни вновь посмотрела на Айена, поставила свой стакан и коснулась колена Джейми.

– Джейми, это не твоя вина, – сказала она.

Он поднял на сестру взгляд и еле заметно улыбнулся.

– Не моя? А чья же?

– Моя, – ответила она, тяжко вздохнув.

– Что? – Он потрясенно посмотрел на нее.

Дженни казалась бледнее, чем всегда, но вполне владела собой.

– Я говорю, что это моя вина, Джейми, такая же, как и остальных. Я виновата в том, что случилось с тобой, Джейми. И с отцом.

Он накрыл ее руку своей и бережно погладил.

– Не говори так, дорогая, – сказал он. – Стремясь спасти меня, ты совершила то, что совершила. Ты говоришь правду: Рэндолл наверняка бы убил меня на месте, если бы ты не отправилась с ним.

Дженни внимательно смотрела в лицо брату, ее высокий лоб пересекла резкая морщина задумчивого беспокойства.

– Нет, я не сожалею, что увела Рэндолла в дом… даже если бы он… Дело совсем в другом.

Она вновь глубоко вдохнула, словно пытаясь придать себе решительности.

– Когда мы вошли в дом, я привела его в свою комнату. Я… Я не знала, чего мне ждать… ведь до того я еще ни разу не была с мужчиной. Он казался каким-то взбудораженным и весь покраснел, словно сомневался в себе.

Мне показалось, что это весьма странно. Он толкнул меня на кровать, а сам остался стоять и все тер то место, в которое я ударила его коленом. Тогда я предположила, что, возможно, изувечила его, хотя, честно говоря, стукнула не очень сильно.

Краски вернулись на ее лицо, она украдкой бросила взгляд на Айена и снова опустила глаза.

– Теперь-то я знаю, что так он пытался себя подготовить. Я не хотела, чтобы он видел, до чего я боюсь, села на кровати и на него уставилась. Он еще больше разозлился и приказал мне отвернуться, но я не послушалась и продолжала на него смотреть.

И Дженни заалелась, став цвета роз с куста, который рос рядом с домом.

– Он… расстегнулся, а я… я над ним посмеялась.

– Ты что?.. – с сомнением спросил Джейми.

– Посмеялась. Понимаешь… – Она дерзко посмотрела на брата – Я ведь неплохо знала, как у мужчин все устроено. Достаточно часто видела голым и тебя, и Уилли, и даже Айена. Но он…

Дженни еле спрятала невольную ухмылку.

– Он казался до того забавным: весь красный, все трет себя, да трет, но даже наполовину не…

Айен задушенно хрюкнул; Дженни закусила губу, но отважно продолжила:

– Ему не понравилось, что я смеюсь, я это заметила и стала хохотать еще пуще. Тогда он бросился ко мне и разорвал платье до пояса. Я отвесила ему пощечину, а он дал мне кулаком в челюсть, да так, что у меня звезды в глазах загорелись. Он даже застонал, как будто ему это было приятно, и влез на кровать. У меня достало разума опять засмеяться. Я отбивалась коленками и насмехалась над ним. Сказала ему, что он не настоящий мужчина, что он не умеет справиться с женщиной. Я…

Она низко наклонила голову, свесив темные кудри на алое лицо, и тихо, почти шепотом, сказала:

– Я… сбросила с плеч то, что осталось от платья и… стала дразнить его обнаженной грудью. Говорила: понимаю, что он меня боится, потому что никогда не подступался к женщине, а пробавлялся лишь животными или маленькими мальчиками…

– Дженни! – помотав головой, сумел пробормотать Джейми.

– Да, я так делала. – Дженни подняла прямой взгляд на брата. – Я видела, что он лишился последнего разумения, но все равно ничего не мог. Я опять засмеялась, и тогда он схватил меня руками за горло, стал душить и ударил головой о кроватный столбик… а я когда вновь обрела чувства, ни его, ни тебя уже не было.

С глазами, полными слез, она схватила Джейми за руки.

– О Джейми, простишь ли ты меня? Я понимаю, что если бы я не разозлила его, то он не обходился бы с тобой так жестоко, и тогда отец…

– Дженни, милая, душа мое, не надо!

Джейми встал перед ней на колени и положил ее голову на свое плечо.

Айен замер как каменный. Джейми нежно успокаивал рыдавшую сестру, гладил ее по спине.

– Хватит, моя голубка. Ты все сделала правильно, Дженни. Это не твоя вина и, думаю, даже не моя. Выслушай, душа моя. Он пришел к нам, чтобы совершить зло, пришел по приказу. Ему было все равно, кого он здесь встретит, все равно, как ты или я себя поведем. Его целью и целью человека, который ему платит, было учинить злодейство, восстановить всех жителей против англичан.

Дженни перестала плакать и, выпрямившись, удивленно посмотрела на брата.

– Восстановить людей против англичан? Но зачем?

Джейми нетерпеливо махнул.

– Чтобы выявить тех, кто в случае нового восстания готов поддержать принца Чарли. Но я не знаю, чьей стороны держится хозяин Рэндолла: желает обнаружить сторонников принца, чтобы конфисковать их имущество, или он, хозяин Рэндолла, сам на стороне принца и хочет, чтобы в нужный час шотландцы оказались готовы к войне. Не знаю, но сейчас это не особенно важно. Важно, чтобы ты не волновалась, и важно, что я дома. И клянусь, что скоро вернусь окончательно.

Светясь от радости, Дженни поднесла его руку к губам и поцеловала, затем вынула платок, утерла нос и только после этого заметила негодующе глядевшего на нее Айена.

Она коснулась его плеча и спросила:

– Ты полагаешь, что я должна была тебе это рассказать?

Он не сдвинулся с место, лишь покосился на нее и негромко сказал:

– Да, полагаю.

Она положила платок на колени и расправила обеими руками.

– Айен, муж мой, я не рассказала это, потому что боялась потерять и тебя. Исчез мой брат, умер отец. Я не могла лишиться и крови моего сердца. Ты мне дороже и дома, и семьи, любовь моя. – Она на мгновение обернулась к Джейми и быстро улыбнулась. – А это о чем-то говорит.

Дженни умоляюще посмотрела Айену в глаза; я заметила, что уязвленная гордость борется в нем с любовью. Джейми встал, дотронулся до моего плеча, и мы, тихо поднявшись, покинули гостиную, оставив их у догорающего огня.

Ночь была ясная, сквозь высокие окна спальни лились потоки лунного света. Мне не спалось, и я решила, что луна не дает уснуть и Джейми: он тихо лежал рядом, но по дыханию я понимала, что бодрствует. Он повернулся на спину, и я услышала короткий смешок.

– Что тебя развеселило? – спросила я.

Джейми повернул ко мне голову.

– Ох, я тебя разбудил, англичаночка. Извини. Да кое-что припомнил.

– Я не спала.

Я стала подползать к Джейми по гигантской кровати, очевидно, сделанной еще в эпоху, когда на ней спала вся семья; преодолевать огромную перину, на которую пошли, похоже, пух и перья сотен гусей, было почти то же самое, что путешествовать в Альпах без компаса. Благополучно достигнув Джейми, я спросила:

– Что же ты вспомнил?

– В основном отца. То, что он мне говорил. – Он закинул руки за голову и мечтательно уставился на толстые балки на низком потолке. – Это весьма странно, – сказал Джейми. – Пока отец был жив, я не обращал на него особого внимания, но с той поры, как его не стало, все чаще понимаю важность того, что он иногда мне говорил.

Он снова тихо рассмеялся.

– А вспомнил я, как он выпорол меня в последний раз.

– Это весело? – спросила я. – Джейми, тебе когда-нибудь говорили, что у тебя очень специфическое чувство юмора?

Я попыталась отыскать под одеялом его руку, но отказалась от этой затеи. Джейми принялся гладить меня по спине, я теснее прильнула и чуть не замурлыкала от удовольствия.

– А твой дядя порол тебя, когда ты этого заслуживала? – поинтересовался Джейми.

– О боже, конечно нет! Он пришел бы в ужас от одной этой мысли. Дядя Лэм не верил в пользу телесных наказаний, он полагал, что с детьми, как и со взрослыми, можно договориться на словах.

Джейми издал типичный горловой шотландский звук, означавший, что ему смешно подобное предположение.

– Без сомнения, это объясняет недостатки твоего характера, – сообщил он и шлепнул меня по заду. – В детстве тебе, очевидно, недоставало дисциплины.

– И какие же недостатки ты видишь в моем характере? – спросила я.

В свете луны мне была хорошо видна его усмешка.

– Хочешь, чтобы я назвал все?

– Нет. – Я пнула его локтем под ребро. – Расскажи о последнем наказании. Сколько тебе тогда было?

– Лет тринадцать, может, четырнадцать. Тощий, длинный и в прыщах. Даже не помню, за что мне задали. Вообще-то, чаще меня пороли не за то, что я сделал, а за то, что наговорил. Помню лишь, как оба мы бурлили от бешенства. В таких случаях отец порол меня с охотой и удовольствием.

Джейми привлек меня поближе и положил на свое плечо. Я погладила его плоский живот и пощекотала пупок.

– Довольно, щекотно. Ты будешь слушать или нет?

– Разумеется, буду. А что мы станем делать, если у нас будут дети, – убеждать или бить?

Сердце екнуло, хотя до той поры не имелось никаких оснований считать, что этот вопрос когда-нибудь перестанет быть отвлеченным. Джейми накрыл мою руку своей, удерживая на своем животе.

– Все весьма просто. Ты будешь их убеждать, а когда потерпишь поражение, за дело возьмусь я.

– Я думала, ты любишь детей.

– Люблю. И мой отец меня любил, когда я не вел себя как кретин. И любил меня, когда приходилось вышибать из меня дурь, если я вел себя как кретин.

Я перевернулась на живот.

– Хорошо, расскажи о последней порке.

Джейми сел, взбил подушки, чтобы спине было удобнее, и опять лег, закинув руки за голову.

– Он отправил меня к изгороди, как это делал всегда, чтобы я, дожидаясь его, как следует почувствовал страх и раскаяние, но в тот раз он так разъярился, что пошел за мной сразу же. Я перевесился через перекладину, а когда отец принялся меня бить, сжал зубы и решил, что не издам ни звука – ни за что не покажу, как мне больно. До того крепко схватил пальцами ограду, что на ней остались следы от ногтей, а мое лицо, я понимал, стало красным от сдерживаемых криков.

Он очень глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Обычно я знал, когда отец завершает дело, но в тот раз он не ослабил удар и продолжил меня хлестать. Я уже не мог молчать и стонал при каждом ударе, и, как я ни старался удержать слезы, они лились сами собой.

Джейми лежал голый до пояса, луна серебрила тонкие волоски на коже, как иней. Под моей ладонью, лежавшей на груди, отчетливо бился пульс.

– Как долго это длилось, не знаю, видимо не очень, но мне казалось, вечность. В конце концов отец, злой как собака, прекратил порку и стал на меня кричать, и я сам был настолько зол, что сначала не понимал смысла, и понял, что он кричал, с запозданием. Он ревел: «Да черт тебя побери, Джейми! Ты что, не можешь подать голос? Ты уже вырос, даю слово, я больше не буду тебя пороть, но неужто нельзя разок крикнуть, прежде чем я остановлюсь! Мне же надо понимать, что я тебя пронял!»

Джейми рассмеялся, и ровное биение пульса нарушилось.

– От этого я до того обалдел, что выпрямился, повернулся к отцу и закричал: «Так что ж ты, старый дурень, не сказал мне с самого начала?! Ай-ай-ай! Ой-ой-ой!» И миг спустя я уже валялся на земле: в ушах звенело, челюсть болела от удара кулаком, а отец, задыхаясь, навис надо мной – волосы дыбом, борода торчком. Потом ощупал мою челюсть и сказал, все еще с трудом: «Это за то, что назвал отца дурнем. Может, это и правда, но неуважительно. Поднимайся, пошли умоемся перед обедом». С тор поры он пальцем ко мне не притронулся. Только кричал на меня, но я платил той же монетой – как мужчина мужчине.

– Я бы хотела познакомиться с твоим отцом, – проговорила я. – Нет, все-таки лучше не стоит. Он бы не обрадовался, узнав, что ты женился на англичанке.

Джейми крепко обнял меня и укутал мои плечи одеялом.

– Он бы подумал, что я наконец набрался ума-разума, – сказал он и погладил меня по голове. – Отнесся бы к моему выбору с уважением, на ком бы я ни женился, но ты… – Он повернул голову и нежно поцеловал меня в лоб. – Ты бы ему очень понравилась, моя англичаночка.

Про себя я назвала этот поцелуй посвящением в рыцари.

Глава 30. Разговоры у камина

Если между Дженни и Айеном после памятных откровений и появилось охлаждение, казалось, оно пропало. Следующим вечером после обеда мы собрались в гостиной. Айен с Джейми, усевшись в углу с бутылкой бузинного вина, обсуждали хозяйственные дела, а Дженни наконец вытянула отекшие ноги на подушки и стала отдыхать. Я хотела записать некоторые ее рецепты, по ходу дела уточняя подробности: она диктовала, сидя спиной ко мне, иногда оглядываясь на меня через плечо.

Первая страница: лечение карбункулов.

«Три железных гвоздя положить на неделю в прокисший эль. Добавить горсть кедровых стружек, дождаться, пока те намокнут. Когда стружки осядут на дно, лекарство готово. Прикладывать три раза в день, начиная с первого дня первой четверти луны».

Вторая страница: свечи из пчелиного воска.

«Выкачать мед из сот. По возможности убрать дохлых пчел. Растопить соты в большом котле, добавив немного воды. Снять с поверхности всплывших пчел, крылья и прочий мусор. Когда все устоится, слить воду – в дальнейшем употреблять ее для подслащивания. Еще дважды промыть водой».

Я уже утомилась писать, а ведь мы еще не добрались до приготовления форм для свечей, кручения фитилей и сушки готового продукта.

– Дженни, – спросила я, – сколько времени требуется на изготовление свечей от начала до конца?

Она опустила на колени шитье, очередную распашонку, и задумалась.

– Полдня на сбор сот, два дня, чтобы выгнать мед, а если стоит жара, то и один день. Один день на очистку воска. Если его много или если он слишком грязный, то два дня. Полдня на приготовление фитилей, день или два на формы, полдня, чтобы растопить воск, наполнить формы и подвесить их. На все про все, скажем так, неделя.

Тусклый огонь лампы, брызгающее перо – после дневных трудов этого мне хватило. Я сидела рядом с Дженни и восторженно глядела на крошечную рубашечку, которую она шила еле заметными стежками.

Ее огромный живот внезапно зашевелился: его обитатель изменил позу. Я глядела как зачарованная. Раньше мне не приходилось находиться возле беременной на позднем сроке, и я не понимала, что творится внутри нее.

– Хочешь потрогать? – предложила Дженни, заметив, что я уставилась на ее живот.

– Не знаю…

Она взяла мою руку и решительно положила на вздутую плоть.

– Вот здесь. Подожди. Сейчас опять толкнет. Им не нравится лежать на спине. Им так неудобно, и они шевелятся.

И словно подтверждая сказанное, мою руку подбросил на несколько дюймов на редкость мощный толчок.

– Надо же! Какой он сильный! – воскликнула я.

– Да. – Дженни гордо похлопала по животу. – Он будет такой же здоровый, как его брат и отец.

Она улыбнулась Айену, и тот мгновенно переключился с лошадей на жену и будущего ребенка.

– Или как его никчемный рыжий дядька, – добавила она чуть громче и ткнула меня локтем в бок.

– Э! – Джейми оторвал голову от счетов. – Ты это мне?

– Интересно, что он услышал? «Рыжий» или «никчемный»? – тихо спросила меня Дженни, опять ткнула локтем и ласково ответила Джейми: – Нет-нет, голубчик. Мы лишь подумали, что новорожденный, к сожалению, может родиться похожим на своего дядьку.

Дядька ухмыльнулся, подошел и сел на подушку. Дженни любезно подвинула ноги, потом положила их ему на колени.

– Помассируй их, Джейми, – попросила она. – У тебя это выходит лучше, чем у Айена.

Он подчинился. Дженни откинулась назад и с наслаждением зажмурилась. Распашонку она положила на свой живот; тот все шевелился, будто протестующе. Джейми смотрел на живот так же, как я до него, – зачарованно.

– Тебе так неудобно? Кто-то крутится в твоем животе?

Дженни открыла глаза и скривилась от такого сильного толчка, что живот поднялся дугой.

– М-м. Иногда я думаю, что печень от подобных ударов вся покрылась синяками. Но в основном это приятно. Это как… – Она помолчала и, усмехнувшись, посмотрела на Джейми. – Описать это мужчине, у которого нет нужных органов, нелегко. Думаю, что не смогу объяснить тебе, как это – носить в чреве дитя, как и ты не сможешь объяснить мне, что чувствует мужчина, когда его ударили по яйцам.

– О, это я могу объяснить.

Он моментально согнулся пополам, схватился руками за пах, закатил глаза и издал страшный булькающий стон.

– Я правильно показал, Айен? – спросил он, повернувшись к Айену, который смеялся, сидя у камина, упираясь в него деревянной ногой.

Дженни пальцами ноги коснулась его груди и побудила его выпрямиться.

– Ладно-ладно, дурачок. Коли так, я рада, что я не мужчина.

Джейми выпрямился и смахнул со лба прядь.

– Нет, правда, – с любопытством спросил он. – Разве у мужчин и женщин разные органы? Ты можешь это описать для Клэр? В конце концов, она женщина, хотя еще и не носила в себе ребенка.

Дженни оценивающе глянула на мою диафрагму, и у меня внутри что-то зашевелилось.

– Ну-у, возможно, да, – медленно сказала она. – Ты чувствуешь, что твоя кожа везде очень истончилась. Чувствуешь все, что ее касается, даже одежду. И это относится не только к животу, но и к ногам, бокам, грудям. – Руками она, неосознанно повторяя сказанное, гладила тонкую ткань платья под набухшими грудями. – Они стали тяжелые, налитые… и ужасно чувствительные, особенно соски.

Она провела большими пальцами вокруг сосков, и через ткань я заметила, как они напряглись.

– И конечно, становишься толстой и неуклюжей. – Дженни невесело улыбнулась и потерла бедро, которым незадолго то того стукнулась о стол. – И занимаешь куда больше места, чем раньше. Но здесь, – руки, словно защищая, прикрыли живот, – кожа самая чувствительная.

Она гладила свой большой живот, словно это была кожа ее ребенка, а не ее. Взгляд Айена следовал за движением рук, которые двигались то вверх, то вниз, разглаживая ткань юбки.

– Сначала немного похоже на газы, – засмеявшись, сказала она и ткнула большим пальцем ноги в живот брата. – Вот здесь – будто в животе бегают пузырьки. Но через время возникает движение ребенка: это напоминает то, как на крючке дернулась рыбка; но ощущение моментально исчезает, и ты даже не успеваешь понять, показалось тебе или нет.

Словно протестуя против сказанного, невидимый жилец стал шевелиться, выпирая то с одной стороны живота, то с другой.

– Наверное, ты сейчас права, – заметил Джейми, изумленно следя за толчками ребенка.

– Да. – Она положила руку на выпуклость, словно успокаивая. – Знаешь, они умеют спать несколько часов подряд. Иногда я даже пугаюсь, не умер ли он, когда не шевелится слишком долго. И тогда я пытаюсь разбудить его. – Она ткнула рукой в бок и тут же сильно ткнула в другой. – И радуюсь, когда он вновь толкается. Но растет не только ребенок. К концу ты чувствуешь, что вся раздулась. Это не больно… словно ты созрела и сейчас лопнешь. Очень хочется, чтобы к твоему телу нежно прикоснулись.

Дженни больше не смотрела на меня. Она смотрела на мужа, и я понимала, что для нее больше не существовало ни меня, ни брата. Между ней и Айеном возникло такое единение, будто все это она не раз говорила, а он не уставал это слушать.

Дженни заговорила тише, а руки ее снова поднялись к тяжелым грудям, маняще выглядывавшим из легкого корсажа.

– А в последний месяц начинает прибывать молоко. Ты чувствуешь, как понемногу наполняешься, каждый раз, когда ребенок двигается. Затем груди набухают. – Она снова обхватила живот руками. – Пропадает боль, и появляется замечательное чувство. А после груди подергивает, как будто, если ребенок не высосет молоко, они лопнут.

Она откинулась в кресле с закрытыми глазами и стала снова и снова ритмично поглаживать свой огромный живот, словно произнося заклинание. И при виде этого я решила, что если ведьмы и бывают, то Дженет Фрэзер – ведьма.

В комнате воцарилась тишина, в которой главенствовало чувство, положенное в основу страсти, – непреодолимое желание слиться и творить. Я могла не глядя пересчитать все волоски на теле Джейми. Я знала, что все они стояли дыбом.

Дженни открыла глаза и подарила своему мужу улыбку, обещающую бесконечное блаженство.

– И почти в самом конце, когда ребенок беспрерывно двигается, ощущение напоминает то, что ты чувствуешь, когда мужчина глубоко проникает в тебя и наполняет своим семенем. Вас одновременно охватывает дрожь, которая начинается глубоко в тебе. Но сейчас это куда сильнее. Эта дрожь передается сквозь стенки матки на всю тебя. В этот миг ребенок стихает, и выходит, что в тебя проник не муж, а ребенок.

Внезапно Дженни повернулась ко мне – и чары пропали.

– Ты знаешь, иногда мужчины этого желают, – спокойно сказала она с улыбкой и посмотрела мне в глаза. – Они желают вернуться в утробу.

Помедлив, Дженни поднялась и поплыла к выходу; у двери она оглянулась. И ее взгляд повел Айена следом, как магнит железо. Поджидая его, она остановилась и посмотрела на брата, по-прежнему сидевшего у камина.

– Проследишь за огнем, Джейми?

Дженни, выгнувшись, потянулась, и изгиб ее позвоночника оказался срифмован с плавной дугой живота. Айен с силой провел костяшками пальцев по ее хребту, сверху донизу, отчего она застонала. И они ушли.

Я тоже потянулась, подняв руки над головой, и почувствовала сладкое расслабление в усталых мышцах. Джейми скользнул руками по моим бокам и задержал их на бедрах. Я прижалась к нему спиной, сцепила его руки на своем животе и представила себе, что так повторяются нежные очертания нерожденного ребенка.

Я оглянулась на Джейми, чтобы поцеловать, и увидела, что в углу скамьи калачиком свернулась маленькая фигурка.

– Гляди-ка, они забыли маленького Джейми.

Как правило, мальчик спал в детской кроватке на колесиках, стоявшей в родительской спальне. В тот день он заснул у камина под наши беседы под стакан, и никто не вспомнил, что его следует отнести в постель. Старший Джейми повернул меня лицом к себе и сдул мои волосы со своего носа.

– Дженни никогда ни о чем не забывает, – успокоил он. – Я думаю, что прямо теперь им с Айеном не нужно общество. И малышу лучше побыть здесь.

И он дотронулся до завязки на моей юбке.

– А если он проснется?

Сунув руки в мой корсаж сверху, Джейми вздернул одну бровь и глянул на лежащего маленького племянника.

– Ну что же, рано или поздно ему придется научиться этому делу. Ты же не желаешь, чтобы он был таким же невеждой, что и его дядя.

Он бросил на пол перед камином несколько подушек и упал на них сам, увлекая меня следом.

В пламени камина шрамы на его спине светились серебристым, будто он и вправду был железным человеком, как я его как-то назвала. Через разрывы нежной кожи виднелся металлический стержень. Я проводила пальцем по всем рубцам от ударов плети, и Джейми вздрагивал от каждого моего прикосновения.

– Думаешь, Дженни говорит правду? – спросила я чуть позже. – Неужели мужчины и правда хотят вернуться в утробу и поэтому занимаются с нами любовью?

Волосы возле моего уха взлетели от его смеха.

– Ну, когда ложусь с тобой в постель, англичаночка, как правило, я об этом не думаю. Вообще. Однако… – Он ласково положил ладони на мою грудь и сжал губами сосок. – Однако нельзя сказать, что она полностью не права. Бывает… да, бывает, очень хочется опять оказаться там, внутри, в безопасности и… одному. Полагаю, знание, что мы на это не способны, и вынуждает нас производить на свет детей. Если сами мы не можем вернуться, то лучшее, что в наших силах, – сделать нашим сыновьям такой дорогой подарок, хоть и ненадолго…

Неожиданно он вдруг встряхнулся, как мокрая собака.

– Не бери в голову, англичаночка, – пробормотал Джейми. – Что-то я расчувствовался, видимо, выпил лишнего.

Глава 31. Квартальный день

Раздался негромкий стук в дверь, и вошла Дженни, державшая в одной руке какой-то широкий наряд голубого цвета, а в другой – шляпу. Критически осмотрев брата, она утвердительно кивнула:

– Рубашка вполне подходящая. Я распустила швы твоего парадного камзола, с последнего раза, как ты его надевал, плечи очень раздались.

Дженни склонила голову к плечу и задумчиво помолчала.

– Сегодня у тебя очень много дел. Присядь, уберу, как положено, твои волосы.

И указала на стул возле окна.

– Мои волосы? Что с ними такое?

Джейми ощупал руками свою голову. Его волосы стали уже по плечи, и, чтобы не лезли в глаза, он, как правило, собирал их на затылке и связывал кожаным шнурком.

Времени на пересуды не оставалось, и сестра толкнула его стул, сорвала шнурок с волос и стала бодро расчесывать его шевелюру черепаховым гребнем.

– Что с твоими волосами? – переспросила она. – Вот что. Прежде всего, в них много сена…

Сказав так, она вытащила из волос что-то сухое и коричневое и положила на туалетный стол.

– …и немного дубовых листьев. Где ты вчера ошивался? Копался под дубом, словно поросенок? А колтунов сколько! Больше, чем в клубке пряжи, спутавшейся после стирки!

– Ой!

– Сиди тихо, Рой!

Сосредоточенно сведя брови, она водила гребнем по спутанной гриве, и вскоре волосы стали выглядеть как сияющая в утреннем солнце масса, которая отливала каштановым, медным, золотым и светло-коричневым.

– Не понимаю, с чего это Господу вздумалось наделить такими волосами мужчину, – проговорила Дженни. – Блестят, словно оленья шкура.

– Великолепно, правда? – подхватила я. – Взгляни, какие красивые светлые прядки на его макушке…

Объект нашего восхищения бросил на нас гневный взгляд.

– Если вы не прекратите, я обрею голову!

Джейми угрожающе потянулся рукой к туалетному столу, где лежала опасная бритва, но сестра, несмотря на живот, сумела дотянуться и треснула его по кисти гребнем. Он издал вопль, повторившийся, когда Дженни хватила его волосы своим крепким кулачком.

– Сиди тихо, – приказала она и стала разделять волосы на три пряди. – Я заплету тебе настоящую косу.

В ее словах слышалось настоящее удовлетворение.

– Невозможно допустить, чтобы ты предстал перед арендаторами дикарем.

Приговаривая себе под нос какие-то ругательства, Джейми смирился. Дженни резво заплела ему толстую косу, подвернула концы и бережно перевязала их ниткой. Затем вынула из собственного кармана шелковую голубую ленту и торжественно завязала у корня косы бант.

– Вот так! – заявила она и спросила меня: – Красиво, правда?

Я полностью с ней согласилась. Плотно стянутые волосы подчеркнули форму головы, и изящное строение лица стало заметнее. Чистый и аккуратный, в белоснежной полотняной рубашке и серых панталонах, Джейми был чрезвычайно привлекателен.

– Лента бесподобно хороша, – заметила я. – Под цвет глаз.

Джейми вперился в сестру и молвил как отрезал:

– Нет, никаких лент. Здесь вам не Франция и даже не двор короля Джорди. Даже если это цвет плаща Святой Девы, все равно никаких лент, Дженет!

– Ладно-ладно, строптивец. Или сюда.

Она развязала ленту и отошла на шаг, чтобы полюбоваться делом рук своих.

– С тобой все хорошо.

И тут Дженни внимательно посмотрела на меня.

– Хм-м, – протянула она и в задумчивости потопала ногой.

Приехала я в Лаллиброх в лохмотьях. Для меня срочно сшили два платья – одно домотканое, на каждый день, второе – шелковое для торжеств вроде сегодняшнего. Приученная скорее зашивать раны, чем шить платья, я помогала кроить и сметывать, но основная часть работы лежала на плечах Дженни и миссис Крук.

Они прекрасно сделали дело; меня, словно перчатка, охватывал бледно-желтый шелк; от плеч до талии по спине шли крупные складки, а ниже расходились, образуя на широкой юбке пышные фалды. С огорчением узнав, что я напрочь отказываюсь носить корсет, Дженни и миссис Крук хитроумно укрепили мой корсаж китовым усом, жестоко вырванным их чьего-то старого корсета.

Взгляд Дженни медленно поднимался по мне снизу вверх, к волосам, и там замер. Тяжело вздохнув, она потянулась к гребню.

– И ты, – лаконично приказала она.

С пылающими щеками я уселась у окна; я старалась не смотреть на Дженни, которая аккуратно вынимала из моей шевелюры обломки веток и обрывки дубовых листьев и складывала их на туалетном столе рядом с такими же, вытащенными из волос Джейми. Когда Дженни расчесала и уложила волосы к макушке, она вынула из кармана маленькую кружевную нашлепку и заколола ее на вершине получившегося сооружения.

– Ну вот, – довольно заметила она. – Теперь ты выглядишь очень достойно, Клэр.

Я сообразила, что сказанное нужно счесть комплиментом, и пробормотала в ответ что-то невнятное.

– У тебя есть драгоценности? – спросила Дженни.

– К сожалению, нет. У меня была только нитка жемчуга, которую Джейми подарил мне на свадьбу, но она…

Обстоятельства нашего отъезда из Леоха совершенно не благоприятствовали тому, что помнить о жемчуге. Но Джейми внезапно засуетился, издав громкий крик, стал перебирать содержимое своего споррана, лежавшего тут же на туалетном столе, и торжественно извлек оттуда ту самую нитку жемчуга.

– Откуда она тут взялась? – изумленно спросила я.

– Сегодня утром привез Мурта, – ответил Джейми. – В день суда он доскакал до Леоза и взял все, что мог увезти: решил, что если мы сможем сбежать, оно нам понадобится. Он дожидался нас на дороге сюда, но ведь мы сперва отправились… к холму.

– А он еще здесь?

Джейми подошел ко мне и застегнул ожерелье на моей шее.

– Да. Сидит внизу, в кухне, ест все, что дадут, и изводит миссис Крук.

Если не считать песен, за все время, что я знала этого маленького человека, я услышала от него не более трех десятков слов, и мне казалось, что «изводить» и «Мурта» – абсолютно несовместимые понятия. Видимо, в Лаллиброхе он себя чувствует как дома.

– А Мурта, он кто? – спросила я. – Я спрашиваю, он вам родня?

Брат с сестрой удивились.

– Конечно, – ответила Дженни и обратилась к брату: – Джейми, он ведь дядька троюродного брата отца, так?

– Племянник, – поправил он. – Ты, что ли, не помнишь? У старого Лео было два сына и…

На этом месте я показательно заткнула уши. Увидев этот жест, Дженни что-то вспомнила и всплеснула руками.

– Серьги! – вскричала она. – У меня же вроде есть жемчужные серьги, они прекрасно подойдут к ожерелью. Я сейчас принесу!

И она исчезла из виду, как всегда, моментально.

– А почему сестра назвала тебя Роем? – полюбопытствовала я у Джейми, наблюдая, как он сражается перед зеркалом со своим галстуком, нацепив на лицо маску типичного для всех мужчин выражения схватки со смертельным врагом; впрочем, он сумел расцепить губы и мне улыбнуться.

– А, это! Это никак не связано с английским именем Рой. Это гэльское прозвище, произведенное от цвета моих волос. Полностью слово произносится «ruadh» и значит «рыжий».

Он четко и несколько раз произнес это слово, но разницы я так и не поняла.

– Для меня оно все равно звучит как «рой», – сообщила я.

Джейми взял в руки спорран и стал запихивать в него все, что вытащил в поисках ожерелья. Увидев запутанную леску, он опрокинул сумку над кроватью, вывалил содержимое на одеяло и принялся разбирать мелочи: тщательно сматывал лески и веревочки, собирая рыболовные крючки и с силой втыкая их в кусок пробки, где было их место. Я приблизилась и оглядела вываленные предметы.

– В жизни не видела такого количества мусора, – заметила я. – Ты, Джейми, прямо сорока.

– Это не мусор, – обиженно сказал он. – Все это нужные мне вещи.

– Конечно, леска и рыболовные крючки всегда требуются. И веревочки для силков. Ну и пыжи и пули, поскольку пистолет постоянно при тебе. Мне ясно, почему ты хранишь змейку, которую подарил тебе Уилли. Но камни? Раковина улитки? Кусок стекла? И вот это…

Я склонилась к кровати, чтобы получше рассмотреть нечто темное и меховое.

– Джейми, зачем ты носишь в спорране высушенную лапку крота?

– Ясное дело, от ревматизма!

Он выхватил лапку у меня из-под носа и сунул в спорран как можно глубже.

– А, понятно! – согласилась я, с интересом его рассматривая, отчего Джейми явно покраснел и смутился. – Она отлично помогает, с ней-то уж точно ты нигде не скрипнешь.

Из оставшейся еще на одеяле кучки я вытащила небольшую Библию и, пока Джейми упаковывал свои сокровища, ее листала.

– «Александер Уильям Родерик Макгрегор», – прочитала я имя, выведенное на титульном листе. – Ты говорил, что в долгу перед этим человеком, Джейми. Что ты имеешь в виду?

– Ах это.

Он уселся на одеяло подле меня, взял из моих рук книжицу и осторожно пролистнул пару страниц.

– Я ведь говорил тебе, что она принадлежала узнику, который умер в Форт-Уильяме?

– Да.

– С этим юношей я был лично не знаком, он умер за месяц до моего появления там. Но врач, давший мне эту Библию, рассказывал о нем, пока лечил мне спину. Полагаю, ему просто нужно было кому-то об этом поведать, но в гарнизоне не нашлось тех, кому он мог доверять.

Джейми закрыл книгу, опустил ее себе на колени и посмотрел на яркое ноябрьское солнце за окном.

Как выяснилось, Алекса Макгрегора арестовали по обычному обвинению в угоне скота. Миловидный, спокойный юноша должен был отсидеть положенный срок и спокойно освободиться. Однако за неделю до освобождения его нашли на конюшне в петле.

– Доктор сказал, что, без сомнений, это было самоубийство. – Джейми бережно погладил кожаный переплет книжицы и провел пальцем по корешку. – Но при этом не объяснил, что он на этот счет думает. Лишь сообщил, что капитан Рэндолл за неделю до смерти юноши разговаривал с ним наедине.

В горле у меня застрял комок, я его сглотнула, невзирая на солнце, меня зазнобило.

– И ты думаешь…

– Нет, – тихо, но твердо промолвил Джейми. – Я не думаю. Я точно знаю, и доктор знал. И, считаю, что знал и главный сержант, поэтому погиб.

Джейми разжал кулаки, положил ладони на колени и посмотрел на длинные пальцы: крупные, сильные и умелые руки земледельца и воина. Он взял маленькую Библию и уложил в спорран.

– Вот что я тебе скажу, mo duinne. В один прекрасный день Джек Рэндолл примет смерть от моей руки. А когда он умрет, я пошлю эту книгу матери Алекса Макгрегора и напишу, что отомстил за ее сына.

Возникшее напряжение разрядило нежданное появление Дженни. Она переоделась в голубое шелковое платье и украсила голову кружевной накидкой; в руках Дженни держала большую шкатулку из потертого сафьяна.

– Джейми, прибыли Курраны, а также Уилли Муррей и семья Джеффри. Ты бы спустился и посидел с ними за трапезой. Я подала свежие лепешки и селедку, а миссис Крук приготовила булочки с вареньем.

– Да-да. Клэр, спускайся и ты, как только будешь готова.

Джейми торопливо поднялся, на мгновение остановился, чтобы одарить меня кратким, но крепким поцелуем, – и был таков. Его сперва частые шаги по ступенькам на следующем лестничном марше лестницы замедлились, а когда он появился внизу, перешли в величественную походку, достойную лэрда.

Дженни улыбнулась ему вслед, потом обратилась ко мне. Поставила шкатулку на кровать, подняла крышку, и я увидела драгоценности и безделушки, сваленные в кучу. Меня это удивило: такое совсем не свойственно аккуратной, привыкшей к порядку Дженни Муррей, которая с утра до ночи твердой рукой безупречно вела домашнее хозяйство. Она потрогала пальцем сверкающую груду и, словно прочитав мои мысли, с улыбкой подняла взгляд.

– Иногда я думаю: не навести ли в шкатулке порядок? Но когда я была мала, мама, бывало, позволяла мне в ней покопаться, и это было все равно что искать заколдованное сокровище – никогда не узнаешь, что попадется. Мне и сейчас кажется, что, если все ровно уложить, волшебство пропадет. Глупо, правда?

– Нет, – улыбаясь в ответ, сказала я. – Вовсе не глупо.

Мы принялись не торопясь перебирать любимые украшения четырех поколений женщин.

– Это принадлежало моей бабушке Фрэзер, – сообщила Дженни, вынув из шкатулки серебряную брошь в форме полумесяца, покрытую резьбой, с крошечным бриллиантом, сверкавшим на одном конце полумесяца, как звездка. – А вот это, – она достала тонкое золотое кольцо с рубином, обрамленным бриллиантами, – мое венчальное кольцо. Айен потратил на него свое полугодовое жалованье, хотя я ему и говорила, что это глупость.

Выражение ее лица полностью противоречило сказанному. Она потерла кольцо о корсаж и, прежде чем вернуть в шкатулку, еще раз радостно им полюбовалась.

– Какая будет радость, когда я наконец разрешусь от бремени, – сообщила она, с гримасой нетерпения потирая живот. – По утрам у меня так отекают пальцы, что я еле шнурки завязываю, а кольца и подавно не налезают.

У дна шкатулки я заметила странный неметаллический отсвет и спросила о нем у Дженни.

– А, это! – сказала она и вновь полезла в шкатулку. – Я их никогда не носила, они мне не идут. Но тебе можно – ты высокая и видная, как моя мать. Это ее.

«Это» оказались парой браслетов, изготовленных из загнутого почти в круг клыка дикого кабана; отполированные клыки цветом напоминали темную слоновую кость, а на их острые концы были надеты серебряные заглушки с гравировкой из цветов.

– Господи, какое великолепие! В жизни не встречала ничего подобного… настолько потрясающе варварского!

Сказанное Дженни пришлось по душе.

– Да, они именно такие. Их подарили матери на свадьбу, но она никогда не признавалась кто. Время от времени отец дразнил ее тайным поклонником, но она и ему не открыла тайну, лишь улыбалась, как кошка, отведавшая сливок. Попробуй надень.

На запястье браслеты казались холодными и тяжелыми. Не удержавшись, я погладила темно-желтую поверхность, по которой от времени разбежались чуть видные трещинками.

– Тебе идут, – сообщила Дженни. – И прекрасно подходят к желтому платью. А вот и серьги, надевай, и пойдем вниз.

Мурта расселся за кухонным столом, вдумчиво уплетая ветчину с помощью своего кинжала. Миссис Крук, пробегавшая за его спиной, ловко скинула ему на тарелку три свежие горячие лепешки, даже не снизив скорость.

Дженни носилась по дому, за всем присматривая и всюду поспевая. Чуть замедлившись, она через плечо Мурты осмотрела его быстро пустеющую тарелку.

– Кушай на здоровье, – заметила она. – В свинарнике есть еще свинья.

– Жалко для родственничка, да? – ответствовал Мурта, не переставая жевать.

– Мне? – Дженни уперла руки в бока. – Боже мой, вот уж нет! Да ты и съел всего-навсего четыре порции, не больше. Миссис Крук, – окликнула она домоправительницу, достигшую двери, – когда вы допечете лепешки, подайте этому несчастному миску овсянки, чтобы заполнить свободное место. Мы же не желаем, чтобы он упал в голодный обморок на нашем пороге.

Тут Мурта заметил меня и чуть не подавился ветчиной.

– М-м-фм, – приветственно промычал он после того, как Дженни экстренно спасла его, побив по спине.

– И я рада вас видеть, – сообщила я и села за стол напротив него. – Разрешите вас поблагодарить.

– М-м-фм?

Вопрос был слегка неразборчив из-за половины лепешки с медом, оказавшейся во рту.

– За то, что привезли мои вещи из замка.

– М-м-фм.

Он только рукой махнул и потянулся к масленке.

– Я привез и ваши травы, и все прочее, – сказал он, кивнув на окно. – Там, во дворе, в седельной сумке.

– Вы привезли мой медицинский сундучок? Это восхитительно!

Я и вправду очень обрадовалась. Некоторые лекарственные травы встречались редко, и отыскать их и правильно подготовить было довольно сложно.

– Но как же вы умудрились? – спросила я.

Когда я несколько оправилась от кошмарного суда над ведьмами, я часто размышляла о том, как обитатели замка восприняли мои неожиданные арест и бегство.

– Надеюсь, у вас не было больших сложностей?

– Нет.

Он откусил еще один огромный кусок и воздерживался от продолжения рассказа, пока не прожевал его хорошенько и не проглотил.

– Миссис Фиц все собрала и упаковала в ящик. К ней первой я и отправился, поскольку не знал, чего ожидать.

– Весьма резонно. Не представляю себе, чтобы при виде вас миссис Фиц расшумелась, – сказала я.

От горячих лепешек вился легкий пар и шел бесподобный запах. Я протянула за лепешкой руку, звякнули браслеты из кабаньих клыков. Я заметила, что Мурта их увидел, и повернулась, чтобы гравировка на серебре была заметна.

– Красивые, верно? – спросила я. – Дженни сказала, это вещь ее матери.

Мурта склонился к миске с овсянкой, которую миссис Крук бесцеремонно поставила ему под нос.

– Вам идет, – пробурчал он и вернулся к предыдущей теме: – Нет, при виде меня она не намеревалась кликать подмогу. Я с давних времен хорошо знаю Гленну Фицгиббонс.

– Она ваша старая любовь? – подначила я, развеселившись, только представив себе, как Мурта должен выглядеть в объятиях мощной миссис Фиц.

Мурта холодно взглянул на меня поверх миски с овсянкой.

– Ничем подобным она никогда не была, и я буду благодарен вам, если вы станете говорить об этой леди вежливо. Ее муж – брат моей матери. Имею также сообщить, что она весьма о вас тревожилась.

Я со стыдом спрятала глаза и, скрывая смущение, потянулась за медом. Каменный кувшин, оказавшийся под ладонью теплым, стоял в горшке с горячей водой, чтобы мед растаял.

– Прошу прощения, – сказала я, поливая лепешку медом и пытаясь не закапать стол. – Мне ужасно интересно, что она подумала, когда… когда я…

– Сначала они не поняли, что вас нет в замке, – деловито объяснил маленький человек, не обратив внимания на извинения. – Когда вы не явились к обеду, они решили, что вы задержались в поле, прошли прямо к себе и легли спать натощак. Ваша дверь оказалась закрыта. А на следующий день случилась кутерьма из-за ареста миссис Дункан, и вас не хватились. О вас никто не говорил, рассказывали лишь о миссис Дункан, и в неразберихе никому не пришло в голову вас поискать.

Я задумчиво кивнула. Я никому не требовалась до момента, пока не возникала необходимость в медицинской помощи; пока Джейми не было, я в основном сидела в библиотеке Колума.

– Ну а Колум? – спросила я.

Мною двигало не простое любопытство: мне хотелось узнать, действительно ли, как считала Гейлис, случившееся было его замыслом.

Мурта пожал плечами. Он внимательно осмотрел стол в поисках еды, но, похоже, не нашел ничего подходящего и уютно сложил руки на своем тощем животе.

– Когда до Колума дошли вести из деревни, он сразу же велел запереть ворота и запретил всем обитателям спускаться в деревню, чтобы не угодить в беду.

Мурта откинулся на спинку стула и проницательно посмотрел на меня.

– На следующий день миссис Фиц вздумала поискать вас. Она рассказывала, что поговорила о вас со всеми служанками. Ни одна из них вас не видела, но кто-то из них предположил, что вы отправились в деревню и нашли убежище в чьем-то доме.

Кто-то из них, злобно подумала я. Именно та, которая, черт ее подери, прекрасно знала, где именно я нахожусь.

Мурта без стеснения негромко рыгнул.

– Я слышал, что миссис Фиц перевернула замок вверх дном, а когда удостоверилась, вынудила Колума отправить человека в деревню. Они узнали, что случилось, и тут…

Мрачное лицо Мурты мгновенно озарилось весельем.

– Она мне, конечно, всего не рассказала, но я и сам понял, что миссис Фиц устроила Колуму веселую жизнь. Требовала, чтобы он немедленно послал людей, чтобы освободить вас с оружием в руках, а он отвечал, что нынче, когда дело перешло в ведение церковного суда, что-то устраивать уже поздно, ну и так далее. Думаю, зрелище спора таких, как они, дорогого стоило.

Насколько мне стало понятно, результатом спора стала ничья: никто не победил, но никто и не уступил. Нед Гоуэн своим исключительным даром к поиску компромиссов нашел третий путь и предложил участвовать в суде не как представитель лэрда, а как независимый адвокат.

– Она поверила, что я ведьма? – с интересом спросила я.

Мурта хмыкнул.

– Я еще не видел ни одну женщину, ни старую, ни молодую, которая верила бы в ведьм. Это мужчины думают, что женщины могут колдовать и привораживать, а на деле все идет в соответствии с человеческой природой.

– Начинаю понимать, почему вы не женились.

– Правда?

Мурта неожиданно отодвинул стул, встал и накинул на себя плед.

– Я уезжаю. Передайте лэрду мое почтение, – обратился он к Дженни, которая как раз пришла из переднего зала, в котором встречала арендаторов. – Уверен, сейчас он очень занят.

Дженни вручила ему немаленький мешок, завязанный на узел, по всей вероятности, наполненный провиантом приблизительно на неделю.

– Чтобы перекусить на обратном пути, – сказала она, и на щеке мелькнула смешливая ямочка. – Может, хватит до поры, как наш дом скроется из виду.

Мурта заткнул узел мешка за поясной ремень, кивнул и направился к выходу.

– Да, – согласился он. – А коли не хватит, увидите, как вороны слетятся на мой труп, и придете собрать мои косточки.

– Тоже мне, пожива для воронов, – заметила Дженни, глядя на тощего Мурту. – На рукоятке метлы и то, пожалуй, больше мяса.

Суровое лицо маленького человечка не шевельнулось, но в глазах мелькнул огонь.

– Да неужто? – спросил он. – На это я вам, голубушка, вот что скажу…

Они вышли в зал, и слов уже нельзя было разобрать, но дружеская перепалка, судя по звуку голосов, продолжалась и там.

Я еще немного посидела за столом, медленно поглаживая браслеты Элен Маккензи. Где-то вдалеке хлопнула дверь, я вздрогнула и встала, чтобы отправиться в зал и занять место леди Лаллиброх.

Жизнь в помещичьем доме, и в будни довольно оживленная, в квартальный день просто била ключом. Арендаторы, сменяя один другого, приходили беспрерывно. Многие заезжали только для того, чтобы заплатить ренту, другие гостили в имении долгие часы, гуляли, совершали визиты к знакомым и перекусывали в гостиной. Дженни, такая свежая в своем голубом шелковом платье, и миссис Крук, затянутая в накрахмаленные белые одежды, курсировали между кухней и гостиной и приглядывали за двумя служанками, носившими большие блюда с овсяными лепешками, фруктовыми пирожными, рассыпчатым печеньем и другими лакомствами.

По всем правилам представив меня арендаторам, собравшимся в столовой и гостиной, Джейми, прихватив Айена, уселся в своем кабинете, чтобы по очереди принимать арендаторов, обсуждать подробности весеннего сева, советоваться насчет продажи шерсти и зерна, записывать доходы и наводить порядок в делах имения к следующему кварталу.

Приняв энергичный вид, я неторопливо расхаживала по дому, вела беседы, если того требовала обстановка, предлагала закуски, а временами отступала в тень, чтобы понаблюдать за гостями.

Помня об обещании, которое Джейми дал старухе мельничного пруда, я с определенным любопытством ожидала появления Рональда Макнаба.

Вскоре после полудня он появился – сидя верхом на длинноногом некрасивом муле; позади него сидел мальчик, ухватившись за отцовский пояс. Я подглядывала за ними из-за двери и удивляясь, насколько точно мать описала своего сына.

Если данное бабушкой Макнаб определение «пропойца» в определенном смысле было преувеличением, то в целом она охарактеризовала его очень верно. Длинные и грязные волосы Рональда Макнаба были кое-как перехвачены веревкой, а воротник и манжеты казались серыми от грязи. Он был на пару лет младше Джейми, но казался лет на пятнадцать старше; лицо опухло от пьянства, тупые серые глазки заплыли и налились кровью.

Мальчик тоже был грязен и неопрятно одет, к тому же он держался позади, боялся поднять взгляд и вздрагивал от страха всякий раз, когда отец обращался к нему с грубым вопросом, – последнее было наиболее скверным. Джейми как раз вышел из кабинета и стоял в дверях; он тоже увидел всю картину, и я заметила, что они с Дженни (она как раз принесла по его просьбе полный графин) перекинулись взглядами.

Дженни незаметно кивнула и вручила брату графин. Потом крепко взяла мальчика за руку и повела в кухню со словами:

– Пойдем со мной, паренек. Похоже, нас с тобой ждут оладушки. А что ты скажешь насчет кусочка фруктового кекса?

Джейми сухо кивнул Рональду Макнабу и посторонился, чтобы тот зашел в кабинет. В дверях он перехватил мой взгляд и посмотрел в сторону кухни. Я кивнула, дав знать, что поняла, и отправилась за Дженни и Рэбби.

Они живо беседовали с миссис Крук, переливавшей пунш из большого котла в хрустальную чашу. Домоправительница плеснула немного в деревянную чашку и пододвинула мальчику; тот сначала отодвигался от угощения, с опаской глядя на миссис Крук, но потом все же принял чашу. Дженни, накладывавшая еду на блюда, пыталась ласково поговорить с ребенком, но слышала в ответ лишь нечто нечленораздельное. Впрочем, довольно скоро полудикое существо, казалось, несколько освоилось.

– Рубашка у тебя немного испачкалась, – заметила Дженни, завернув воротник его хламиды. – Сними, ее выстирают, пока ты здесь.

«Немного испачкалась» – это было очень мягко сказано, но мальчик отпрянул. Я стояла позади и по знаку Дженни схватила его за руки, чтобы ребенок не убежал.

Он брыкался и подвывал, но Дженни и миссис Крук включились в борьбу, и мы втроем стащили с него рубаху.

Дженни громко ахнула. Под мышкой она зажала голову мальчишки, и нам открылась для обозрения его тощая спина. Всю ее, по обе стороны бугристого позвоночника, покрывали рубцы и шрамы, некоторые были совсем недавние. Дженни отпустила голову Рэбби, но держала его сзади за шею и тихо успокаивающе что-то приговаривала.

– Ты бы пошла да сказала ему, – попросила она, указывая подбородком в сторону зала.

Захватив с собой как предлог блюдо овсяных лепешек с медом, я осторожно постучала в дверь. Джейми пробурчал: «Войдите», и я вошла.

Вероятно, мое лицо в мгновение, когда я угощала Макнаба, поведало Джейми все, что ему нужно было знать, потому что мне не довелось просить у него позволения поговорить наедине. Он только глянул и тотчас обратился к арендатору:

– Ну что ж, Ронни, о наделе под зерновые мы пришли к соглашению, но я бы хотел с тобой потолковать еще об одном деле. У тебя есть славный паренек по имени Рэбби, а мне как раз нужен на конюшне помощник таких примерно лет. Ты согласен, чтобы он у нас работал?

Длинные пальцы Джейми поигрывали гусиным пером, которое лежало на столе. Айен, сидевший в стороне за небольшим столиком, опустил подбородок на кулаки, поставленные один на другой, и с искренним любопытством рассматривал Рональда.

Макнаб сразу же ощетинился как еж. Мне показалось, что это была возбужденная злость пьяницы, который чуть протрезвел и жадно алчет выпивки.

– Нет, он мне самому нужен, – заявил он.

– М-м… – Джейми откинулся на спинку кресла и скрестил руки на животе. – Я, разумеется, буду платить ему за работу.

– Это моя мать вам наговорила? – забеспокоился Макнаб. – Сказал нет, значит, нет. Мой сын, что хочу, то делаю. А хочу я, чтобы он жил дома.

Джейми окинул Макнаба долгим внимательным взглядом, но не начал спор и вернулся к своим книгам.

Чуть позже, когда арендаторы собрались в натопленных комнатах, в основном в буфетной и гостиной, перекусить перед отбытием, в окно я увидела, как Джейми неторопливо шел к свинарнику, дружески приобняв тощего Макнаба за плечи. Они зашли за сарай, вероятно, чтобы осмотреть что-то интересное с точки зрения сельского хозяйства, однако совсем скоро вновь появились в поле моего зрения и направились к дому.

Джейми, как и раньше, приобнимал за плечи Макнаба, бывшего ниже его ростом, но, похоже, его поддерживал. Макнаб посерел лицом и покрылся потом, шел с трудом и явно не мог выпрямиться.

– Ну и славно, – донеслись до меня слова Джейми, когда они подошли к окнам. – Думаю, твою супругу порадуют лишние монеты, правда же, Рональд? А вот и твоя скотина, добрый мул, очень добрый.

Пришел несуразный мул, доставивший Макнаба в имение. Он притащился со двора, крайне довольный проявленным к нему гостеприимством, прямо с пучком сена, торчавшим из его пасти, который он мерно дожевывал.

Подсадив Макнаба под ногу, Джейми помог тому сесть в седло – похоже, посторонняя помощь была крайне необходима. Макнаб молчал как рыба и даже не помахал на прощание на много раз повторенные «с Богом» и «счастливого пути»; только безучастно тронулся шагом, по-видимому, полностью углубившись в тайные горькие мысли, требовавшие полной сосредоточенности.

Опершись на изгородь, Джейми любезничал с арендаторами, разъезжавшимися по домам, и стоял так до тех пор, пока Макнаб, перевалив через холм, не скрылся из виду. Тогда он встал ровно, еще раз посмотрел на дорогу, повернулся и свистнул. Из-под телеги с сеном вылезла маленькая фигурка в рваной, но чистой рубашке и запятнанном килте.

– Ну вот, молодой Рэбби, – сказал Джейми мальчику. – Твой отец, похоже, согласился на то, чтобы ты поработал у нас на конюшне. Я думаю, ты будешь трудиться изо всех сил и оправдаешь доверие, верно?

С грязного личика на него уставились круглые заплаканные глаза, но мальчик ничего не сказал; Джейми взял его за плечо и повернул к желобу, по которому в колоду для питья лошадей стекала вода.

– На кухне тебя ждет ужин, парень. Но сперва умойся, наша миссис Крук очень зоркая. И знаешь что, Рэбби, не забудь про уши, не то она сама их вымоет. Мои она сегодня утром отскоблила как следует.

Джейми руками оттянул оба уха и с серьезным видом немного потрепал их; Рэбби застенчиво улыбнулся и поскакал к желобу.

– Я рада, что ты это уладил, – заметила я Джейми, когда взяла его под руку, чтобы отправиться к трапезе. – Я имею в виду Рэбби Макнаба. Как ты это сделал?

– Без особого труда. Завел Рональда за пивоварню и пару раз дал кулаком в брюхо. Спросил, что ему нравится больше – оставить нам сына или проститься с печенкой.

Джейми хмуро на меня покосился.

– Да, так поступать нехорошо, но я не смог придумать ничего получше. И я сделал это не только потому, что обещал бабушке Макнаб. Дженни рассказала, что у парнишки со спиной.

Джейми выдержал паузу и продолжил:

– Я так тебе скажу, англичаночка. Отец порол меня столько, сколько считал это необходимым, наверное, чаще, чем, как мне казалось, я заслуживал порки. Но когда он заговаривал со мной, я в ужасе не съеживался. И не думаю, что когда-нибудь, лежа в кровати с женой, Рэбби будет рассказывать ей об этом весело.

Он опустил плечи и пошевелил ими тем скованным движением, которое я не замечала у него уже несколько месяцев.

– Это верно, Рэбби – его сын, и он волен поступать с ним, как пожелает. А я не Господь, а только лэрд, что куда ниже. И все-таки… – Джейми посмотрел на меня с кривой ухмылкой. – Между справедливостью и жестокостью так мало места, англичаночка. Очень надеюсь, что оказался от черты в правильной стороне.

Я обняла его за талию.

– Ты поступил верно, Джейми.

– Ты так думаешь?

– Да.

Обнявшись, мы вернулись домой. В закатных лучах белые дома фермеров казались золотистыми. Сразу внутрь мы не стали заходить, поскольку Джейми уговорил меня немного прогуляться. Мы уселись на изгородь за домом и стали смотреть на поле и хозяйственные строения.

Я положила голову Джейми на плечо и вздохнула.

Он нежно прижал меня к себе.

– Для этого ты и появился на свет, Джейми?

– Видимо, так, англичаночка.

Он оглядел взглядом поля и постройки, фермы и дороги, затем посмотрел на меня и улыбнулся во весь свой большой рот.

– А ты, моя англичаночка? Для чего появилась на свет ты? Чтобы быть владелицей имения или ночевать в поле, как цыганка? Быть врачом, женой учителя или подружкой беглеца вне закона?

– Я появилась на свет для тебя, – только и сказала я и раскрыла объятия.

– Знаешь, – заметил он, – раньше ты мне этого не говорила.

– Ты тоже.

– Я говорил. На следующий день, как мы приехали сюда. Я говорил, что хотел тебя больше всего на свете.

– А я ответила, что любить и желать не всегда одно и то же.

Он засмеялся.

– Наверное, ты права, англичаночка. – Он отвел прядь с моего лба и поцеловал его. – Я желал тебя с того мгновения, как увидел, а полюбил, когда ты рыдала в моих объятиях и позволила себя утешить – в первый день в Леохе.

Солнце опустилось за сосновую рощу, показались первые звезды. Была середина ноября, и вечерами наступали холода, хотя днем стояла хорошая погода. Джейми, спрыгнув по другую сторону изгороди, перегнулся и дотронулся своим лбом до моего.

– Ты первая.

– Нет, ты.

– Почему?

– Я боюсь.

– Чего, моя англичаночка?

Поля окутались вечерним мраком. Свет молодого месяца ясно обрисовал линию лба и носа Джейми и пал на лицо.

– Боюсь, что, если начну, то уже не остановлюсь.

Он посмотрел на небо, в котором висел узкий серп месяца.

– Скоро зима, ночи стали длиннее, mo duinne.

Он перегнулся через изгородь, обнял меня, и я почувствовала жар его тела и стук его сердца.

– Я тебя люблю.

Глава 32. Тяжкий труд

Через несколько дней я занималась тем, что копала на холме за домом клубни хохлатки. Я обернулась на шелест травы, решив, что меня зовут к столу Дженни или миссис Крук. Однако это был Джейми с мокрой после умывания головой, в своей обычной длинной рубахе, завязанной между ног узлом, в которой он работал в поле. Он приблизился ко мне со спины, обнял и положил подбородок мне на плечо. Мы стояли и смотрели на пурпурный закат: золотое солнце медленно опускалось за сосны. Вокруг медленно темнело, но мы не уходили, потому что нам было хорошо. Наконец я услышала, что нас зовет Дженни.

– Пора, – недовольно сказала я.

– М-м-м. – Джейми не тронулся с места, лишь обнял меня покрепче и стал смотреть на сгущавшиеся тени так, будто пытался оставить в памяти каждый камень и каждый стебелек.

Я повернулась и закинула руки ему на шею.

– Что стряслось? – спросила я негромко. – Нам следует срочно уехать?

Когда я подумала, что придется покинуть Лаллиброха, на душе стало горько, но мне было ясно, что затягивать с этим нельзя: в любой момент могли заявиться красные мундиры, и ничего хорошего бы из этого не вышло.

– Да. Завтра или в крайнем случае послезавтра. Англичане сейчас в Нокчойлуме, в двадцати милях отсюда, в хорошую погоду до нас – два дня езды.

Джейми подхватил меня и поднял на руки, прижав к груди. Кожа у него была еще теплая от солнца, он пах потом и овсяной соломой. Джейми участвовал в окончании сбора урожая; мне вспомнился ужин недельной давности, в ходе которого, как всегда, добрая и приветливая Дженни наконец признала меня полноправным членом семьи.

Жатва – тяжкий труд, поэтому после еды Айен и Джейми, как правило, начинали клевать носом. В тот вечер я встала из-за стола и отправилась в кухню за десертом – сладким пудингом. Когда я вернулась, мужчины крепко спали, а Дженни, сидевшая за накрытым столом, тихо над ними посмеивалась. Айен лежал, тяжело опустившись в своем кресле, уронив голову на грудь, и громко дышал во сне. Джейми положил щеку на протянутые по столу руки и мирно спал между деревянным блюдом и мельницей для перца.

Дженни взяла у меня пудинг, положила порции нам обеим, а затем покачала головой, глядя на спящих.

– Оба так зевали, – сказала она, – что я подумала: а если я замолчу, что будет? Я затихла – и через две минуты оба захрапели.

Она бережно отодвинула волосы со лба Айена.

– Вот и причина, по которой в июле тут появляется на свет так мало детей, – продолжила она. – В ноябре не могут бодрствовать так долго, чтобы успеть зачать младенца.

Сказанное показалось мне верным, и я засмеялась. Джейми, посапывавший рядом, задвигался, и, чтобы утишить его, я положила руку на шею. На его губах расцвела бессознательная улыбка, и он опять погрузился в сладкий сон.

– Необычно, – заметила Дженни. – Я не видела этого со времен его детства.

– Чего этого?

– Чтобы он во сне улыбался. Обычно он улыбался во сне в колыбельке, если подойдешь и приласкаешь его, и потом, когда уже спал в кроватке. Мы с мамой, бывало, подходили и гладили его по головке и ждали, улыбнется он или нет. Он всегда улыбался.

– Удивительно, правда?

Я вздумала попробовать и погладила затылок и шею Джейми. Его лицо осветилось мимолетной улыбкой, которая почти мгновенно сменилась обычной его серьезностью.

– Интересно, почему он так делает? – зачарованно спросила я.

Дженни пожала плечами и улыбнулась.

– Думаю, потому что он счастлив.

Однако уехать на следующий день нам не удалось. Посреди ночи я проснулась от тихого разговора. Я повернулась на другой бок и обнаружила, что над нашей кроватью склонился Айен, держа свечу в руке.

– Дженни рожает, – сказал Джейми, заметив, что я проснулась. Сел на постели и зевнул. – Несколько преждевременно, да, Айен?

– Точные сроки никто никогда не знает. Маленький Джейми родился позже. Я-то думаю, что лучше раньше, чем позже.

По лицу Айена пробежала нервная улыбка.

– Англичаночка, сумеешь принять роды? Или мне лучше сходить за повивальной бабкой? – спросил Джейми.

Я твердо заявила:

– Лучше пойти за повивальной бабкой.

Когда я проходила практику, при родах я присутствовала только трижды: в стерильной операционной, с анестезией, рожениц обрядили в специальные широкие рубахи, за которыми не было видно почти ничего, кроме чрезвычайно напряженной растянутой промежности и внезапно возникающей головки ребенка.

Проводив Джейми за повитухой миссис Мартинс, я отправилась за Айеном по лестнице.

Дженни сидела возле окна в кресле, удобно откинувшись на спинку. Она надела старую ночную сорочку; белье с постели было снято, перина накрыта старым одеялом, и теперь Дженни лишь сидела и ждала.

Иногда она улыбалась отрешенной улыбкой, она как будто прислушивалась к чему-то внутри себя, чему-то далекому, слышному только ей. Айен взволнованно суетился рядом: то начинал ходить по комнате, то брал что-то в руки и сразу же ставил на место. Наконец Дженни велела ему уйти.

– Айен, иди вниз и разбуди миссис Крук, – сказала она, улыбкой смягчая то, что она его прогоняет. – Пусть приготовит все для миссис Мартинс. Она знает, что делать.

Тут Дженни глубоко вздохнула и положила на вздувшийся живот обе руки. Я оцепенела при виде того, как внезапно напряглось и округлилось ее чрево. Она прикусила губу и несколько секунд тяжело дышала, потом расслабилась. Живот принял обычную для последнего времени форму, из глаз Дженни скатились две слезинки. Айен нерешительно положил ей на плечо руку, которую Дженни накрыла своей и улыбнулась.

– Да, скажи ей, муж мой, чтобы она тебя накормила. Вам с Джейми следует поесть. Говорят, вторые роды протекают скорее, чем первые. Может, ко времени вашего завтрака и я смогу что-нибудь съесть.

Айен пожал плечо жены, поцеловал, пробормотал на ухо что-то ласковое и отправился прочь. Задержался было в дверях и оглянулся, но Дженни решительно его отослала.

Мне казалось, что Джейми ходит за повитухой ужасно долго; схватки учащались, и я все больше волновалась. Вторые роды действительно бывают более быстрыми. А вдруг младенец решил увидеть этот свет до появления миссис Мартинс?

Поначалу Дженни довольно спокойно со мной болтала, лишь иногда замолкая и наклоняясь при усилении схватки. Но вскоре у нее пропало желание разговаривать: в перерывах между приступами боли она ложилась на спину и тихо отдыхала. Наконец, после того как очередная схватка чуть не переломила ее пополам, она, пошатываясь, встала.

– Помоги мне немного походить, Клэр, – попросила она.

Совершенно не уверенная, что это правильно, я, однако, крепко взяла ее под руку и помогла выпрямиться. Мы совершили несколько медленных кругов по комнате, застывая на месте при схватках, а затем двигаясь. Перед самым приходом акушерки Дженни подошла к кровати и легла.

Миссис Мартинс казалась надежной и спокойной. Высокая и худая, с широкими плечами и сильными руками, с добрым и в то же время деловитым лицом, она внушала доверие. Когда она задумывалась, между ее седыми бровями прорезались две вертикальные морщины. После обследования Дженни морщины разгладились. Следовательно, все было в целом в порядке. Миссис Крук принесла стопку чистых, выглаженных простыней; миссис Мартинс взяла одну из них и подсунула под Дженни. Я забеспокоилась, увидев на простыне между ног Дженни темное кровавое пятно. Заметив мою реакцию, миссис Мартинс успокаивающе проговорила:

– Все хорошо. То, что чуть кровит, не страшно. Плохо будет, если пойдет светлая кровь и ее будет много, а так и должно быть.

Мы стали ждать. Миссис Мартинс вполголоса по-доброму беседовала с Дженни и растирала ей поясницу, причем когда усиливалась боль, терла сильнее. Схватки участились; Дженни сжимала зубы и с трудом дышала через нос, а когда становилось трудно терпеть боль, тихо стонала. Волосы у нее взмокли от пота, лицо покраснело от напряжения. При виде нее я наконец осознала, как верно выражение «родовые муки». Рождение ребенка оказалось чудовищно тяжким трудом.

Следующие два часа прошли без особенных изменений. Дженни, которая вначале могла отвечать на вопросы, перестала отзываться и во время передышек лежала молча, моментально побледнев как полотно. Во время очередного светлого промежутка она жестом подозвала меня к себе.

– Если младенец выживет, – задыхаясь, сказала она, – и если это девочка… ее зовут Маргарет. Скажи Айену… назовите ее Маргарет Элен.

– Да, разумеется, – успокоила ее я. – Ты и сама ему это скажешь. Недолго осталось.

Она несогласно помотала головой и тут же сцепила челюсти от боли – возобновились схватки. Миссис Мартинс взяла меня за руку и отвела от кровати.

– Не принимайте близко к сердцу, голубушка, – ровно сообщила она. – Все они думают, что непременно умрут.

– А, – с некоторым облегчением выдохнула я.

– Однако знайте, – продолжала она, – что и такое случается.

Мне показалось, что повитуха слегка беспокоится: схватки шли, а заметных перемен в состоянии роженицы не наблюдалось. Дженни страшно устала; когда боль ее временно отпускала, она расслаблялась и дремала, как будто краткий прерывистый сон мог принести ей избавление от страданий.

– Может, ребенок идет ногами вперед? – решилась я на вопрос, хотя и боялась оскорбить опытную повитуху.

Однако миссис Мартинс моя гипотеза не обидела; при каждом взгляде на несчастную роженицу морщинки между ее бровей становились глубже.

Едва закончилась очередная схватка, миссис Мартинс отбросила простыню, задрала ночную рубашку и принялась за дело. Быстрыми, искусными пальцами она нажимала на громадный холм живота в самых разных местах. Казалось, ее прикосновения вызывают новые схватки – во всяком случае, во время очередного неизбежного приступа боли ощупывание стало невозможным. Миссис Мартинс чуть отошла от кровати и, машинально постукивая каблуком, смотрела на страдания Дженни. Внезапно роженица схватилась за простыню и с резким треском ее разорвала. Кажется, это стало для миссис Мартинс знаком: она вернулась к кровати и попросила меня:

– Уложите-ка ее на спину, голубушка.

На вопли Дженни она просто не обращала внимания, и я решила, что уж к крикам-то рожениц она точно привыкла. При следующем расслаблении повитуха вступила в бой. Нащупав ребенка сквозь утратившие на время напряженность стенки матки, она попыталась его повернуть. Дженни закричала и дернулась из моих рук – началась очередная схватка.

Миссис Мартинс сделала новую попытку. Еще. И еще. И добилась успеха: неожиданное и необычное движение, бесформенный бугор под ее руками повернулся, и сразу изменились и очертания живота Дженни. Дело, очевидно, шло к развязке.

– Тужься.

Дженни повиновалась, а миссис Мартинс встала возле кровати на колени. Вероятно, она усмотрела существенный прогресс, потому что поспешно вскочила на ноги и схватила бутылочку, которую при своем появлении поставила на столик. Она вылила из бутылочки себе на пальцы немного жидкости, напоминавшей масло, и стала бережно втирать ее Дженни между ног. Дженни протестующе закричала, поскольку возобновилась боль, и миссис Мартинс убрала руку. Но когда роженицу снова отпустило, миссис Мартинс вновь стала делать массаж, приговаривая пациентке на ухо, что «все хорошо… отдохни немного… а теперь… тужься!».

В ходе следующей схватки акушерка положила свою руку на живот и сильно надавила. Дженни закричала, но в этот раз миссис Мартинс не убрала руку, пока схватка не закончилась.

– В следующий раз нажимайте вместе со мной, – велела мне повитуха. – Уже совсем скоро.

Я положила свои руки поверх рук миссис Мартинс, и по ее знаку мы поднажали. Дженни с глубоким, триумфальным стоном потужилась – и между ног у нее показалась скользкая маленькая макушка. Дженни уперлась ногами в матрас, потужилась еще – и на белый свет появилась Маргарет Элен Муррей, словно смазанный маслом поросенок.

Чуть позже, вытерев улыбавшееся лицо Дженни мокрым платком, я выглянула в окно. Дело шло к закату.

– У меня все хорошо, – сказала Дженни. – Просто отлично.

Радостная улыбка, которой она встретила дочь, сменилась иной – не такой восторженной, умиротворенной. Она подняла все еще слабую руку и тронула меня за рукав.

– Пойди скажи Айену, – попросила она. – Он там, наверное, волнуется.

Мне показалось, что дело обстояло по-другому. Обстановка в кабинете, где обосновались Айен с Джейми, скорее напоминала попойку, опережающую знаменательное событие. На буфете стояли пустой графин и несколько бутылок, а в воздухе стоял сильный дух спиртного.

Счастливый отец, судя по всему, отключился, склонив голову на письменный стол лэрда. Сам лэрд еще бодрствовал, хотя взор его и был затуманен; он стоял, прислонившись к стене, и хлопал глазами, словно сова.

Придя в гнев, я твердым шагом достигла письменного стола, вцепилась в плечо Айену и грубо его затрясла, не слушая, что Джейми поднялся и предупреждающе сказал:

– Англичаночка, подожди…

Оказалось, Айен не лишился чувств. Он нехотя поднял голову, повернул ко мне свое неподвижное, напряженное лицо и посмотрел жалко и уныло. Внезапно я поняла: он решил, что я пришла рассказать о смерти Дженни.

Я отпустила хватку и аккуратно потрепала его по плечу.

– С ней все в порядке, – ласково проговорила я. – У тебя родилась дочь.

Айен опять уронил голову на руки, и я от него отстала; его худые плечи тряслись, а Джейми гладил друга по спине.

Несчастные страдальцы вернулись к жизни, привели себя в порядок – и семьи Фрэзеров и Мурреев собрались в комнате Дженни на праздничный ужин. Маленькую Маргарет, после того как с ней провели все положенные действия и запеленали в одеяльце, вручили отцу. Он встретил новое чадо с блаженным и почтительным видом.

– Здравствуй, маленькая Мэгги, – прошептал он и осторожно тронул кончиком пальца крошечный нос.

Новорожденная дочь, ничуть не впечатленная знакомством, открыла глаза, сосредоточилась, выпрямилась и написала папаше на рубашку.

Во время вызванной такими манерами краткой суматохи, полной веселья, маленький Джейми смог вырваться из-под пригляда миссис Крук и вскочил к матери на кровать. Дженни негромко вскрикнула от боли, но, протянув руку, прижала ребенка к себе и жестом попросила миссис Крук не забирать его.

– Моя мама! – заявил Джейми, прижимаясь к ней.

– Конечно, чья же еще? – согласилась она. – Иди сюда, детка.

Она обняла его, поцеловала в макушку, и успокоенный мальчик прильнул к ней. Дженни пригладила сыну волосы.

– Положи головку сюда, – сказала она. – Тебе пора спать. Ложись.

Успокоенный присутствием матери, мальчик сунул в рот палец и уснул.

Когда наступила очередь Джейми взять новорожденную на руки, он проявил выдающиеся способности к этому, уложив крохотную пушистую головку в ладонь, как теннисный мяч. Затем он, казалось, с неохотой вернул девочку матери, и Дженни прижала дочку к груди, что-то нежно напевая.

Наконец мы вернулись в свою спальню. Как тихо и пусто было в ней по сравнению с трогательной семейной картиной, только что виденной нами: Айен стоял на коленях у кровати, положив руку на маленького Джейми, а Дженни баюкала младенца. Только тогда я осознала, до чего утомилась, ведь с момента, как Айен разбудил меня, прошли почти сутки.

Джейми тихо закрыл дверь, молча подошел ко мне со спины и принялся расстегивать платье. Его руки обвились вокруг меня, а я благодарно на них оперлась. Джейми наклонился, чтобы меня поцеловать меня, я повернулась и обняла его за шею. Я чувствовала не только усталость, но и нежность, и грусть.

– Может, оно и к лучшему, – медленно сказал Джейми, словно говорил сам с собой.

– Что к лучшему?

– Что ты бесплодна.

Я уткнула лицо в его грудь, и он должен был почувствовать мое напряжение.

– Я давно это знаю. Вскоре после нашей свадьбы мне сказала Гейлис Дункан.

Он нежно погладил меня по спине.

– Сначала я опечалился, но затем решил, что все к лучшему. Наша с тобой жизнь слишком тяжела для ребенка. А сейчас… – Он коротко вздрогнул. – Сейчас я даже этому радуюсь, я бы не хотел, чтобы ты так страдала.

– Ну, я была бы не против, – после длительной паузы проговорила я, думая о круглой пушистой головке и малюсеньких пальчиках.

– А я против.

Он поцеловал меня в макушку.

– Я видел лицо Айена; когда Дженни кричала, оно было таким, будто рвется его собственная плоть.

Мои руки лежали на его спине и трогали твердые рубцы.

– Я могу вынести свою боль, но не смог бы вынести и твою. Для этого мне нужно гораздо больше сил, чем у меня есть.