Нина

Красноармейск – небольшой подмосковный городок, расположенный недалеко от шумной магистрали, которая ведет на север, в старинный город Ярославль. Сколько себя помню, эта дорога, сначала старая Ярославка, потом новое Ярославское шоссе, проложенное недалеко от подмосковного города Пушкина, всегда была забита машинами. Сколько я ездила по этому шоссе! В детстве, с отцом – сначала на его старенькой «Победе», потом на «Волге», а потом, став взрослой, на своих машинах. Наверное, если сложить весь километраж, который был пройден мной по Ярославке, то, возможно, получится не одно кругосветное путешествие!

Первая машина у отца появилась после фильма «Живые и мертвые», когда одна воинская часть за заслуги папы в этой картине очень дешево продала ему списанную бежевую «Победу». Когда папа вел машину, я любила устраиваться на заднем сиденье и играть в куклы. Мне было там весело и уютно.

До покупки дачи мы ездили в свободные дни в Красноармейск, где жила со своей семьей папина родная сестра Нина. Муж тети Нины Петр Гаврилович Кондратьев обосновался в этом городке с семьей, когда вышел в отставку, дослужившись до звания майора. Поначалу они, как и мы, ютились в коммуналке, а потом (не без папиных хлопот) переселились в хорошую трехкомнатную квартиру в новом кирпичном доме. К тому времени весь маленький Красноармейск знал, что в их городе живет сестра знаменитого артиста Папанова. Отец обожал тетю Нину и всю ее семью. Очень часто навещал их, иногда брал меня с собой.

Вообще папа принимал активнейшее участие в семейных делах сестры. И она была ему за это очень благодарна. Когда он приезжал, всегда старалась чем-нибудь одарить: то свежими овощами и фруктами со своего маленького садового участка, то домашними заготовками… Иногда это даже были вещи, за которыми отстаивались огромные очереди.

Тетя Нина тоже обращалась к своему отцу на Вы. Брат и сестра были воспитаны в любви и уважении к старшим и друг к другу. И если папа долго не видел своих родных, то очень по ним скучал.

В те времена тетя Нина и дядя Петя жили очень скромно. Она работала директором небольшой ведомственной гостиницы, где останавливались командировочные, а дядя Петя служил начальником ЖЭКа. К двум их сыновьям, на которых уходила почти вся зарплата, мой папа был очень привязан, заботился о них, как о родных. Всегда, когда приезжал в гости, клал потихоньку тете Нине в карман халатика деньги «на ребят». У папы всегда было обостренное чувство ответственности перед всеми родственниками.

Дедушка Дима мечтал вывести двух своих внуков «в люди». Им были куплены музыкальные инструменты: Анатолию – аккордеон, Валерию – скрипка. У брата Толи дело с аккордеоном еще как-то продвигалось – он учился под натиском всей родни в музыкальной школе и по праздникам, дома у дедушки Димы, где собиралась вся семья, демонстрировал свои успехи к великой радости и гордости деда. А у Валерки со скрипкой дела шли очень туго. Несмотря на то, что он, скрипя зубами, тоже посещал музыкальную школу, ничего не клеилось. Не было у него желания овладевать скрипичным мастерством – и все тут! Он предпочитал гонять с ребятами по двору, а не разучивать гаммы. Был собран семейный совет, на котором решили, что Валерий вместе со скрипкой переберется к бабушке с дедушкой в Москву, где дед будет неустанно следить за его успехами как в музыкальной, так и в общеобразовательной школах. Парень перебрался к старикам в столицу, злополучная скрипка была повешена на стенку на самое видное место в качестве подтверждения для гостей, что внук занимается музыкой. Но дела пошли еще хуже. В Москве Валерка так интенсивно занялся личной жизнью, что окончательно бросил не только «музыкалку», но и общеобразовательную школу.

Опять стали собираться семейные советы, на которых решалось, что все-таки делать с несостоявшимся музыкантом. Мой папа всегда придерживался мнения, что насильно из человека артиста не сделаешь. И вот, наконец, было решено отправить Валерия обратно в Красноармейск, определить на работу и в вечернюю школу. Так и поступили. Вскоре Валерия забрали в армию. После армии он вернулся в родной Красноармейск и вроде бы образумился. Поступил в техникум, окончил его и получил профессию инженера, но самой большой его удачей, на мой взгляд, была женитьба на замечательной девушке Наташе. Внешне она была не очень красива, но это был тот случай, когда говорят, что человек красив своей душой. Вскоре у них родился сын Женя. Валерка был неплохой человек, но он имел один минус – любил выпить. Это очень огорчало Наташу и тетю Нину. Но Наташа его любила так, что прощала все. Валерий тоже любил свою семью. Боролся со своим недугом, хотя получалось у него это не всегда. Помню, когда Женя подрос и надо было думать, с какой профессией связать свою жизнь, Нина попросила папу, чтобы он помог устроить внука в суворовское училище. Женя стал военным. Сейчас у него тоже своя семья и растет дочь. К сожалению, Наташи и Валерия уже нет в живых. Наташа тяжело болела и умерла довольно рано. Валерий ненадолго пережил ее.

У второго моего брата Анатолия судьба сложилась не очень удачно. Он несколько раз был женат, от первого брака у него есть дочь, но, насколько я знаю, он с ней не общается. К сожалению, все беды у него были тоже из-за пристрастия к «зеленому змию».

Сейчас тети Нины тоже нет в живых. Она ушла из жизни через несколько лет после смерти мужа. Замечательная трехкомнатная квартира в кирпичном доме, которая была получена с помощью папы, осталась ее сыну Анатолию. Из-за своего пагубного пристрастия он эту квартиру потерял, продав за бесценок. Сейчас Анатолий продолжает жить в Красноармейске.

ГИТИС

Государственный институт театрального искусства им. А. В. Луначарского – ГИТИС. Это крупнейшее в Европе высшее театральное учебное заведение. Оно ведет свое начало от Музыкально-драматического училища Московского филармонического общества, которое в 1918 году было реорганизовано в Музыкально-драматический институт (с 1922 года – Институт театрального искусства). В 1925–1931 годах существовал как центральный техникум театрального искусства (ЦЕТЕТИС). В 1931 году снова был преобразован в институт, а с 1934 года и до недавнего времени носил название Государственный институт театрального искусства им. А. В. Луначарского. Сейчас он называется Российский институт театрального искусства.

По пустынным улицам Москвы медленно идет молодой человек в гимнастерке, в сапогах, опирается на палочку. Он сворачивает в тихий Собиновский переулок между Арбатской площадью и улицей Герцена, входит в небольшой палисадник приземистого старинного дома под № 4, останавливается у доски «Государственный институт театрального искусства им. А. В. Луначарского». Потом, немного постояв, парень в гимнастерке решительно распахивает тяжелую дверь, входит в вестибюль. Мимоходом он видит в большом зеркале свое отражение и, стараясь не хромать, направляется в учебную часть подавать заявление о приеме в институт. В заявлении говорится, что он, Анатолий Дмитриевич Папанов, 1922 года рождения, просит зачислить его студентом на актерский факультет. Это было в октябре 1942 года.

Большая часть педагогов и студентов была эвакуирована, многие ушли на фронт и в ополчение. Те, кто остался в первые дни войны, создали четыре фронтовые бригады. Немногочисленные первокурсники, которые оставались и которые еще ничего не умели, тоже постарались создать свой репертуар и быть полезными на фронте, в госпиталях, на вокзалах, откуда на передовую отправлялись эшелоны. Так была создана 5-я фронтовая бригада.

Абитуриент Папанов с заявлением в руках о приеме в ГИТИС попал к народному артисту СССР Михаилу Михайловичу Тарханову (Москвину), который в то время возглавлял институт. Раненый солдат в старых кирзовых сапогах, в застиранной гимнастерке, с палочкой в руках стоял перед ректором. Михаил Михайлович испытующе смотрел на будущего студента. «А сможешь?» – спросил он, имея в виду недавнее ранение в ногу. «Смогу», – ответил солдат. «Тогда смелее!» – сказал Тарханов.

Так осенью 1942 года отец был зачислен сразу на второй курс актерского факультета. Хотя он всегда шутил, что в ГИТИС его приняли только потому, что на курсе не хватало молодых людей, потому что все мальчики, кто, конечно, мог, ушли на фронт. Но в каждой шутке есть доля правды, и замечательно, что в это тяжелое время педагоги не ошиблись, взяв сразу на второй курс одаренного парня. Этот курс возглавляли замечательные режиссеры и актеры Московского Художественного театра Мария Николаевна и Василий Александрович Орловы. Бывший сержант с энтузиазмом погрузился в учебу. С легкой руки однокурсников сразу получил прозвище Толя Папан.

Все время обучения в ГИТИСе Тарханов следил за его судьбой. Один раз педагог сделал ему замечание. Он сказал: «Но это ты, братец, брось. Так только в Театре сатиры играют». Слова, как это выяснилось позднее, оказались пророческими.

А какие были интересные предметы! Актерское мастерство, история театра, изобразительного искусства и музыки, эстетика, танец, фехтование, техника речи… Все это приносило огромную радость. Появились новые друзья. И стали потихоньку забываться все ужасы, которые пришлось испытать на фронте. Но война не давала о себе окончательно забыть. Папанов включился в состав фронтовой бригады, чтобы выступать перед бойцами, одним из которых он и сам был еще совсем недавно.

Несмотря на то, что вышел Указ Советского правительства, по которому студенты старших курсов не только освобождались от призыва, но и должны были демобилизовываться из армии (так страна проявляла дальновидную заботу о будущих специалистах), студентов ГИТИСа становилось все меньше и меньше. Многие уходили в 3-ю Московскую дивизию народного ополчения, созданную 16 октября 1941 года, в партизанские отряды. Девушки, оканчивая курсы санинструкторов, становились медсестрами. Каждому гитисовцу и по сей день памятно имя студентки актерского факультета Героя Советского Союза Наташи Качуевской, ушедшей на фронт медсестрой и погибшей за Родину. А таких, как она, было немало.

После окончания 2-го курса Папанову сообщили, что он включен в концертную фронтовую бригаду института. В бригаду вошло около 10 человек, среди них были: Серафим Егоров, Нина Хромова, Надежда Каратаева, Дмитрий Полонский и другие. Выступали в блиндажах, на лесных полянах. Играли отрывки из комедии Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын». Студент Папанов играл Емелю. Еще он читал на концертах рассказы Чехова «Пересолил», «Шуточка», «Хамелеон», декламировал стихи Маяковского, Симонова. А сколько было бесценного материала для наблюдений! Студенты буквально впитывали в себя увиденное и услышанное. Они верили, что придет время, когда каждый из них выйдет на подмостки сцены и сыграет кого-то из этих замечательных людей, как актер прикоснется к тому, прекрасному и великому, имя которому – защитник родины.

Молодые артисты были еще неумелые, но их выступления воспринимались солдатами с особой фронтовой жадностью к искусству. И, по рассказам папиных однокурсников, потом они уже никогда не испытывали такой радости и глубокого удовлетворения от общения со зрителем, как на фронте.

Поездки с концертами были не только на фронт. Студенческие коллективы обслуживали также и тружеников тыла. Однажды осенью поехали в колхоз. Их попросили играть там отрывки из студенческих спектаклей. Они долго и тщательно готовились, приехали заранее, увидели афиши – все было в порядке. А женщина – председатель колхоза, очевидно, не разобравшись, кто они, отправила их работать в поле. Да и они промолчали, решив помочь колхозникам. В результате несколько дней подряд убирали картошку. Да так ударно, что потом при подведении итогов оказалось, что они перевыполнили план. Когда стали спрашивать, как их фамилии и кто бригадир, выяснилось, что они артисты. Председатель колхоза долго извинялась. Им написали благодарность. Бригадиром был студент-однокурсник Юра Фрид, а его вдруг в этой благодарности назвали руководителем института и Народным артистом СССР. Так потом к нему и приклеилось это прозвище среди однокашников.

В этой поездке в другом колхозе был еще такой случай: подогнали два грузовика и сделали таким образом сценическую площадку. Одного из шоферов не предупредили, что идет концерт. И вот сидит студент Папанов на одном грузовике. А его партнерша – на другом. Играют сцену из спектакля. А шофер, которого не предупредили, пришел после обеда, сел в машину и уехал. Так во время сцены папину партнершу и увезли, но зрителям это даже понравилось. А рядом был фронт. Потом из колхоза поехали на передовые позиции и там играли концерты. Так работала их фронтовая бригада. Это были самые дорогие папины воспоминания.

20-летний студент Папанов выглядел старше своих сверстников. Ведь за его плечами был фронт, было ранение, скитания по госпиталям, постоянная работа над преодолением хромоты. Он должен был отбросить палочку – ведь он обещал это Тарханову при поступлении в институт. Надо было держать слово.

Как я уже упоминала, у отца к тому времени уже был небольшой театральный опыт: до войны он занимался в студии Дворца пионеров, а затем играл в самодеятельном театре ДК завода «Каучук». Руководил этим коллективом замечательный артист Вахтанговского театра Василий Васильевич Куза, который впоследствии погиб во время бомбежки в здании своего родного театра. Кроме того, до войны Папанов посмотрел множество спектаклей. Из всех предпочитал мхатовские, а его любимым актером был Николай Павлович Хмелёв.

Врожденная одаренность в сочетании с этим небольшим опытом, фантастическое трудолюбие, непреодолимое стремление к достижению поставленной цели, фронтовое прошлое – все это выделяло студента Папанова среди однокурсников. Это отмечали педагоги, хотя и давали ему больше комедийные, нежели драматические роли. Он репетировал Астрова в Чеховском «Дяде Ване», но большим успехом пользовался в водевиле Ленского[1] «Честный вор» в роли господина Дюроше. А ему так хотелось играть героев!

Но не только театральным искусством занимались студенты. В институтском дворе проходили футбольные баталии. Гитисовцы гоняли черный гуттаперчевый мяч, который почему-то назывался арабским. Хотя играть этим игрушечным мячом, чудом уцелевшим в военное время, было неудобно, страсти вокруг него разгорались нешуточные. Если бы не вмешательство ректора института, мерзли бы студенты без стекол.

В тех матчах отец из-за своей малой подвижности чаще всего стоял на воротах. Такое амплуа совершенно его не устраивало не только на футбольном поле, но и на сцене. Он хотел играть ведущие роли, а не быть статистом. Для этого нужно было, по крайней мере, научиться ходить как все. Очень помог преподаватель сценического движения Иван Сергеевич Иванов. Он придумал комплекс упражнений, который помог отцу избавиться от хромоты. Помню, этим комплексом упражнений папа пользовался потом очень часто.

На Государственном экзамене по мастерству актера, который состоялся 11 ноября 1946 года, зал был полон народа. Впереди – Государственная комиссия, прославленные актеры советского театра. Далее сидели студенты и приглашенные ими родные и близкие. Председатель комиссии – знаменитая артистка МХАТа, несравненная Ольга Леонардовна Книппер-Чехова.

В спектакле «Дети Ванюшина» выпускник Анатолий Папанов играл Константина, человека совсем молодого. И на контрасте, в комедии Тирсо де Молина «Дон Хиль – Зеленые штаны», – глубокого старца. Публика хохотала. Потом были аплодисменты, которые означали конец студенческой и начало новой, долгой творческой жизни, в которой мой отец по праву снискал признание своего таланта и любовь народа.

Мама. Дом на набережной

Да, дом был именно на набережной, которая зовется Саввинской. Дом № 5. Здесь прошла мамина жизнь с первого класса до переезда в 1957 году с папой в общежитие.

Но все по порядку. Мама родилась в 1924 году. Были траурные дни – умер Ленин. Мой дедушка, мамин отец Юрий Васильевич Каратаев был большевиком с 1916 года. Он удостоился чести стоять в почетном карауле у гроба Ленина. Сохранилась архивная кинопленка, на которой видно молодого дедушку. Раньше ее крутили для экскурсантов музея В. И. Ленина. Когда родилась мама, ни о каком крещении дочери, конечно, не могло быть и речи. Маму назвали Надей в честь Надежды Константиновны Крупской, жены Ленина, в знак сочувствия ее большому горю. Позже дедушка получил образование, защитил диссертацию, стал кандидатом исторических наук, много работал в партийных органах. Одно время он был секретарем партийной организации училища имени Верховного Совета, которая находилась на территории Кремля. Сам Сталин стоял там на учете. Дед много раз приходил в кабинет Иосифа Виссарионовича и приглашал его на партийные собрания. Дедушка был заслуженным человеком. Он был награжден орденом Ленина, орденом Октябрьской революции и разными медалями.

А в 1931 году семья военнослужащего Юрия Васильевича Каратаева, состоящая из его матери Анны Федоровны, жены Марии Васильевны и маленькой дочки Нади, получила комнату в коммунальной квартире. Внушительная коммуналка находилась на втором этаже того самого дома № 5 на Саввинской набережной. Она состояла из небольшой кухни, где стояла длинная дровяная плита. Каждая семья имела на кухне свой столик, где хозяйки готовили еду. В квартире также был длиннющий коридор, в конце которого стояло большое высокое зеркало, навевающее воспоминания о дворянских усадьбах. Уж кто его туда поставил и когда – я не знаю, но запомнила эту вещь на всю жизнь. Это красивое зеркало с маленьким мраморным столиком перед ним, в покрытой золотой краской раме царственно возвышалось в конце коридора, отражая в помутневшем от времени стекле всю историю многонаселенной квартиры с ее радостями и бедами.

Народонаселение было действительно немалым. Квартира состояла из девяти комнат. В каждой было по семье, а в некоторых даже теснились совсем посторонние друг другу жильцы. Например, в одной из комнат проживала пожилая женщина вместе с молоденькой девушкой Настей. Они не были родственниками, но, когда Настя забеременела и родила ребенка, соседка ухаживала за мальчиком как за собственным внуком.

В квартире было два туалета: мужской и женский. В каждом стояли по две раковины для умывания. В кранах вода была только холодная. Рядом с входной дверью в квартиру возвышалась телефонная будка.

У каждого было свое количество звонков в дверь. Например, Гуковым – два длинных и один короткий, Простаковым – один длинный и один короткий. Это был единственный способ не выбегать всем жильцам одновременно на каждый визит. Вот в такую классическую по тем временам коммуналку и въехала семья Каратаевых. Они заняли комнату метров 20, с двумя окнами, выходившими на Москву-реку.

Старенькая бабушка Анна Федоровна, которая практически всю жизнь прожила в деревне, сразу по деревенской привычке всем дала прозвища. Высокая, интеллигентная и молчаливая женщина по фамилии Соболева, которая практически ни с кем не общалась, а только тихо здоровалась, уходя или возвращаясь с работы, была прозвана бабушкой Коза горбатая. Этого прозвища Соболева была «удостоена» за некоторую сутулость. Женщина была одинока, хотя говорили, что у нее был муж, да умер. Но толком о ней никто ничего не знал.

Грузинку Маргариту Захаровну Григорашвили Анна Федоровна нарекла Совой головастой. Та действительно имела пышную черную шевелюру и глаза навыкате. У Маргариты Захаровны было два сына: Лева и Отар. Когда мальчики выросли и отделились от матери, к Маргарите Захаровне приехала из Грузии племянница Зейнап. Девушка вышла замуж за русского парня, привела его в комнату к Маргарите Захаровне, а вскоре у них родился мальчик. Численность населения в квартире снова повысилась.

Антонину Ивановну Неклепаеву, которая хромала и ходила с палочкой, бабушка окрестила Хромыгой. Маленькая, щуплая Анна Романовна Зайцева звалась Спичкой, а ее муж, который немного гнусавил, – Гуней. Не надо думать, что бабушка Анна Федоровна была злой. Просто она приехала из деревни, а там, как известно, без прозвищ не живут.

На лето бабушка брала маленькую Надю к себе на родину, в деревню Болшево, которая находилась недалеко от города Сасово, что в Рязанской губернии. Там у Анны Федоровны был свой большой дом с фруктовым садом. В Болшево жила сестра бабушки Анюты Мавруша со своим мужем дедом Карпом. Дед Карп никогда не вступал в колхоз и имел свое небольшое хозяйство. Он приезжал на собственной лошади в Сасово на станцию встречать Анюту с внучкой и вез их в деревню. Это было почти каждое лето. Маме очень нравилось отдыхать в деревне, среди множества подружек. Время проходило незаметно.

Еще у Анны Федоровны кроме сына, моего дедушки, была дочка Соня. У Сони от рождения были больные ноги, она очень плохо ходила и практически всю жизнь провела в инвалидном доме. Мой дедушка регулярно, два раза в году, брал Соню к себе погостить. Она этого очень ждала и любила ездить к брату. Когда началась война, бабушка Анна Федоровна решила уехать к себе в деревню, к сестре. А вскоре семья получила от Мавруши письмо, что бабушка Анюта умерла. Мавруша и дед Карп похоронили ее на деревенском кладбище.

Рядом с жилищем Каратаевых, в самом углу длинного коридора, располагалась большая комната, которую занимали Зайцевы: Анна Романовна, ее мать, муж и дочка Люся. Люся Зайцева была лучшей подругой моей мамы. Будучи ровесницами, они учились в одном классе и сидели за одной партой. Моя бабушка Мария Васильевна имела швейную машинку и обшивала девчонок. Поэтому их кофточки и платьица были похожи, как у сестер. Люсин отец, которого Анна Федоровна звала Гуней, работал инженером. В 1937 году его арестовали, но, как ни странно, на судьбе Люси это никак не отразилось. Она была комсомолкой, прекрасно училась, окончила школу с золотой медалью и поступила в институт. В Люсю был влюблен одноклассник Толя Грачев. После войны он остался служить в Германии в Группе советских войск. Приехав в Москву, он сделал Люсе предложение, женился и увез ее в Германию. Люся с детства страдала заболеванием легких. На новом месте болезнь обострилась, и Толя вернул жену в Москву. А через несколько месяцев Люся умерла от скоротечной чахотки. Моя мама в это время работала в Клайпеде и из-за большой занятости в спектаклях даже не смогла приехать на похороны подруги.

В квартире, помимо многочисленных жильцов, проживал пес по кличке Джек. Он был гладкошерстной дворнягой с обрубленным хвостом. Пес считался общим, его любили и кормили все. Но Люся и моя мама Джека просто обожали. И когда он заболевал, лечили и выхаживали его. Основным местом жительства собаки был коридор, но частенько Джек захаживал и в комнаты. И никто его не выгонял. Кто-нибудь спросит: «А где Джек?» – «Да вон. У Каратаевых в комнате лежит!» Пес был очень самостоятельный, сам выходил на улицу по своим надобностям, а потом возвращался и стоял у двери. Весь подъезд знал, что Джек живет именно в этой квартире. И каждый, проходивший мимо, звонил в дверь, чтобы собаку впустили домой. Мама рассказывала мне, что очень любила поговорить по телефону и много времени проводила в телефонной будке. Бабушка просила: «Джек, поди позови Надю, обедать пора!» Пес подходил к будке, открывал лапой дверь и дергал маму за подол платья. Джек жил в квартире довольно долго, но после войны он куда-то исчез.

После окончания школы моя мама решила стать актрисой и довольно успешно сдала экзамены в ГИТИС на актерский факультет. Абитуриентам было объявлено, что 22 июня вывесят окончательные списки тех счастливчиков, которых зачислили на первый курс. И хотя в это роковое утро все уже знали, что началась война с Германией, мама все же решила пойти в институт взглянуть на эти списки. Ведь тогда никто не думал, что война будет такой долгой и страшной. Люди верили в Красную Армию и в ее скорую победу. Когда мама приехала в ГИТИС, там было много народа. Шел митинг. Выступал студент Андрей Гончаров – будущий выдающийся режиссер. Он говорил о том, что надо идти на фронт защищать Родину. Сам он слово сдержал и ушел добровольцем.

Мама посмотрела списки и увидела свою фамилию в числе поступивших. Курс набрали мастера Вахтанговского театра Борис Евгеньевич Захава и Николай Викторович Пажитнов. Пришел сентябрь, и студенты начали заниматься. В числе маминых сокурсников оказались будущий знаменитый спортивный комментатор Николай Озеров и Алексей Левинский – впоследствии директор Театра сатиры. Проучиться удалось месяца четыре, а к Новому году обстановка на фронте под Москвой стала тяжелой. ГИТИС стал готовиться к эвакуации. Но первокурсников решили не брать. Оставшиеся в Москве ребята пытались организовать фронтовую концертную бригаду, но безуспешно. Стали бомбить Москву. Самый настоящий животный ужас наводил протяжный вой падающих бомб и гуляющие по небу яркие лучи прожекторов. Бомбили обычно по вечерам. Мама вспоминала: «Я никогда не забуду, как однажды во время очередной бомбежки я с двумя знакомыми ребятами оказалась на улице. Мы стояли в воротах нашего дома, когда произошел сильнейший взрыв. К счастью, бомба попала не в дом, а рванула около него, образовав громадную воронку. В этот момент один из ребят, стоявших чуть-чуть подальше, стал дико кричать. Я бросилась к нему. Это было жуткое зрелище: у только что совершенно здорового мальчика была оторвана стопа. Я постаралась как-то перевязать его, судорожно вспоминая, как нас этому учили в школе. Потом его увезла скорая. Этот паренек пережил войну, и судьба меня свела с ним много лет спустя. Причем совершенно случайно. Анатолий Дмитриевич тогда как раз снимался в каком-то фильме. Однажды после съемок он пришел домой и сказал, что директор картины, где он снимается, меня знает. Это был тот самый раненный во время бомбежки мальчик, на тот момент, конечно, уже взрослый мужчина».

А через некоторое время бабушка сообщила маме, что они уезжают в эвакуацию в Новосибирск. Официально, от школы МВД, где преподавал дедушка, мамин отец. Поселилась семья на окраине Новосибирска в деревянном бараке. Бабушка устроилась работать в библиотеку, дедушка в основном мотался по командировкам, так как продолжал служить в милиции. А мама осталась не у дел. Но вот одна знакомая, Люда Грачева, уговорила ее поступить на краткосрочные курсы медсестер. После окончания девушки уехали на санитарном поезде на фронт. «Каталась» мама по железным дорогам войны больше года. Санитарные поезда вывозили раненых с фронта в госпитали. Все было: и холод, и мучения, и под бомбежки попадали. Но духом не падали. Было очень трудно, очень уставали руки: им, молоденьким девчонкам, приходилось таскать носилки с ранеными, перекладывать их. Были у них, конечно, и санитары, но в основном пожилые, те, кого не взяли на фронт. Все ложилось на хрупкие девичьи плечи. Они делали перевязки раненым, кормили их. А вагон-кухня находился в конце состава. И они были вынуждены таскать огромные кастрюли через весь поезд. Чаще всего они это делали во время коротких остановок, поскольку в движении состав сильно трясло, и нести кастрюли было почти невозможно. Когда поезд останавливался, девчонки выскакивали с кастрюлями на платформу и бежали что было сил к вагону-кухне. Работала в основном молодежь, и все лишения и неудобства переносились довольно легко. Девчонки-медсестры не только ухаживали за ранеными, но и старались их как-то развлечь. Читали им книги, газеты. А мама, успевшая получить кое-какой театральный опыт, устраивала даже маленькие моноспектакли. Атмосфера в санпоезде была дружеская и доброжелательная.

Недавно, уже после смерти отца, в одной из передач мама делилась своими воспоминаниями о папе, о совместно прожитой жизни. Через некоторое время на адрес Театра сатиры пришло письмо из Читы на имя Н. Ю. Каратаевой. Одна из маминых военных подруг Валя Черкашина писала:

Здравствуйте, дорогая Надежда Юрьевна!

Пишет Вам Черкашина Валентина, медсестра санпоезда № 74. Я посмотрела телепередачу, где Вы вспоминаете о своем муже, замечательном актере Анатолии Папанове. Я хочу Вас спросить: уж не та ли Вы Наденька Каратаева, с которой мы весь 1942 год ездили в санпоезде и очень дружили? Если это Вы, то откликнитесь!

Далее шел адрес. Мама написала ответное письмо, завязалась переписка. А один раз мама получила от Валентины посылку с домашними соленьями, вареньем и медом.

В конце 1942 года санитарный поезд № 74 прибыл в небольшой подмосковный городок на расформирование. Всю обслуживающую команду распределяли по другим поездам. Так как состав стоял недалеко от Москвы, медсестра Надя Каратаева выпросила у комиссара поезда разрешение съездить домой. Получив отпускную справку на три дня, мама приехала в родной город, на Саввинскую набережную. Практически все жильцы большой коммуналки были в эвакуации. Не уехала только семья маминой подруги Люси Зайцевой да еще несколько человек. С удивлением мама узнала, что в их комнате живет какой-то мужчина, но в этот момент его не было дома. Дождавшись неожиданного квартиранта, мама объяснила, что комната принадлежит их семье. Мужчина рассказал, что ЖЭК дал ему это жилье временно. Потом он собрал вещи и ушел. А мама решила зайти в ГИТИС. Там она встретила преподавателя Иосифа Моисеевича Раевского. Тот вспомнил студентку-первокурсницу Каратаеву, а мама в свою очередь рассказала ему свою незамысловатую историю. Раевский сообщил, что институт возвращается из эвакуации, и посоветовал маме возобновить учебу. Вернувшись к месту службы, она объяснила все это комиссару поезда. Ей хотелось учиться дальше.

Комиссар дал свое согласие, и медсестра санитарного поезда Надежда Каратаева подала рапорт об увольнении из армии. Было написано письмо матери в Новосибирск о том, что дочь остается в Москве. Но сама Мария Васильевна вернулась домой только через год. И весь этот год моя мама жила одна и училась. Впрочем, одинокой ее жизнь назвать было нельзя. Семья Зайцевых приняла ее как родную. Дом не отапливался, а у Зайцевых было тепло: в комнате стояла ценнейшая для военного времени вещь – печка-буржуйка. Было тесновато, поэтому подруги спали вместе на одной кровати. Наверное, у Люси уже была начальная стадия туберкулеза, но пока об этом никто не знал. И судьба оказалась благосклонна к Наде Каратаевой: она не заразилась этой страшной болезнью.

А в ГИТИСе с января 1943 года на первом курсе возобновились занятия. Только курс теперь вели артист МХАТа Василий Александрович Орлов и его жена Мария Николаевна. А на второй курс, на который был дополнительный набор, пришел долговязый, не очень красивый студент. На фронте он был ранен в ногу, поэтому хромал и ходил с палочкой. Звали его Анатолий Папанов. Он был москвичом и жил с матерью на Усачевке. Отец же и сестры находились в эвакуации.

Надя Каратаева поначалу даже не обратила внимания на долговязого студента Папанова. Ведь за ней ухаживал племянник самого Климента Ефремовича Ворошилова Николай. Ничто не предвещало большой любви, только сначала Каратаева и Папанов вместе ездили в институт на трамвае, потому что жили недалеко друг от друга. Потом оказалось, что они даже учились какое-то время в одной школе. А потом, как любит говорить моя мама, «ездили, ездили и доездились!» Студент Папанов стал ухаживать за студенткой Каратаевой. Был забыт племянник Ворошилова, и чувство первой влюбленности переросло в настоящую любовь. Сначала моя бабушка Мария Васильевна не знала, что дочка встречается с однокурсником. Потом Анатолий стал провожать подругу, и, если было очень холодно, они подолгу стояли в подъезде. Бабушка несколько раз приглашала «кавалера» зайти, но тот стеснялся.

Как я уже писала, Папанов жил со своими родителями в маленькой комнатке коммунальной квартиры. Сестра его Нина была еще в эвакуации, где вышла замуж за военного и родила сына Валерия. Семья была довольно бедная. И вот в мае 1945 года моя мама объявила своим родителям, что выходит замуж за однокурсника Анатолия Папанова. Бабушка, которая к тому времени уже познакомилась с женихом, сказала: «Дочка, подумай! Так-то он парень ничего, но уж больно некрасивый!» Свадьба состоялась 20 мая 1945 года. По талонам достали водку, на рынке купили картошку, капусту, тушенку. В общем на свадебном столе были типичные продукты военного времени. Пришли соседи по квартире на Саввинской набережной, Толины родители (Елена Болеславовна и Дмитрий Филиппович Папановы), двоюродная сестра моей бабушки Мария Ковригина с мужем Женей. Во время праздника погас свет. Зажгли свечи. А когда электричество снова включили, то оказалось, что у гостей от свечной копоти носы черные. Все долго смеялись.

Молодые стали жить в этой квартире. Моя бабушка дала молодому зятю кое-какое белье и одежду, ведь дедушка был военный, и мамина семья не нуждалась. В июне 1945 года четвертый курс актерского факультета сдал государственные экзамены и получил дипломы об окончании института. Большая часть курса уехала в литовский город Клайпеду и основала там Русский драматический театр. Уехали и мои родители.

Клайпеда

Заведующий труппой Московского Художественного театра Евгений Васильевич Калужский сообщил Папанову решение руководства театра: взять выпускника театрального института в труппу и предложить сразу главную роль в «Дядюшкином сне» Достоевского. Малый театр тоже приглашал, но не на главную роль, а сначала в массовку. И Николай Михайлович Горчаков, в то время художественный руководитель Театра сатиры, позвал его на пробу. От всех трех предложений Папанов отказался. Он решил ехать в Клайпеду со своими однокурсниками и любимой молодой женой.

Клайпеда – бывший немецкий город Мемель. Находится на берегу Балтийского моря. После Великой Отечественной войны этот город стал входить в состав Литовской ССР. До войны Клайпеда была крупным портом, но оказалась разрушена фашистами при отступлении. Надо было восстанавливать город, в том числе налаживать культурную жизнь. С этой целью был организован театр, где должны были работать две труппы: русская и литовская. Основной костяк русской труппы и составили выпускники актерского факультета ГИТИСа, закончившие его в 1947 году.

В литовском городе Клайпеда появились афиши, напечатанные на серой послевоенной бумаге, которые сообщали:

1947 год

ОТКРЫТИЕ КЛАЙПЕДСКОГО РУССКОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА

К. СИМОНОВ «РУССКИЙ ВОПРОС»

Б. ЛАВРЕНЕВ «ЗА ТЕХ, КТО В МОРЕ»

А. ФАДЕЕВ «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»

Новый театр открывался в городе, разрушенном почти до основания. Здание городского театра на улице Театральной, 2, к счастью, уцелело. В нем полным ходом шли реставрационные работы.

12 марта 1947 года в газете «Советская Литва» была напечатана статья, в которой говорилось, что в Москве заканчивается формирование труппы Клайпедского русского драматического театра. Основной костяк труппы этого театра будут составлять выпускники Государственного института театрального искусства им. А. В. Луначарского. Выпускниками был курс Орловых, на котором и учились мои родители, ставшие к тому времени мужем и женой. Было решено ехать в Клайпеду с готовым репертуаром, чтобы сразу начать театральный сезон.

Бывший выпускник ГИТИСа режиссер Борис Ниренбург, который во время войны руководил одним из фронтовых театров, был назначен художественным руководителем. Моим родителем предстояло расставание с родными, с домом и отъезд в неизвестный, чужой город.

Как я уже говорила, отец мог бы остаться в Москве. В Московском Художественном театре в перспективе были роли князя в «Дядюшкином сне» Достоевского, Каренина в «Анне Карениной» Толстого. А в Малый он целый месяц ходил на репетиции к режиссеру Алексею Денисовичу Дикому, ставившему в том сезоне «Ревизора».

Отцу очень хотелось сразу начать творческую жизнь, работу с прославленными мастерами сцены, да еще в таких знаменитых театрах. Но как же можно было бросить однокурсников и отказаться от заманчивой идеи создания своего, молодого, нового театра! И как можно бросить жену, сокурсницу, красавицу Наденьку Каратаеву, с которой они прожили к тому времени уже два года!

Разрушенная Клайпеда потрясла приехавших артистов. Родословная города начиналась в XIII веке. Но во время войны красивый старинный город был практически начисто разрушен фашистами. Здания, которые уцелели, свидетельствовали о почтенном возрасте Клайпеды. В одном из интервью газете «Советская Клайпеда» папа вспоминал: «Трудно было представить, что в этом разбитом, сожженном городе теплится жизнь. На другой день после приезда москвичи вместе с тысячами людей работали на субботнике по расчистке главной площади от развалин. А вечером был дан первый концерт. Побывал я во многих городах, но всегда с особой нежностью вспоминаю город, где все для меня было впервые. Первые победы и неудачи, первые цветы…».

В 47-м восстановление города шло усиленными темпами. Молодые артисты включились в эту работу с энтузиазмом. Они расчищали улицы от развалин, сажали деревья, цветы. Но главным для них все-таки было творчество.

Фашисты хозяйничали в Клайпеде с 1939 года. Гитлер выступал с балкона городского театра, хвастал, что для взятия города понадобилась всего одна пожарная команда. Немцы придерживались политики жестокой ассимиляции. Вытаптывалось все живое, благородное, человеческое. Нужно было восстанавливать не только дома, но и человеческие души. Эта задача и встала в первую очередь перед артистами из Москвы.

14 октября 1947 года газета «Правда» сообщила, что 5 октября в Клайпеде открылся Русский драматический театр. Очень скоро состоялась премьера «Молодой гвардии» по роману Александра Фадеева, где Анатолий Папанов сыграл роль Сергея Тюленина. Портрет этого героя, созданный автором, удивительно совпадал с обликом отца в юности: «У паренька были чуть курчавые, должно быть, жесткие волосы, сильная грубоватая складка губ, тонких, немного выдававшихся вперед. Казалось, под губами немного припухло». Они были похожи не только внешне, но и внутренне. Они были ровесниками. Смотрели одни и те же фильмы, бредили небом и самолетами, ненавидели фашистов и встретили их с оружием в руках. Отец, который побывал на фронте, не мог не принести в эту роль свое, биографическое. И он сразу полюбился зрителям. Недаром отзывы были такие: «Больше всех нам понравился Сережка (артист Папанов), от которого мы все в восхищении… Он показывает пример настоящей дружбы, он отчаян, смел, честен, открыт, беспощаден». 30 ноября 1947 года в газете «Советская Клайпеда» появилась статья, в которой хвалили спектакль: «Особенно удачно исполнение роли Сергея Тюленина молодым актером А. Папановым. Неиссякаемая энергия, инициатива, непосредственность в выражении чувств, страстность, порывистость отличают его. Зритель с первых же минут горячо симпатизирует Тюленину – Папанову».

Вспоминает Борис Эдуардович Ниренбург, режиссер-постановщик спектакля «Молодая гвардия»: «Все зарождалось, шло изнутри, выплескивалось с невероятным темпераментом и самобытностью. Уже тогда у этого начинающего актера было твердое собственное видение, собственная точка зрения, с которой его никто и ничто не могло сбить».

Моя мама вспоминает такой случай. Однажды папа шел по городу с театральным режиссером Верой Михайловной Третьяковой. Навстречу бежал мальчишка в задрипанной кепке. Отец так и замер. Ведь в романе Фадеева часто упоминается задиристая кепка Сережки Тюленина, лихо сбитая на затылок. Так вот она, долгожданная деталь, которая завершит внешний облик его героя!

– Мальчик, отдай мне кепку, я тебе новую куплю.

Парнишка ничего не понимал. Зашли в магазин, купили новую кепку. Мальчишка был вне себя от радости и только повторял: «А сколько я должен? Ведь надо заплатить!» И такой вроде бы небольшой штрих, эта старенькая кепочка очень помогала отцу поймать образ роли.

Кроме Сергея Тюленина в Клайпедском театре папа сыграл еще несколько ролей, одна из них – Леонид Борисович в пьесе «Машенька» Афиногенова. С этой ролью связан один смешной случай. Однажды папа ошибся и пришел играть спектакль вместе с исполнителем из второго состава. Они оделись, загримировались, каждый в своей гримерной, и вышли на сцену, правда, из разных кулис. Когда увидели друг друга, очень удивились этой встрече, но не растерялись. Спросив как можно спокойнее, где Машенька, Папанов быстро скрылся, предоставив напарнику играть дальше.

Театр – театром, но была еще жизнь вне сцены. Моя мама, которая тоже была в Клайпеде, вспоминает: «Первое время мы жили в гостинице, а потом городские власти отдали театру красивый старинный трехэтажный дом, где нам с Толей выделили большую комнату. Комната была с большими окнами, с высокими потолками, на которых красовалась лепнина. Она находилась на втором этаже. Эту комнату мы с ним отремонтировали. Купили на рынке обои, краску – в общем все, что нужно для ремонта. Так же на рынке обзавелись мебелью. Она была самой простой: две кровати, стол, стулья, диванчик и небольшой письменный стол. В Клайпеде в это время был огромный рынок, на котором продавалось, в основном, все немецкое, оставленное оккупантами после ухода из города.

Работали в театре много, а в единственный свой выходной старались уехать отдохнуть на природу. Клайпеда – портовый город, он стоит на море. Места там очень красивые. Море мелкое, течение, дюны, а за дюнами сосновый лес. Но нас предупреждали, чтобы в лес далеко мы не ходили, потому что там, еще с военных времен, остались бандиты, которые называли себя «братьями». Это были люди, ненавидевшие советскую власть. Они жили в землянках и были очень опасны. Бывали случаи, когда они нападали, грабили. Этого мы побаивались, хотя милиция боролась с ними довольно эффективно.

С продуктами, как и по всей стране в послевоенное время, было плоховато. Отоваривали карточки, кое-что покупали на рынке. Готовили мы в своей комнате, на электрической плитке. Так как газа в доме не было, кухни не было тоже».

Один из артистов театра подарил моим родителям замечательного щенка эрдельтерьера. Назвали его Денди. Когда летом 1948 года они приехали в отпуск в Москву, привезли его с собой и поселили у бабушки – маминой мамы. Но в Москве остался не только щенок. Остался и папа. Неожиданная встреча на Тверском бульваре с режиссером Андреем Александровичем Гончаровым изменила его планы. «Толя, переходи к нам в театр», – сказал Гончаров. Тогда он работал режиссером Московского Театра сатиры. Папа решил принять предложение, а в Клайпеду мама вернулась одна. Там она проработала еще год. Клайпедский Русский драматический театр просуществовал недолго, но он выполнил свою задачу. Вскоре там появились новые коллективы. А на доске объявлений Московского театра сатиры утром 5 августа 1948 года висел приказ о зачислении артиста Анатолия Папанова в труппу театра. Мама осталась одна в Клайпеде и, конечно, сильно скучала без папы, хотя работы было очень много. Практически весь 1948 год родители жили в разлуке, хотя папа иногда приезжал к маме на праздники. Мама вспоминает, что однажды он даже прилетел на самолете, хотя в те времена этим видом транспорта пользовались не часто. Это было на Новый год. Прилетел он из Москвы в Вильнюс, а оттуда до Клайпеды добирался автобусом. Но, к сожалению, несколько дней пролетели быстро, и снова надо было возвращаться в Москву.

Когда они расставались, то пообещали друг другу писать письма дважды в неделю. Дедушка Дима (папин отец) очень аккуратно сохранил все мамины письма к отцу из Клайпеды. Вот одно из них:

Клайпеда. 5.11.1948 года

Здравствуй, дорогой Толенька!

Вот уже двадцать дней, как ты уехал, а получила от тебя я только одно письмо, хотя пишу тебе пятое. Почему так? Чем объяснить? Может быть, ты болен, тогда напиши, почему скрываешь? Или писать тебе нечего? По-моему, я у тебя обо многом спрашивала. Вообще я обижена таким невниманием. Ну да это уже твое дело, насильно не заставишь писать. Я держу слово и пишу тебе часто и подробно обо всем. Очень скучаю без тебя. Вообще настроение неважное, в особенности, потому что нет денег, а зарплату дадут числа шестого, то есть завтра. Вот уже неделю сижу так, а от этого еще скучнее. Вот вспоминаю, когда мы с тобой вдвоем были в таком положении, так как-то веселее было, ну ничего, завтра обещали дать деньги. А то ведь я, ты знаешь, все мамины деньги раздала – долги, вот и сижу, только ты, пожалуйста, не говори им об этом, я пишу, что живу хорошо, а то они будут волноваться. Ну, хватит об этом. Вчера слушала «Последние известия» по радио и передавали митинг с завода «Каучук», и так это у меня ассоциируется с тобой, что слезы навернулись, а ночью тебя во сне видела, будто ты приехал опять.

Дальше мама пишет, как идут дела в театре, как они будут встречать праздник 7 ноября, и заканчивает свое письмо так:

Мне очень плохо без тебя, и я хочу как можно скорее приехать в Москву. До свидания, родной. Пиши чаще. Твоя Надя.

И уже в следующем письме от 7.11.48 года конфликт как бы разгорается, и мама пишет, что снимает с себя обещание писать письма два раза в неделю и будет отвечать только на полученные. Конечно, они любили друг друга, но по сложившимся обстоятельствам не могли быть вместе, у каждого была на первом месте работа. И, естественно, когда молодые, любящие друг друга люди живут долгое время отдельно, у них возникают разные подозрения, даже не имеющие под собой реальной основы. Через месяц на одно из писем папы мама отвечает так:

7.11.1948 года

Здравствуй, дорогой Толя!

Получила от тебя письмо, которое не только не обрадовало меня, а наоборот, очень огорчило. Но, поразмыслив над ним, я подумала: может быть, ты со своей эгоистической точки зрения и был прав, написав мне такое письмо. Конечно, тебе хорошо, ты работаешь в хорошем московском театре, занимаешь неплохое положение в нем и имеешь интересную работу, чего тебе не хватает для полного благополучия? Жены! И ты прав, предъявляя к ней требования законного супруга. Но если ты бы подошел к этому всему как человек работающий в театре и понимающий, что в нашем деле не работать хотя бы месяц – значит отстать на два, то ты бы понял меня – почему я здесь сижу и почему для меня здесь «намазано медом». А ты, по-моему, пока этого понять не можешь. И мне это очень жаль и как человеку, и как актрисе, и как твоей жене в особенности, так как я склонна думать, что муж жене плохого желать не хочет и не может. Ты все время меня убедительно просишь написать тебе какую-то «правду»! Какую? Разве я тебе все вру, и для меня такое недоверие уже становится не только обидным, но и оскорбительным. Ты все время во всех моих письмах стараешься отыскать плохое, хотя кроме хорошего и правдивого я ничего не пишу. Может быть, этим ты сам хочешь найти оправдание передо мной. Тогда уже я тебя буду просить написать мне «правду». Я просила тебя больше не писать мне об этом недоверии.

Я тебе также писала, что я разговаривала насчет ухода, что меня не отпускают. Со скандалом уйти можно, но ты должен понять, что уйти можно только имея место – куда, хотя бы ориентировочно. Кроме того, уйдя отсюда, я потеряю важную для меня работу. Я, конечно, на это все пойду, только ты подумай об этом хорошенько, если ты хочешь, чтобы я была не только домашней хозяйкой, но и актрисой – ведь я все-таки училась четыре года! Ну вот и все. Наверное, написано обидно для тебя, но ведь ты в своих письмах не щадишь меня.

Отношения в письмах постепенно накалялись, и мама, как разумная женщина, поняла, что надо перебираться к мужу в Москву, хотя и не было конкретного места для работы. Но уволиться для мамы было непросто. Вот выдержка из письма, датированного 25 января 1949 года:

18-го утром пошла разговаривать с директором, ну конечно, он ни в какую не отпускает, говорит, что даже и не заикайтесь, потому что я занята в четырех пьесах из пяти идущих в репертуаре. Я сказала ему, что все равно я здесь работать больше не могу и уйду. Но прежде чем подать заявление, мне нужно сходить к юристу и узнать относительно увольнения все законы. Я пошла к юристу и объяснила ему, что по семейным обстоятельствам я должна уйти из театра, а меня не отпускают. Он сказал, что надо подать заявление, и через две недели вы можете быть свободны. По закону не имеют право задерживать. Я написала заявление, где изложила подробно причину моего ухода и подала его директору. Он сказал, что меня все равно не освободят до конца сезона.

Тогда я попросила написать его на копии заявления, что оно принято такого-то числа (так мне сказал юрист, если директор не освободит, то нужно с этой копией идти к прокурору). Директор очень разозлился и написал мне на копии объяснение, которое было больше, чем заявление, в два раза, исписал его и на обратной странице тоже. Я ему сказала, что к двадцатому февраля все равно уеду, как бы он меня ни задерживал. Мнение прокурора его не интересовало, и он стал угрожать мне, что сообщит в горком комсомола (а если уеду в Москву – то в ЦК комсомола), что подрываю работу театра. Но я все равно уеду, так что к двадцатому февраля ждите меня в Москве совсем, только думаю, что здесь мне придется здорово поскандалить. Ну и черт с ним!

Но все обошлось, так как Русский драматический театр в Клайпеде сняли с денежной дотации, существовать без нее театру было очень сложно, и вскоре его расформировали, актеров рассчитали, и мама весной благополучно вернулась в Москву, в объятия своего любимого мужа. Конечно, если разбираться исходя из маминой актерской индивидуальности, она принесла себя в жертву мужу и семье, работая в Театре сатиры. Ведь в Клайпеде она была одной из ведущих актрис, играя роли молодых героинь. Ее даже приглашал в театр Товстоногов (инициалы). Она, конечно, все понимала и шла на это умышленно, видя, как талантлив муж и как быстро растет его карьера.

На этом клайпедский период жизни молодой семьи актера Папанова закончился.

И снова Москва…

Мама вернулась в Москву, и весь 1949 год она пыталась устроиться в театр. На показах она играла отрывок из пьесы Найденова «Дети Ванюшина». Подыгрывал ей однокурсник Юрий Хлопецкий, так же, как и Папанов, актер Театра сатиры. Но все было безуспешно. Правда, Московский областной театр хотел взять актрису Надю Каратаеву, но она сама не пожелала. Работа в областных театрах всегда связана с длительными гастролями и, соответственно, с длительными разлуками. А их и так было достаточно за время работы в Литве.

В тот период родители опять стали жить на Саввинской набережной. Как я уже писала, комната была просторная, но недостаточно удобная для четырех человек. Поэтому бабушка решила перегородить ее стеной и сделать из одной большой квадратной комнаты две маленькие. Эта идея была быстро претворена в жизнь. В результате получились две длинные комнатушки, где и разместилась семья Каратаевых – Папановых. Все жильцы большой коммуналки полюбили папу. Ведь он был артистом и работал в Театре сатиры. В том самом театре, где играл любимец публики тех времен Владимир Яковлевич Хенкин. На кухне жильцы просили: «Толь! Ну расскажи про Хенкина! Как себя ведет в театре, с кем дружит, что играет?» И Папанов рассказывал про знаменитого коллегу – своего кумира. На кухне стояла скамеечка, на которой папа любил посидеть, понаблюдать за людьми, за их привычками и нравами. Все для своей актерской копилки. Например, в квартире проживал некий Тихон Гуков со своей женой и тремя дочерями в одной комнате. Служил Тихон в милиции, и папа очень любил с ним разговаривать. Бывало, придет сосед со службы, покушает и сядет на кухне покурить. Так как он был блюстителем порядка, то считал своим долгом делать всем замечания. У кого керосинка сильно коптит, кто-то плохо убрал за собой, кто-то мусор не вынес… Для каждого жильца у Тихона находилась причина для критики. Как-то папа спросил его: «Что ты, Тихон, все время на кухне сидишь?» – «А что, Толя, делать! Маруська с детьми занимается, а я лучше на кухне посижу». Тогда папа отвечает: «Как что делать? Пошел бы хоть книгу почитал!» (телевизоров тогда еще не было) – «Да чего читать-то? Не люблю я, Толь, чужим умом жить!»

На кухне были развешаны веревки для сушки белья. Висели они довольно высоко. Хозяйки просили: «Толь, ты высокий, помоги белье повесить». Помогал папа и моей бабушке, на плечах которой было все хозяйство. Ходил в магазин за продуктами, за керосином к керосиновой бочке, которая приезжала регулярно и останавливалась недалеко от дома. Помогал выносить мусор: баки для мусора стояли во дворе. В общем, простой работой он не гнушался. В это время из Тагила приехала папина сестра Нина с мужем и маленьким сыном. Все обосновались в маленькой комнатке у папиных родителей на Усачевке. Там вскоре у нее родился второй ребенок, мальчик, которого она назвала в честь брата Толей.

А на Саввинской набережной, в доме № 5, в перегороженной комнате большой коммунальной квартиры жизнь шла своим чередом. Папа работал в Театре сатиры, играл там эпизодические роли и массовки, дедушка преподавал в школе МВД, бабушка работала лаборанткой в медицинском учреждении, а мама пыталась устроиться в московский театр. После очередной неудавшейся попытки мамы артист Папанов пришел на работу расстроенный и случайно встретил в коридоре режиссера Андрея Александровича Гончарова. Тот спросил, что случилось. Папа рассказал, что Надя не может найти в Москве работу. И Андрей Александрович опять пришел на помощь. Он посоветовал маме показаться во вспомогательный состав, который набирался для Театра сатиры. Маму приняли. Произошло это в октябре 1950 года. Новую артистку вспомсостава ввели во все массовки, которые только были в спектаклях. В это время шел спектакль «Роковое наследство». Папанов играл в нем главную роль молодого морского офицера. Роль была героическая и получалась у папы неважно, потому что не любил он и не умел играть героев. А актриса Каратаева выходила в этом спектакле в бессловесной роли официантки. Даже без «Кушать подано!» И было много таких спектаклей, где они работали вместе, но не на равных. А через несколько лет маму перевели в основную труппу театра. Жить они продолжали на Саввинской набережной, с соседями ладили, и вроде бы все было хорошо. Иногда после спектакля папа позволял себе выпить с друзьями и приходил домой, скажем так, не очень трезвый. Соседи, оберегая мир и покой молодой семьи, прятали отца у себя в комнатах.

В 1952 году театр поехал на гастроли в город Симферополь. Гастроли прошли с большим успехом. После гастролей должен был начаться отпуск, вся труппа возвращалась в Москву. А молодые артисты Надежда Каратаева и Анатолий Папанов решили остаться в Крыму, чтобы там отдохнуть. Но была одна проблема – деньги. Отпускные, конечно, они получили, но сумма была так мала, что ни о какой гостинице или доме отдыха нельзя было и думать. Они приехали в Ялту и решили снять дешевую комнату, стали искать и довольно быстро нашли. Сдавала эту комнату одинокая женщина. Цена комнаты их устроила, и молодые супруги погрузились в беззаботное и счастливое время отпуска. Вставали очень рано и уходили из дома. Намечали себе маршрут. Например, сначала шли из Ялты до Ливадии. Шли по шоссейной дороге, по пути покупали себе пирожки, в какой-нибудь дешевой чайной пили чай и продолжали свой путь. Когда доходили до места назначения, то спускались вниз, на пляж, там купались и загорали, а потом этой же дорогой возвращались обратно. Опять по дороге покупали пирожки, в дешевой чайной пили чай, довольные и счастливые возвращались домой. На следующий день повторялось то же самое, только маршрут уже был другой. Например, Ялта – Ласточкино Гнездо, Ялта – Мисхор или Ялта – Алупка. Все так же спускались на пляж, купались и загорали, и, конечно, неизменные пирожки с чаем. Денег было мало. Однажды вечером, когда они вернулись домой после очередной прогулки, к ним пришла женщина, которая жила в соседнем доме. Она рассказала, что именно в их комнате, на их кровати, лежал муж хозяйки дома, который болел открытой формой туберкулеза. Сейчас здоровье его сильно ухудшилось, и он находится в больнице. Родители страшно испугались, они не знали, что делать. Но мама предложила решение проблемы: зайти в санаторий, который находился недалеко, и там посоветоваться с врачом. Так и поступили. Внимательно выслушав, врач их успокоил, сказав, чтобы они не волновались, ничем они не заразятся, ведь в Крыму – целебный воздух, который убивает всю «заразу». Так мама с папой прожили в Ялте целый месяц. Когда надо было возвращаться в Москву, то выяснилось, что денег на железнодорожные билеты не хватает. Тогда решили ехать автобусом. Из Ялты до Москвы ходил автобус, и билеты на него были значительно дешевле. Тряслись на автобусе несколько дней. Но это их нисколько не угнетало, они были молоды. Когда приехали в Москву, никто их не мог узнать, так они похудели и загорели. Мама была очень довольна, так как похудеть она мечтала давно.

Потом в течение жизни, уже регулярно отдыхая в Ялте в Доме творчества Союза театральных деятелей, они часто вспоминали этот отпуск и считали его самым счастливым.

А в ноябре родилась я. Беременность мама перенесла довольно легко, работала до последнего, а вот рожала очень трудно. На свет я появилась в Институте акушерства и гинекологии на Пироговской улице, недалеко от дома на набережной. Маму провожал до роддома папа: шли пешком. Пока добрались, все воды отошли. Рожала меня мама около двух суток. Сейчас бы не дали женщине так долго мучиться – сделали бы кесарево сечение. Но в те времена это было не принято. Родилась я довольно крупной. Из роддома принесли меня в комнату на Саввинской. Тяжело было с маленьким ребенком в коммуналке. Чтобы помогать маме, бабушка сразу же ушла с работы, не дослужив до пенсии. У мамы было очень мало молока. И поэтому бабушка каждый день ездила на окраину города к молочнице за свежим коровьим молоком. Чтобы хозяйка не могла разбавить его, бабушка сидела и смотрела, как та доит корову. Купали меня в комнате. А воду носили из кухни через весь длинный коридор. Папа очень любил меня купать. Я сидела в детской ванночке, он поливал меня водичкой и приговаривал: «С гуся вода, с дочки худоба!» Я радовалась и хлопала по воде ладошками, за что отец прозвал меня Гусенком. Жизнь налаживалась. Одними из первых в квартире мы купили телевизор с большой толстой линзой. Это была диковинка, поэтому к нам приходили на телесеансы все соседи. Прошел слух, что в театре будет свое общежитие. Мама с папой подали заявление о предоставлении комнаты, так как живут они с родителями в стесненных условиях. Через некоторое время просьба была удовлетворена: комнату им дали. Стали собирать вещи.

Общежитие

Малая Бронная – небольшая улица в центре Москвы. Дорогая моему сердцу Малая Бронная. Сколько у меня связано воспоминаний с этой тихой улицей! Хотя сейчас ее не назовешь тихой. Множество машин создают пробки, а на месте стареньких, таких милых сердцу продовольственных магазинчиков, открылись новые шикарные бутики, дорогие супермаркеты, ювелирные салоны. И местным жителям негде купить продукты и товары первой необходимости. Патриаршие пруды или, как мы их называли, Патрики, находятся в самом начале улицы, недалеко от Садового кольца. На Патриках мы собирались с одноклассниками. Как сейчас говорит молодежь, «тусовались». Зимой Патриаршие пруды замерзали, и мы ходили на каток. Для меня Патрики – не только сердце Малой Бронной, но и место первого свидания, первого поцелуя, первого расставания.

Стеклянное кафе «Аист» находилось почти в самом конце улицы, ближе к Тверскому бульвару. Это было место сборищ местных алкоголиков. Теперь этой «стекляшки» не узнать. Теперь здесь шикарный ресторан. А от прежнего заведения остались только название да скульптура, изображающая двух красивых длинношеих птиц, словно слившихся в поцелуе. Теперь она в своей идиллической скромности кажется какой-то чужеродной в этом ныне шумном и помпезном уголке старой Москвы. В конце улицы, ближе к Тверскому бульвару, уже много лет находится Московский драматический театр на Малой Бронной. Раньше в этом здании работал Театр сатиры, а до этого – Государственный еврейский театр под руководством легендарного Соломона Михоэлса. Будучи старшеклассницей, я занималась в детской театральной студии при Всероссийском театральном обществе (ВТО), которой руководила дочь великого актера и режиссера Нина Соломоновна. Это была маленькая хрупкая женщина. Мне она казалась какой-то незащищенной. Но она умела так заинтересовать и увлечь детей, что они стекались в студию со всех концов Москвы. В основном это были дети театральных деятелей, поэтому попасть в этот коллектив было довольно трудно.

Помню, как мы ставили водевиль Владимира Соллогуба «Беда от нежного сердца», где я играла одну из главных ролей. С каким упоением мы разбирали пьесу, учили текст, репетировали! Потом доставали костюмы для спектакля! Здесь, конечно, во многом помогали «театральные» родители. Но кое-какие детали и реквизит делали своими руками. Весь процесс создания спектакля был для нас необыкновенно интересен. И именно Нине Соломоновне я благодарна за то, что она разожгла тлеющий в моей душе огонь любви к театру и актерской профессии. После занятий в студии я уже точно знала, что хочу стать актрисой.

Так вот, когда Театр сатиры переехал в помещение на Малой Бронной, тогдашний директор Михаил Семенович Никонов решил сделать надстройку под актерское общежитие. Там разместилось девять комнат для артистов, которые не имели жилплощади. В одной из них поселилась Татьяна Ивановна Пельтцер со своим отцом Иваном Романовичем. Он был в прошлом известным киноактером: начал сниматься еще в начале века в первых кинолентах. А театральной Москве был известен по Театру Корша[2]. Он играл характерные и эпизодические роли, но и в этих ролях смотрелся значительнее «премьеров». Пельтцер был любимцем публики. И не только. К Ивану Романовичу тянулись и коллеги-актеры. По национальности он был немец. Мама Татьяны Ивановны была еврейкой.

Иван Романович оказался в общежитии с дочерью, когда разошелся с женой, оставшейся на их старой квартире. Он был уже пожилым человеком, и Татьяна Ивановна звала его папашей. Старик с трудом передвигался по квартире. И чтобы ему не было одиноко, дочь выводила отца на кухню пообщаться с соседями.

Блистательная Татьяна Ивановна Пельтцер, впоследствии народная артистка СССР, звезда Театра сатиры и Ленкома, сыгравшая множество ролей в театре и в кино, сама называла себя характерной актрисой. Но ее характерность не была однообразной. Множество комических старух, которых она переиграла, не превратило ее амплуа в застывшую маску. Ей были подвластны и лирика, и драма, и сатира. Ей, безусловно, удавалось не только комическое, но и трагическое. Пожалуй, вершиной ее творчества можно назвать Мамашу Кураж из пьесы Брехта «Мамаша Кураж и ее дети». В этой роли она раскрылась полностью.

Татьяна Ивановна никогда не была замужем. Но в молодости, когда она жила и работала в Германии, у нее был серьезный роман с одним немцем по имени Ганс. Это была безумная любовь, которая, к сожалению, не увенчалась женитьбой. Татьяна Ивановна уехала из Германии, а Ганс женился на другой женщине. Но теплые дружеские отношения у них сохранились до конца жизни. Иногда они встречались на курорте в Карловых Варах, где Татьяна Ивановна нередко отдыхала, но Ганс приезжал уже со своей супругой.

Вскоре Татьяна Ивановна с отцом купили кооперативную квартиру недалеко от метро «Аэропорт» и выехали из общежития. Иван Романович умер уже в собственном доме. А Татьяна Ивановна до конца своих дней прожила там одна. В общежитии у Пельтцер была приходящая домработница, которая приглядывала за отцом и помогала по хозяйству. У домработницы имелся один недостаток: она никогда не убирала за собой на кухне. За что получала выговоры от старшего по общежитию, актера Владимира Петровича Ушакова, избранного коллективом жильцов.

Это был красивый актер, которого зрители помнят по кинофильму «Свадьба с приданым», где он сыграл Максима. Приехал он в Москву из Германии, из расформированного советского войскового театра. Сначала он жил один. Вскоре в общежитии появилась молодая хорошенькая артистка, которая и стала его женой. Это была Вера Васильева, ставшая знаменитой актрисой. За роль Настеньки в «Сказании о земле Сибирской» она получила Сталинскую премию, что по тем временам было наивысшим признанием. А была она еще совсем молодой!

Я преклонялась перед Верой Кузьминичной за ее бескорыстную любовь к театру. Переиграв множество ролей, будучи знаменитостью и всеобщей любимицей, она на какое-то время почти выпала из репертуара. А для актера простой хуже смерти. Но Васильева приняла предложение главного режиссера Калининского драматического театра Веры Андреевны Ефремовой и стала ездить в Тверь (тогда еще Калинин) играть Аркадину в «Чайке»! Московская прима не погнушалась работать в провинции – так сильна была ее любовь к профессии, стремление всегда быть в поиске, не останавливаясь на достигнутом. Разве это не достойно преклонения! Живя в общежитии, Васильева и Ушаков тоже имели домработницу. Это не было роскошью, ведь женщине-актрисе очень сложно совмещать работу с домашним хозяйством.

Одну из комнат занимала Бронислава Тронова – молодая и довольно перспективная актриса театра. Бронислава была активно занята в репертуаре, при том что не имела театрального образования, а пришла из самодеятельности. Позднее друзья уговорили ее поступить в институт на заочное отделение, чтобы получить диплом. Вообще-то, в московских театрах это обязательное условие при устройстве на работу, но для Брониславы было сделано исключение из-за ее способностей. Помню, когда была маленькой, ходила на детский спектакль «Волшебные кольца Альманзора», где Тронова играла принцессу. Она была молодая, искренняя, заразительная и хорошенькая. Несколько раз выходила замуж. Одним из ее супругов был актер театра им. Моссовета Михаил Львов.

Еще в общежитии жил актер Алексей Овечкин. У него была красавица-жена с иностранным именем Инга. Работала она медсестрой. Для меня в детстве имя Инга звучало романтично, казалось каким-то сказочным и загадочным. Из-за этого и сама Инга представлялась волшебницей. Овечкин так же, как и Ушаков, приехал из Германии, где работал актером. Оттуда он привез удивительный по тем временам радиоприемник. Такого не было ни у кого. С виду он напоминал какой-то огромный агрегат. Зато ловил множество радиостанций. Иногда актеры собирались в комнате Овечкина послушать какую-нибудь радиопередачу. Еще из техники был проигрыватель, можно было слушать пластинки. И это тоже привлекало артистов. Впоследствии Овечкин переехал в другую комнату, которую до него занимала секретарша директора Полина с мужем и сыном.

Мама рассказывала, что это была очень милая молодая женщина. Частенько, когда все собирались на кухне, она поведывала о том, что происходит в руководстве театра, какими проблемами занят директор Михаил Семенович Никонов. Когда Полина получила квартиру, ее комната освободилась, а она была самая большая, вот туда и переехал Овечкин. А в его комнате поселился молодой артист Спартак Мишулин, будущий народный артист и знаменитый Карлсон. В то время Мишулин был еще не женат, вел холостяцкий образ жизни и ничего себе не готовил.

Жил в общежитии и артист Виктор Байков с супругой. Тот самый Байков, который много лет играл пана Вотрубу в «Кабачке “13 стульев”». Эта передача была безумно популярна в советские времена, да и сейчас ее иногда вспоминают… Байков имел довольно колоритную внешность, много был занят в театре и снимался в кино. Потом получил звание «заслуженного», но карьера его окончилась трагически. Долго и тяжело он болел диабетом, в результате чего ему ампутировали обе ноги. В театр его привозили на машине, и он играл, где мог, в инвалидной коляске. Но все-таки играл!

Еще в этом общежитии проживали главный бухгалтер театра Нина Васильевна Рыбакова, шофер директора Владимир Кобец и, как вы догадываетесь, мои родители: молодые артисты Анатолий Папанов и Надежда Каратаева. Они занимали небольшую комнатку. В ней умещались шкаф, кресло-кровать, кушетка, покрытая красивым ворсистым ковром, который спускался со стены, стол, этажерка с книгами и замечательный трельяж, на котором стояли разные стеклянные фигурки. Этими безделушками я очень любила играть, когда приезжала к родителям в гости от дедушки и бабушки, у которых жила постоянно. Я была еще маленькая, и меня не с кем было оставлять дома, когда родители работали. А работали они много. Ведь для молодых актеров в театре всегда предостаточно дел. Возвращались они очень поздно.

Мама с папой брали меня к себе нечасто, хотя я очень любила бывать у них. Обитатели общежития не были избалованы общением с детьми, и поэтому, когда я туда приезжала, пользовалась всеобщим вниманием. Меня угощали разными вкусностями, дарили игрушки, приглашали к себе в гости. В моей памяти общежитие осталось как теплый уютный дом.

Там еще была большая кухня со множеством шкафчиков для посуды и столиков для приготовления пищи и несколько газовых плит. На кухне только готовили, а ели в своих комнатах. А шофер директора театра Владимир Кобец даже готовил у себя в комнате на плитке: он не любил, чтобы посторонние заглядывали в его кастрюли.

Чтобы попасть на работу, нужно было спуститься с третьего этажа на первый, пересечь небольшой двор и войти в театр со служебного входа. Но вскоре выяснилось, что рядом с лестницей, по которой надо было спуститься, находилась дверь, выходившая на кухню театрального буфета для сотрудников театра. Чтобы не выходить на улицу, особенно когда было холодно, артисты иногда пользовались этим маленьким удобством. В общежитии родители прожили около пяти лет. И мне кажется, что для них это было счастливое время.

Мое детство

Мне шел третий год, когда мама с папой уехали с Саввинской набережной, и я осталась на попечении маминых родителей. Моя жизнь в этой квартире продолжалась почти до 15 лет. До тех пор, пока бабушка и дедушка не получили отдельную квартиру на Авангардной улице в районе Речного вокзала. Детство мое было счастливым. Родители не бросили меня на руки бабушке-дедушке. Просто они посчитали, что ребенку гораздо лучше быть под присмотром: вовремя накормленным, гуляющем на свежем воздухе, нежели сидеть в пыльных кулисах и ждать окончания репетиции или спектакля.

Была одна попытка отдать меня в детский сад, но, проходив туда несколько дней, я наотрез отказалась от такого «удовольствия».

Мне нравилось бегать по длинному коридору, сидеть на кухне на лавочке, когда бабушка готовила обед. А еще больше доставляло удовольствие наблюдать, как ругались соседи: дело иногда доходило чуть ли не до драки. Тогда бабушка срочно выпроваживала меня с кухни, а я тихонечко открывала дверь и слушала крики и ор соседок – ждала, чем закончится свара. Нравилось ходить с бабушкой в магазин и покупать сочную розовую докторскую колбасу, которую я тогда очень любила; вкуснейшую сырковую массу с изюмом или цукатами, которая лежала на витрине в огромных лотках; красную и черную икру, продававшуюся вразвес, в то время не очень дорогую.

А еще я любила я ходить с бабушкой и в баню, потому что в доме не было ни горячей воды, ни ванны, ни душа. Поход в баню занимал полдня. Это была целая акция. Долго собирали чистое белье, полотенца, банные принадлежности. Все укладывали в большую сумку, брали большой эмалированный таз и шли. Таз нужен был для меня, так как бабушка брезговала банными шайками и не хотела сажать в них ребенка. Редко когда удавалось попасть в баню без очереди: иногда приходилось отстаивать часа по два. Ведь во всех близлежащих домах отсутствовали элементарные удобства. Бабушка сажала меня, еще совсем маленькую, в таз, давала игрушки, которыми я развлекалась, пока бабушка мылась сама. А потом она мыла меня. Я обожала банные дни, потому что после мытья мне в буфете покупали стакан газированной воды с сиропом за три копейки, а иногда даже два. Домой возвращались разморенные, усталые, но довольные.

Наши окна выходили на Москву-реку. Я помню еще, когда она замерзала, и весной был ледоход. Мы с подружками бегали смотреть, как идут по реке льдины, налезая одна на другую и раскалываясь. Нравилось гулять с бабушкой или дедушкой по набережной. Помню, однажды, гуляя с кем-то из взрослых, встретила свою подружку Галю Колокольникову, которая также прогуливалась с бабушкой. Стояла зима, и у меня в руках была красивая детская лопатка для снега. Галя попросила у меня лопатку поиграть, и я дала. Вдруг случайно Галя уронила лопатку в реку, а так как льда еще не было, игрушка камнем пошла ко дну. Мне стало так жаль лопатку, что со мной произошло нечто невообразимое. Я набросилась на подружку, повалила в снег и стала бить. Взрослые пытались нас растащить, но я не унималась. С воплем: «Я тебя убью!», я снова кинулась на Галю, и безобразная сцена повторилась. Я царапалась, кусалась… И это продолжалось до тех пор, пока Галина бабушка не схватила ревущую девочку на руки и не унесла домой. А меня дома как следует наказали, и я попросила у Гали прощения за эту выходку. До сих пор, когда вспоминаю об этом, мне становится стыдно. К счастью, это мое безобразие не отразилось на нашей с Галей дружбе.

Галя жила со своими родителями в нашем подъезде, точно такой же коммуналке, как наша, только этажом выше. Она была моей ровесницей. Еще в этом подъезде жила девочка, которую звали Наташа Бурдий. Наташа была старше меня на два года, но я с ней тоже дружила. Ее папа был фотографом, а мама – билетным кассиром в кинотеатре «Спорт». Уже потом, повзрослев, мы бегали в этот кинотеатр, и Наташина мама пропускала нас без билета. Мои родители попросили Наташиного отца сфотографировать меня. Он сделал несколько снимков. На них мне годика два или три. Впоследствии дедушка заказал тарелочку с моей фотографией. До сих пор она висит на стене спальни в моей квартире.

А в другом подъезде жила еще одна девочка, Алла Семенова. С ней я тоже дружила. Она была дочкой дипломата и несколько лет прожила с родителями в Австрии. Когда она оттуда приехала, то стала центром внимания всей ребятни нашего дома. Алла была обладательницей недоступной по тем временам заморской диковинки – жвачки! Девочка делили пластинку на несколько кусочков и угощала приятелей. Я брала этот драгоценный кусочек, клала в рот и от счастья даже боялась его жевать. А потом, наконец насладившись процессом и вкусом, заворачивала комочек в бумагу и прятала. Через некоторое время, отодрав засохшее лакомство от бумаги, жевала снова. И так много раз, пока жвачка не теряла всех своих качеств полностью.

Еще в нашем доме был мальчик Петя. Славился он тем, что бабушка его очень кутала, особенно зимой. Выйдет Петя во двор погулять, а на нем, как на капусте, семь одежек. Стоит Петя на улице, как столб, потому что пошевелиться ему неудобно. Все ребята над ним потешались.

В другой половине нашего дома, на втором этаже, жил мальчик Женя. Он мне нравился, но был постарше нас и уже ходил в школу. Один раз, весной, когда окна были уже раскрыты, мои подружки подговорили меня подойти к Жениным окнам и крикнуть: «I love you!» Я еще не знала, что это означает. Подошла и крикнула. Женя выглянул в окно и увидел меня. Когда мне перевели фразу, я чуть не сгорела со стыда и несколько месяцев избегала встреч с Женей. А в первом классе я влюбилась в мальчика Вову Родиновского. Он жил в соседнем доме, но играли мы вместе. И если во время какой-нибудь игры Вова в первую очередь гнался за мной, или в «прятках» находил меня, или даже дергал за косички – все это казалось ответным проявлением чувств.

А еще в нашем дворе, в подвале, обитали кошки. Их было довольно много. И каждая девочка имела «свою», «подшефную» кошку. Это значило, что ее надо было кормить, лечить и ухаживать за ней. У меня был ободранный кот Барсик. Дома я тихонечко, чтобы бабушка не видела, доставала из холодильника колбасу, резала ее на мелкие кусочки, наливала в баночку молока и шла в подвал кормить Барсика. Котяра все это съедал и долго благодарно мурлыкал и терся о мои ноги, а я с удовольствием его гладила. Продолжалось это довольно долго, до тех пор, пока бабушка, расчесывая мне волосы, не обнаружила на голове небольшую плешинку. Она повела меня к врачу. У меня оказался стригущий лишай, который пришлось долго лечить.

Родители частенько приезжали на Саввинскую, но я без них совершенно не скучала. Даже наоборот, недолюбливала их приезды. Потому что надо было прерывать прогулки и игры с друзьями и идти домой. Иногда гулять со мной любил папа. Мы шли с ним по набережной до Лужников. Если была весна и снега уже не было – брали с собой ракетки и играли в бадминтон. Или смотрели, как кто-то гоняет футбольный мяч. Или просто бродили на свежем воздухе. Возвращались домой пешком, усталые. Бабушка кормила нас обедом. Я не очень любила эти прогулки – мне гораздо интереснее было общаться с подружками. Кроме самых простых игр: «пряток», «салочек», «казаков-разбойников», мы изобретали и другие развлечения. Например, ходили «вокруг света». Кругосветное путешествие означало: выйти со двора, пройти мимо соседнего дома, повернуть на другую улицу, на которой располагались Виноградовские бани, пройти мимо бань далее по улице, параллельной набережной, потом два поворота – и опять вернуться на Саввинскую набережную. Действительно, получался круг. Ходили «вокруг света» очень осторожно, чтобы не узнали родители. Если узнают – дадут нагоняй. А еще было можно при наличии денег сделать небольшой крюк, добежать до Дома культуры «Каучук» и купить мороженое у продавщицы с тележки. Фруктовое стоило 7 копеек, эскимо – 11 копеек, «Ленинградское» – 22 копейки, и – предел мечтаний – «Лакомка» – 28 копеек. Возвращались домой счастливые, храня тайну великого путешествия.

Еще мы с подружками любили играть в куклы. А недалеко от дома находилась швейная фабрика, куда мы с девочками бегали. Дотягивались до окон цеха, где кроили и шили, и кричали: «Тетенька, дай тряпочек!» И работницы просовывали в окно разноцветные лоскутки, оставшиеся после раскроя одежды. Из этих лоскутков мы и шили платья для своих кукол.

Иногда папа приходил на Саввиновскую с кем-нибудь из своих друзей. Помню, несколько раз там бывал Евгений Яковлевич Весник. Однажды они пришли в небольшом подпитии, и Весник подарил мне замечательный чайный сервиз для кукол. Я обалдела от такого подарка. Бабушка сразу накрыла на стол. Посиделки продолжались допоздна. А в другой приезд папы с Весником мне подарили набор немецких елочных украшений. Игрушки были необыкновенной красоты. До сих пор некоторые из них у меня сохранились. Вообще, надо заметить, я не была избалована вещами. Игрушки были самые простые, за исключением куклы – негра в красных шароварах и такой же жилетке, с бусами на шее и серьгами в ушах. У негра закрывались глаза, и он говорил «мама». Этого негритенка и еще одну куклу с закрывающимися глазами мне подарили бабушкина двоюродная сестра Мария Борисовна Ковригина с ее мужем дядей Женей. Что касается одежды, то все перешивалось из маминых платьев. А когда родители поехали с театром на гастроли в Париж, они привезли мне мои первые колготки. Они были эластичные, красного цвета. Я очень обрадовалась этому подарку. Такие колготы были только у Аллы Семеновой, дочки дипломата. Бабушка сразу спрятала колготки в шкаф и разрешала надевать их только по праздникам.

Почти в восемь лет я пошла в школу. Школа № 51 находилась недалеко от дома. Помню свою первую учительницу Лидию Сергеевну. Так как я очень старалась, она ставила мне одни пятерки (теперь я думаю, что с натяжкой). Первый класс закончила отличницей. Таких нас было только двое: я и Надя Дыхова. А во второй класс к нам пришла новенькая, звали ее Наташа. У Наташи была необычная фамилия – Фланчик. Девочка была высокая, сутулая, в очках. Училась она очень хорошо, и поначалу я ее за это невзлюбила. У Наташи Фланчик были одни пятерки, а у меня уже стали появляться четверки. Жила Наташа с родителями в большом девятиэтажном доме рядом с нашим. Этот дом после войны построили пленные немцы. Родители ее работали на заводе и от завода получили комнату в двухкомнатной квартире. В другой комнате жила соседка с сыном. Очень мне хотелось быть снова отличницей, но никак у меня это не получалось. Я завидовала Наташке и ее дневнику с круглыми пятерками.

Поскольку жили мы в соседних домах, то в школу и из школы частенько ходили вместе. Наташа Фланчик оказалась очень доброй и отзывчивой девочкой, и мы постепенно сдружились. Когда нас приняли в октябрята, класс разбили на «звездочки». Я оказалась командиром «звездочки», в которой была и Наташа. И это нас сблизило еще больше. Что только мы ни придумывали с нашими ребятами: и конкурсы, и праздники. Зимой вместе катались на санках, на коньках. А отметки мои становились все хуже. В дневнике стали появляться тройки, а Наташа стабильно держала планку отличницы. Но это уже не мешало нашей дружбе. И когда я перешла в другую школу, мы продолжали дружить. Дружим и сейчас, хотя у каждой своя судьба и свои семьи.

С большой любовью я вспоминаю свою первую школу и своих первых учителей. Мама с папой уже жили в Новых Черемушках, где они получили двухкомнатную квартиру от театра, но регулярно меня навещали. Я привыкла жить без родителей и совершенно без них не скучала. Свою бабушку Марию Васильевну Каратаеву я считаю второй мамой. Она была очень близким мне человеком. Учителя в школе общались только с Марией Васильевной, она ходила на все родительские собрания. Педагоги знали, что у Леночки Папановой родители – артисты, и что живут они отдельно. Больше о них никто ничего не знал. И только в 1963 году, когда на экраны страны вышел фильм «Живые и мертвые», все узнали, что генерала Серпилина играет мой отец. На меня в школе стали обращать внимание. С последующими фильмами популярность актера Папанова стала возрастать, а я все больше комплексовала. Мне казалось, что со мной дружат из-за отца. Что благодаря ему я получаю хорошие отметки. Что когда со мной разговаривают, то в первую очередь видят во мне дочку известного артиста, и эти первые плоды славы мне не очень нравились. Но сама для себя я уже решила, что буду актрисой… И я стала действовать. Уговорила Наташу Фланчик пойти со мной записаться в Народный театр Дома культуры «Каучук». Но туда нас не приняли, а посоветовали пойти в кружок художественного слова. Там я познакомилась с Альбертом Дмитриевичем Иловайским. Он был актером Центрального детского театра и руководил этим кружком. До сих пор остались в памяти те стихи, которые я учила в кружке. Нам с Наташей нравилось ходить на репетиции, выступать на различных праздниках, в концертах художественной самодеятельности. Все это очень увлекало, и решение стать актрисой окончательно созрело. Между прочим, в ДК «Каучук» до войны в Народном театре занимался мой отец. Такое вот стечение обстоятельств.

В шестом классе к нам пришел второгодник Володя Крутов. Естественно, учился он отвратительно, больше пропадал на улице и был отпетым хулиганом. Но все это не могло повлиять на мои чувства к нему. Я влюбилась. Я ходила в школу только из-за Володи, и когда его не было, день для меня был потерян. Чтобы понравиться Володе, я начала подкрашиваться. Это заметила учительница биологии и вызвала бабушку в школу. Она рассказала ей о своих подозрениях по поводу моих чувств к второгоднику Крутову. И, конечно, о том, что я начала краситься. Сейчас это совершенно не понятно современному подростку, но тогда нравы в школе были очень строгие. Слава Богу, моя бабушка была умным и тактичным человеком. Она побеседовала со мной по душам и попросила больше не краситься. Я выполнила ее просьбу, но это не изменило моих чувств к Крутову, а тот обращал на меня внимание не больше, чем на остальных девчонок. С горя я решила попробовать курить. Естественно, подруга Наташа была в курсе всех событий. Я воровала у дедушки сигареты, мы с Наташей ходили гулять по близким улицам. Я доставала сигареты, спички и закуривала. Мы шли, разговаривая про мою любовь, я чувствовала себя очень несчастной. Но с сигаретой – уже взрослой. И мне это очень нравилось.

А когда я училась в седьмом классе, бабушке и дедушке дали отдельную однокомнатную квартиру. К тому времени и родители получили от театра трехкомнатную квартиру на улице Алексея Толстого. На семейном совете было решено, что я буду жить с ними. Мне было 14 лет, и я расставалась со своим детством, которое было очень счастливым. Я любила нашу коммуналку, любила соседей, которые мне стали как родные, любила свою школу и своих друзей. И мне было невыразимо грустно покидать эту квартиру на Саввинской набережной в доме № 5.

Театр сатиры

Поздний вечер. Я, школьница, сижу, делаю уроки. Открывается дверь: приходят после спектакля уставшие мои родители. Проходя по коридору, отец на минуту заглядывает в мою комнату, интересуется, как дела в школе. На заверение, что все нормально, довольно говорит: «Молодец, молодец, старайся!» А выходя из комнаты, восклицает, подражая дедушке Диме: «Неужель не послушает!» Через некоторое время родители на кухне пьют чай и разговаривают о театре, о прошедшем спектакле, о последних театральных новостях. А я, продолжая делать уроки, одним ухом ловлю, о чем идет разговор. А как же! Мне безумно интересно, ведь я втайне от родных мечтаю стать актрисой! Разговоры долгие – спать ложатся за полночь. Все в доме затихает. А для меня все еще звучат эти волнующие имена: Миронов, Васильева, Аросева, Менглет, Ткачук… Фамилии знаменитых и любимых актеров дорогого мне Театра Сатиры, где с августа 1948 года начал служить мой папа.

В то время как отец туда пришел, театр был уже широко популярен, так же, как и его ведущие артисты. Многие из них блистали на эстраде. Это были Поль, Хенкин, Лепко, Курихин, Слонова, Зверева, Милютин и другие. Все эти звезды отнеслись к Папанову равнодушно, как к очередному молодому актеру, пополнившему труппу. Но, сознавая, что он артист характерный и вполне способен претендовать на их возрастные роли, не очень-то давали ему ходу. Стареющие знаменитости держались на своих позициях крепко. Поэтому первое время уделом отца были массовки и эпизодические роли. Однако папа считал мэтров своими учителями. Мама, которая спустя год вернулась из Клайпеды и также поступила в Театр сатиры, рассказывала, что когда отец не был занят в спектакле, он частенько стоял за кулисами и наблюдал за работой «стариков». Больше всех он любил Владимира Яковлевича Хенкина. Это был блестящий, необыкновенно талантливый артист. Он сумел стать королем эстрады, обладая крупным речевым дефектом – он не выговаривал буквы «Р» и «Л». Его подражатели старались не выговаривать эти буквы, но у них все оказывалось не смешно, а скорее грустно, потому что они использовали чужой прием, скрывая за этим собственную заурядность. Владимир Яковлевич сразу приметил молодого, долговязого и необыкновенно способного артиста. Папе посчастливилось играть с Хенкиным в одном спектакле. Это был старинный водевиль Ленского «Лев Гурыч Синичкин». Сначала папе досталась крохотная роль Нептуна. Но он и к ней подошел серьезно, нашел красочку, изобразив своего персонажа подвыпившим. Позже он сыграет в этом спектакле еще две более значительные роли (помощника режиссера и директора театра Пустославцева).

Вспоминая «Льва Гурыча Синичкина», в одном из интервью отец рассказывал, что не только на сцене, но и за кулисами царила радостная, творческая атмосфера. А после спектакля в артистической гримерной Хенкина собирались все актеры. Сыпались анекдоты. Устраивались розыгрыши. Кто только не сидел на продавленном диване, обтянутом вытертым зеленым плюшем! Здесь был настоящий актерский клуб. Розыгрыши бывали и во время спектаклей. Папа рассказывал: «Однажды – это было в сорок девятом году – в спектакле «Мешок соблазнов» по Марку Твену я играл Джека Холидея. Мне, чтобы выйти из затруднительного положения и не остановить действие, кроме хладнокровия потребовалась еще просто физическая сила. По ходу событий Джеку нужно было утащить мешок (с соблазнами), валявшийся на улице-сцене. Как всегда, я спокойно подошел, как всегда, хотел легко и артистично (это требовалось по замыслу) взвалить на плечи злосчастный мешок… Раз! – ни с места. Ого! Камней, что ли, наложили?! Что делать… Поднатужился я, еле оторвал прибитый к сцене мешок. А за кулисами хохочет группа артистов. Среди которых замечательный Владимир Алексеевич Лепко». С Лепко у папы были дружеские отношения. Во-первых, тот был помоложе остальных «зубров» – Хенкина, Поля, Курихина. Поэтому оказался для отца не только учителем мастерства, но и товарищем.

Первый успех пришел не сразу, а через 10 лет. Молодой артист сыграл директора фабрики игрушек в пьесе Зиновия Гердта и Михаила Львовского «Поцелуй феи». После спектакля состоялось обсуждение. На сцене актеры – в зале зрители. Так получилось, что Папанов долго разгримировывался и опоздал к началу обсуждения, а когда вышел на сцену, кто-то сказал: «Вот Анатолий Папанов, который играл…» – и вдруг все зааплодировали громко и долго, это было в первый раз в его жизни, а ему уже было почти 40 лет.

Когда в театр пришел новый режиссер Валентин Плучек, он взял для постановки пьесу Маяковского «Клоп». Папа там играл маленькую роль Шафера на свадьбе, а Лепко – Присыпкина. Потом были «Памятник себе» Сергея Михалкова, «Потерянное письмо» Иона Караджале и еще несколько совместных работ. Папа не переставал восхищаться мастерством этого великолепного актера. Он ценил чужой талант. А сам в каждой из своих, поначалу совсем небольших, ролей пытался сначала придумать и воплотить внешний облик своего героя, от которого потом шел к внутреннему образу. Впоследствии он говорил так: «Если я увижу внешность персонажа, я его пойму». С самого начала в труппе Театра сатиры Папанов зарекомендовал себя как характерный, даже гротесковый актер.

Когда в театре появился молодой Евгений Весник, они с папой очень сдружились. Были ровесниками, оба прошли фронт, оба беззаветно любили театр… Весник был очень компанейским молодым человеком. Но в их дружбе была еще одна союзница – водочка. Они обожали под нее повеселиться, что очень огорчало мою маму. Она вспоминала такой случай: однажды папа не пришел ночевать, исчез вместе с Весником. Мама в панике обзванивала знакомых – никаких следов. Оказывается, друзья укатили… в Ленинград. Сели на вокзале в вагон-ресторан. Доехали до Ленинграда. Погуляли по городу. Вечером опять сели в вагон-ресторан. Вернулись в Москву. По домам разъехались довольные и, разумеется, веселые. Или вот еще случай об одной «веселой» встрече, рассказанный Весником: «Посидели мы с дедом (я ровесник Папанова, тоже фронтовик, но почему-то называл его дедом, а он меня сопляком) в ресторанчике, выпили, едем на такси:

– Ты кто? – спрашивает Папанов.

– Я – Женя Весник.

– Не ври! Он – мой друг.

Через какое-то время опять.

– Ты кто? – спрашивает Папанов.

– Я – Женя Весник.

– Не ври! Он – мой друг.

И так всю дорогу. На следующее утро рассказываю ему о вчерашнем. Папанов бурно реагирует:

– Как ты можешь врать?! Ты же мой друг!!!»

Когда отец начинал выпивать, он становился неуемным. Никто и ничто не могло его остановить, если он не набрал свою дозу. Не любил пить дома, всегда предпочитал компании. Мама его разыскивала по всем друзьям и знакомым, возвращала, но он снова куда-то уходил, пока не «добирал» сколько хотел. Это могло продолжаться несколько дней, в таком состоянии терялись ключи, деньги, документы. Потом, видимо, организм, перегруженный алкоголем, говорил «стоп!» И начинался мучительный выход из запоя. Помогали в этом долгие прогулки на свежем воздухе, обычно в Лужниках.

Был еще такой случай. Однажды папа сидел в какой-то компании, выпивал, спорил, рассуждал – это он обожал. Видимо, в тот вечер он сильно устал и по дороге домой сел на лавочку, которая стояла прямо у прокуратуры. К нему подошел милиционер и сказал, что здесь сидеть в таком виде не положено. Отец сначала сказал по-доброму, что отдохнет минутку и дальше пойдет, но милиционер неуступчивый попался. В общем, слово за слово, и папа схватил стража порядка за галстук. Галстук был на пуговке, та оторвалась, и папа оказался с трофеем в руках. Милиционер рассвирепел и вызвал наряд. На следующий день в Театр сатиры пришло письмо.

МВД РСФСР

50-е отделение милиции

Исполнительного комитета

Свердловского районного Совета

депутатов трудящихся г. Москвы

01.08.1959 г.

№ 50/1570

Директору Московского театра сатиры

Сообщаем, что артист вверенного Вам театра Папанов Анатолий Дмитриевич 29 июля 1959 года, будучи в нетрезвом состоянии, на Пушкинской площади учинил скандал, сорвал с сотрудника милиции галстук, выражался нецензурными словами, на замечания не реагировал.

На основании Указа Президиума Верховного Совета РСФСР от 19.12.1956 года «Об ответственности за мелкое хулиганство» Нарсудом Свердловского района г. Москвы осужден на 15 суток.

О принятых мерах общественного воздействия просим сообщить по адресу: Пушкинская улица, д. 15/3, 50-е отделение милиции.

И. о. начальника 50-го отделения милиции г. Москвы

Штейнбок

И отсидел Папанов все 15 суток. Вечером его привозили с милиционером играть спектакль, а днем он подметал улицы.

В театре, на собрании, его попытались «проработать», но артисты вступились:

– Да бросьте вы, он такие интересные истории из жизни арестованных рассказывает.

В милицию пришел ответ:

И.о. начальника 50-го отделения

милиции г. Москвы тов. Штейнбоку

06.08.1959 г.

На Ваше письмо № 50/1570 от 01.08.1959 г. дирекция Московского театра сатиры сообщает, что поступок артиста Папанова А. Д. обсуждался на расширенном заседании местного комитета и на общем собрании коллектива и сурово осужден.

Директор Московского театра сатиры

Н. Мочалов

Мама очень страдала. Помню, в один из таких тяжелых периодов она приехала к нам на Саввинскую набережную, долго плакала и говорила, что хочет развестись. Бабушка уговорила ее этого не делать. Но мне кажется, она сама бы и не решилась на такой шаг – так преданно и страстно любила отца. А вот на работе пьянки никак не отражались. К очередному спектаклю или съемкам папа всегда приводил себя в норму. Но, наверное, это было нелегко, и однажды случилось чудо. Он сказал себе: «Нет!», – и навсегда распрощался со спиртным. С тех пор даже на больших застольях наливал себе в рюмку вместо водки минеральную воду. Впрочем, для того, чтобы остаться в профессии, отец пожертвовал бы и большим, чем водка.

И все же, попросив прощения у читателя за столь печальное отступление, вернусь к дружбе отца с Евгением Весником.

Евгений Яковлевич сделал инсценировку романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев». Сам он давно мечтал сыграть Остапа Бендера, папе была предложена роль Кисы Воробьянинова. Репетировал спектакль замечательный актер и режиссер Эраст Павлович Гарин. Папа обожал Гарина. Записывал за ним разные выражения, смешные словечки, которыми была полна речь Эраста Павловича.

Например:

Папанов: «Эраст Павлович, душновато в репетиционном зале».

Гарин: «Правильно. Откроем форточки и устроим проветрон в смысле кислородизма».

Или:

Папанов: «Эраст Павлович, в этой сцене не хватает музыки».

Гарин: «Правильно. Душещипательность хиловатая. Хорошо бы здесь скрипочками! Для слезорождения!!!»

Кису Воробьянинова Папанов играл замечательно, так что зритель проникался сочувствием к этому нелепому, жалкому человеку. Взмах бритвы над спящим Остапом – это конец и его, Воробьянинова, пустой, никому не нужной жизни.

Хеся Александровна Локшина, жена Эраста Павловича, которая была режиссером на этой постановке, всегда приносила что-нибудь вкусненькое. И во время перерыва неизменно угощала Весника и Папанова.

Евгений Весник рассказывает: «А как-то после репетиции “Двенадцати стульев” простуженный Папанов предложил “согреться”. Для реализации идеи не хватало одного рубля, который они добыли у Хеси Александровны. Благодетельница попросила взять ее в компанию, и мы, решив, что хрупкая женщина много не выпьет, согласились. Разливаем зелье поровну. Хрупкая Лакшина выпивает целый стакан. И, не закусывая, уходит… Надо было видеть выражение лица Папанова! “Рубль не отдавай”, – выдал он тут же».

Отец, бывая в гостях у Гариных, рассказывал, какой это уютный и хлебосольный дом. Когда он впервые побывал там, то его больше всего поразило, что Эраст Павлович спал на простой солдатской железной кровати. Судьба свела их еще в одной работе – в фильме «Веселые расплюевские дни», где папа играл Максима Варравина и капитана Полутатаринова. Режиссерами этой картины были Гарин и Локшина. Фильм сделан по пьесе Сухово-Кобылина «Смерть Тарелкина». Сейчас он, к сожалению, незаслуженно забыт.

В театре карьера Папанова постепенно шла в гору. Встреча отца с Валентином Николаевичем Плучеком, который потом займет очень важное место в его творческой биографии, произошла на спектакле по пьесе Владимира Полякова «Не ваше дело», где Папанов исполнял роль новатора – ревнивца Петра Зыбина. Плучек пришел в театр в 1950 году. Главным режиссером тогда был Николай Васильевич Петров. Плучек уже в то время считался опытным режиссером. Он работал в театре им. Мейерхольда, руководил Театром рабочей молодежи, возглавлял Театр Северного флота, где прослужил всю Отечественную войну. В Театр сатиры пришел очередным режиссером и сначала не очень выделял молодого артиста Папанова. Обратил на него внимание, когда тот сыграл роль Шафера в спектакле «Клоп». Эту пьесу Маяковского ставили сразу три режиссера: Николай Петров, Валентин Плучек и Сергей Юткевич. Шафер участвовал только в сцене свадьбы и произносил всего несколько реплик. Но образ, созданный отцом, получился такой яркий, что актера отметили даже критики. Впоследствии Плучек рассказывал, что когда драматург Алексей Арбузов посмотрел «Клопа», то сказал про исполнителя роли Шафера так: «Ну, это артист – танк».

Валентин Николаевич Плучек всегда выделял неповторимый юмор Папанова: «Лето 1956 года. Гастроли Театра сатиры во Владивостоке. Восхищенные красотой бухты «Золотой рог» мы с Анатолием Дмитриевичем наконец-то решаем начать здоровый образ жизни: рано вставать, на пляже делать усиленную зарядку, а водные процедуры совершать прямо в Амурском заливе. И вот это прекрасное утро наступило. Мы вдвоем заплываем довольно далеко от берега. И вдруг Анатолий Дмитриевич тихо обращается ко мне:

– Валентин Николаевич, давайте поплывем еще дальше.

– Зачем?

– Поговорим о политике!

И я начинаю тонуть».

Самые испытанные остряки театра не выдерживали соревнования, если Папанов начинал свои рассказы. Очень часто это были зарисовки зоркого глаза, выраженные метким словом.

В 1963 году Театр сатиры поехал на Международный фестиваль в Париж. Лепко был удостоен премии за лучшее исполнение мужской роли – Присыпкина. Французские критики отмечали прекрасную игру актера Папанова в маленькой эпизодической роли.

Целая галерея образов создана отцом в постановках Плучека, который впоследствии стал главным режиссером Театра сатиры. Какие-то роли были более удачны, какие-то менее, но во всех чувствовалась духовная связь Папанова с эстетикой родного театра и его художественного руководителя. 40 лет он отдал этом театру, а ведь его приглашали во МХАТ, в Малый… Но я не театровед, чтобы давать оценку совместному творчеству режиссера Плучека и актера Папанова. Думаю, что по-своему папа уважал и ценил Плучека как мастера, хотя иногда в нем чувствовалось и недовольство. За глаза он называл его «Плунькой».

Известен такой случай. На одном из сборов труппы в начале сезона Плучек рассказывал, что был за границей и смотрел спектакль, который поставил его двоюродный брат Питер Брук. Он описывал, какой это замечательный спектакль, какие там заняты театральные звезды с мировыми именами и как бы ему хотелось поработать с этими артистами. Все очень внимательно слушали. А Папанов вдруг сказал: «Знаете, Валентин Николаевич, мы бы тоже хотели поработать с Питером Бруком, а работаем только с его двоюродным братом». Раздался хохот.

Зинаида Павловна, жена Валентина Николаевича Плучека, имела на мужа огромное влияние. Когда-то она была актрисой в Театре Северного флота, где Плучек работал главным режиссером. Но на этом ее актерская карьера кончилась, и жизнь была посвящена супругу. Детей совместных у них не было, а он имел сына от первого брака. Но с сыном, по-моему, он никогда близко не контактировал. Через несколько лет после смерти Валентина Николаевича прекрасная квартира с дорогими вещами, с бесценной павловской мебелью, собранной из комиссионных и антикварных магазинов, по воле Зинаиды Павловны была завещана не сыну Плучека, а Бахрушинскому музею для создания мемориальной квартиры. Папа звал супругу Плучека просто Зиной и говорил ей «ты». Относился к ней очень критично. Мама рассказывала, что, когда Георгию Павловичу Менглету дали звание «Народный артист СССР», тот решил отметить это событие в ресторане Дома литераторов. Папа уже имел к этому времени такое звание, а Плучек – нет. Собралось много гостей, в том числе и ведущие артисты Театра сатиры. Так получилось, что мои родители сидели за одним столом с Плучеком и его супругой. Все шло хорошо. И вдруг Зинаида Павловна начала возмущаться, что вот, мол, безобразие – Папанов и Менглет уже народные артисты СССР, а ее муж – только РСФСР[3]. Отец встал из-за стола, подошел к ней, схватил за грудки и стал трясти: «Если ты еще будешь выступать и так говорить, я тебя убью!» Мама закричала: «Толя, прекрати!» Лишь после этого папа отпустил перепуганную Зину. При этом он был совершенно трезв. На следующий день отец встретил ее в коридоре театра, а она, как будто не было вчерашнего, сказала: «Здравствуй, Толечка!» Сделала вид, что не обиделась, и даже стала лучше к нему относиться.

Зинаида Павловна была весьма своеобразной женщиной. Она могла прийти, например, в гримуборную к какой-нибудь актрисе, когда той художник-гример Сильва Васильевна делала прическу, и резко заявить: «Сильва! Что это ты такое сделала на голове! Что это за прическа? Надо расчесать!» Брала расческу и расчесывала волосы актрисы. Или могла потребовать поменять костюм: «Что это ты надела такую юбку? Эта юбка не годится для роли, надевай другую!»

А был еще такой случай. Праздновали день рождения Зинаиды Павловны. К ним в дом было приглашено много гостей, в том числе и большинство ведущих актеров Театра сатиры. А моих родителей не пригласили. Мама и папа были уязвлены, и это, видимо, дошло до виновницы торжества. Она часто присутствовала вместе с мужем на вечерних спектаклях, а так как дома, в которых жили Папановы и Плучеки, находились по соседству, нередко возвращались все вместе. Так было и на этот раз. И вот Зинаида Павловна говорит отцу: «Толя, ты извини, что мы вас с Надей не пригласили к себе. Ты понимаешь, у нас же очень тесно было, даже стульев на всех гостей не хватило». На что папа ответил: «Зина, ты бы сказала, что со стульями плохо, мы бы со своими пришли. Что нам, долго ли – дорогу перейти!» А Валентин Николаевич осадил жену: «Зина, ну прекрати. Уже сделала ошибку, и хватит об этом!»

Зинаида Павловна любила разные подношения и подарки. Мама рассказывает, что многие актеры щедро одаривали Плучеков, особенно после поездок. Мои родители никогда этого не делали. Плучек неплохо рисовал и собирал художественные альбомы. Однажды папа привез из Германии шикарный альбом с репродукциями картин самых известных немецких художников. Мама его спросила: «Это ты Плучеку?» Отец ответил: «С какой стати?»

Папа никогда ни о чем не просил главрежа, за исключением одного случая. Шла работа над грибоедовской комедией «Горе от ума». Папа репетировал Фамусова, Татьяна Ивановна Пельтцер – старуху Хлестову. Она не очень хотела играть эту роль, работала без удовольствия. Не знаю, по какой причине. Да и с Плучеком у нее к тому времени уже были натянутые отношения. И когда Валентин Николаевич сделал ей замечание, что, мол, она не репетирует в полную силу, Татьяна Ивановна дерзко ему отпарировала, встала и ушла с репетиции. Разразился скандал. Тогда все артисты собрались и решили: «Толя, только тебе идти к Плучеку!» Папа пошел к нему домой. Плучек заявил: «Или я, или Пельтцер!» Отец долго его уговаривал, но Плучек был неумолим. А Татьяна Ивановна сама обратилась к Марку Захарову, руководителю Ленкома, и тот взял ее в свой театр. Там она успешно проработала до конца жизни.

Конечно, Плучек сыграл немаловажную роль в творческой биографии моего отца, хотя в последние годы совместная работа с ним не доставляла особого удовольствия. Когда незадолго до смерти папе досталась одна из главных ролей в инсценировке «Бесов» Достоевского, он говорил: «Да не хочу я больше работать с Плучеком. Я уже знаю заранее, что он будет говорить и как будет работать. Мне уже это неинтересно. И я хочу поработать в театре с другими режиссерами».

Папа никогда не опаздывал ни на спектакли, ни на репетиции и терпеть не мог, когда это делали другие. Когда он стал маститым актером, он позволял себе сердиться, если кто-то задерживался и оправдывал это съемками или концертами. Театр, – как считал отец, – превыше всего, а все остальное – приложение. Если ты позволяешь себе опаздывать, значит театр для тебя не главное, надо уходить из него и заниматься только кино. Он не любил разгильдяйства и пренебрежительного отношения к делу. Не любил, когда в театре курили, особенно в неположенном месте. И терпеть не мог курящих женщин. Говорил, что женщина и сигарета – понятия несовместимые. У женщины должен быть чистый, звонкий, а не прокуренный голос. Молодежь в театре его побаивалась, потому что он мог довольно резко высказать замечание, но, надо отдать должное, всегда по делу. Старался день спектакля не занимать ни съемками, ни озвучанием, ни концертами. На спектакль обычно ходил из дома пешком, благо это было недалеко.

Последние 20 лет жизни отца родители обитали на улице Алексея Толстого. Теперь это Спиридоновка. Не понимаю, кому помешал замечательный русский писатель Алексей Николаевич Толстой. Слава Богу, на этой улице сохранился его Дом-музей. Как ни странно, рядом с ним не упразднен и Дом-музей Алексея Максимовича Горького – красивейший особняк Серебряного века. А в церкви напротив венчался Александр Сергеевич Пушкин. Во времена советской власти она не была действующей. Там располагалась лаборатория какого-то научно-исследовательского института. Сейчас церковь отреставрирована и действует. Мама часто туда заходила поставить свечи за здравие и за упокой.

Мама всю жизнь была членом КПСС, вела большую общественную работу в театре. И потому была далека от веры. Но после смерти папы ее жизнь резко переломилась. Она часто стала задумываться о вере, о Боге, о смысле бытия. Я уговорила ее принять крещение. И она его приняла. Не знаю, был ли крещен папа, но до смерти своей матери в 1972 году, проходя или проезжая мимо церкви, он всегда осенял себя крестным знамением. Иногда он захаживал в храм. Когда умерла его мама, он перестал это делать. Как-то я его спросила – почему? Он ответил, что очень просил Господа сохранить мать, но тот не внял, и вера пошатнулась… На эту тему можно поспорить, но таков был его ответ.

Итак, отец ходил от Никитских ворот до площади Маяковского пешком. По дороге он повторял текст роли, думал над образом, который предстоит играть или репетировать. В театр приходил задолго до спектакля, а не за полчаса, как предписано правилами. Он очень уважительно относился ко всем сотрудникам, будь то актер или монтировщик.

Был в театре рабочий сцены по фамилии Напалков, маленький, неказистый человек. Папу он звал «Натолий Дмитрич». Отец при встрече всегда его спрашивал: «Что новенького, как живешь?» И завязывался разговор.

А когда папа купил новенький автомобиль «Волга» и если случалось приехать на нем в театр, то никогда не ставил его около служебного входа, а старался поставить подальше, напротив военной академии. Он не хотел лишний раз быть объектом зависти для сослуживцев, ведь не все тогда могли позволить себе иметь машину. Но, сидя в своей гримерке и готовясь к спектаклю, отец не любил, когда его отвлекали не по делу с очередным новым анекдотом или пустой болтовней. Если же дело касалось предстоящего спектакля, он всегда разъяснял и подсказывал охотно. Терпеть не мог, когда задерживали начало спектакля и всегда говорил помощнику режиссера Елизавете Абрамовне Забелиной: «Лизочек, ну давай начинай, уже семь часов, пора!» – «Так как же, Анатолий Дмитриевич, ведь не было сигнала от администратора, что зал готов. Может, некоторые еще в раздевалке» – «Лизочек, это их проблемы. Мы должны начинать вовремя. Хуже нет, когда зритель сидит и ждет начала, а потом начинает хлопать».

Очень бережно относился к тексту. Сам всегда точно его знал (хотя память была не очень хорошая) и не любил, когда авторский текст подменяют своим (проще говоря, «несут отсебятину»). Заучивая свою роль, всегда точно знал все последние реплики партнера и очень сердился, когда их выдавали неправильно. Просил артиста выучить свой текст точно и советовал ничего нового не выдумывать. Он был очень профессиональным актером.

Есть артисты, которые обожают устраивать на сцене розыгрыши. Папа этим никогда не увлекался, да и с ним шутили только по молодости. Впоследствии, кажется, побаивались.

Он всегда выкладывался на сцене. Играл в полную силу, не щадя себя. Никогда не давал себе поблажек при любом состоянии здоровья и при любых жизненных обстоятельствах. Когда он был на сцене, его сердце билось в безудержном ритме. Я думаю, если в это время ему бы измерили давление, то оно было бы, конечно, повышенным. Надо было глубоко проникнуться сущностью того или иного персонажа, чтобы сказать о каждом с такой исчерпывающей полнотой и общностью. Например, сравнивая двух героев, папа сказал: «У Бродского (персонаж пьесы Льва Славина “Интервенция”) пульс 140, а у Юсова (персонаж пьесы Александра Островского “Доходное место”) пониженное давление, у него внутри холод».

Но надо заметить, что премьерные спектакли у него всегда получались хуже, чем последующие – он очень волновался, даже уже будучи мастером сцены. Плучек говорил, что Папанова надо смотреть на шестой-седьмой день после премьеры. «Накатанные» спектакли играл блестяще – все репетиционные находки возвращались. Но у критиков есть обычай приходить именно на премьеры. В данном случае они обделяли себя тем, что видели «не того» Папанова. Во время спектакля в антрактах папа не был завсегдатаем актерского буфета. Вообще в буфете появлялся крайне редко, только когда в течение дня не успевал пообедать и был голоден. Хотя, по рассказам мамы, в старом Театре сатиры (он тогда находился тоже на площади Маяковского, но в здании, которое потом перешло к театру «Современник») был прекрасный буфет и очень милая буфетчица. Тогда молодые артисты, в том числе и мои родители, частенько засиживались там после спектакля за полночь. Буфетчица никогда никого не выгоняла, давала молодежи вдоволь пообщаться. Ведь актерский буфет в жизни театра многое значит. Это не только место, где можно перекусить, но и клуб, где обсуждают, спорят, разыгрывают друг друга, знакомятся, влюбляются, расходятся и даже иногда получают роли. Но это все было в молодости, а потом в нахлынувшей круговерти дел было уже не до посиделок в буфете. Да и не любил отец, когда ему «в рот смотрят во время еды».

Даже при выезде на гастроли мама всегда брала с собой электрическую плитку, маленькие кастрюли, ложки, вилки, ножи – все для того, чтобы можно было поесть в номере, хотя за театром всегда закреплялась хорошая столовая. Очень часто горкомовская, где все было на несколько порядков выше, чем в городском общепите. Но прикрепление к такой столовой не всегда обходилось без проблем. Иногда самым популярным актерам приходилось играть концерт для городского руководства или идти к нему на прием с ходатайством. Прекрасный директор театра, однокурсник моих родителей Александр Петрович Левинский иногда просил отца: «Толя, ну выступи в концерте, тогда уже точно все двери в городе для театра будут открыты!» И, конечно, папа не мог отказать. Он очень много делал добра, и не только для работников театра, но и для друзей, знакомых, родных. Ходил к разным начальникам, хлопотал за чью-то очередь в получении квартиры, кому-то выбивал ордер на жилье, кому-то телефон, звания, и так далее… Он всегда находил для этого время.

Однажды Михаил Михайлович Державин рассказал такую историю: «Как-то с Анатолием Дмитриевичем пошли мы к заведующему отделом культуры ЦК КПСС Василию Филимоновичу Шауро, чтобы продвинуть документы на получение званий народных артистов СССР Плучеку и Менглету. Я тогда был председателем месткома. В кабинете у Шауро Папанов говорит:

– Я слышал, что вы любите чай с сушками?

– Да очень люблю.

– И я люблю, на фронте привык.

Секретарша сразу же принесла горячий чай с сушками. Завязалась беседа про жизнь, про театр, про войну. Беседовали довольно долго, а когда уходили Папанов сказал:

– Ну ведь Вы, Василий Филимонович, знаете, зачем мы приходили».

А вот что об отце вспоминал сценарист и режиссер Виктор Мережко: «Папанов всегда всем помогал. Когда он узнал, что у меня в квартире нет телефона, тут же предложил: “Ты узнай фамилию начальника телефонного узла, завтра пойдем!” Заходим в здание, и Папанов с криком накидывается в вестибюле на какого-то человека: “Как вам не стыдно? Тут крупнейший писатель современности (какой я к черту тогда был писатель?) прозябает без телефона!” Я потом спросил у Папанова, как он вообще догадался, что это и есть начальник, на что Анатолий Дмитриевич ответил: “По морде”. Через два дня у меня был телефон. Анатолий Дмитриевич любил звонить рано утром, когда я еще спал, чтобы сказать своим незабываемым голосом: “Просыпайся, Витюха, надо писать бессмертные произведения!” А потом каждый год, в начале января, Папанов угощал за свой счет того телефонного начальника. Звонил и говорил: “Витюха, завтра будем угощать нужника”».

Сложнее всего ему было хлопотать за близких. Уж так он был воспитан родителями и временем – для себя в последнюю очередь. Моя мама, заслуженная артистка России Надежда Юрьевна Каратаева, проработала с ним вместе в Театре сатиры 40 лет. Но не было случая, когда папа просил для нее звания, роли, привилегии. Однажды, например, на маму были посланы документы на получение звания «заслуженной». Дело двигалось очень медленно, бумаги застряли. Тогдашний секретарь партийной организации театра Борис Рунге подошел к папе с предложением вступить в ряды КПСС. За это он обещал, что в райкоме похлопочут за маму. Тогда и документы продвинутся, и быстрое получение звания обеспечено. Папа отказался. Вечером он рассказал об этом разговоре жене. Мама ответила: «Правильно, Толя! А потом, у тебя и времени нет для этого». Она его поняла и не осудила.

Или еще случай. В Театре сатиры стало известно, что вскоре Плучек начнет репетировать новую пьесу «Гнездо глухаря». Так же стало известно, что главную роль – крупного чиновника Министерства иностранных дел Судакова – будет играть Папанов. Актриса Аросева обратилась к Папанову с просьбой, чтобы тот попросил у Плучека для нее роль жены Судакова. Папа выполнил просьбу Аросевой, на что Плучек сказал: «Толя! А я хотел, чтобы эту роль играла твоя Надя». На что Папанов ответил: «Ну это как вы хотите». Надо отдать должное Плучеку, папу он не послушал и все-таки дал маме эту роль. Мама хорошо ее репетировала, а потом блестяще играла. Это была ее творческая удача. Мне кажется, папа немного ревновал. И, действительно, после этой роли маме сразу присвоили звание заслуженной артистки РСФСР.

Так же было и со мной. Может быть, при поступлении в ГИТИС или при зачислении в труппу Московского драматического театра имени М. Н. Ермоловой моя знаменитая фамилия и имела какое-то значение, но знаю точно, что отец за меня не просил. Когда я уже работала и играла свои первые роли, как-то в коридоре театра ко мне обратился мой бывший руководитель курса и худрук театра Владимир Алексеевич Андреев: «Ну что, отец когда-нибудь придет тебя посмотреть?» Я рассказала папе об этом. Но время шло, а ему все было некогда. Какое-то время я даже избегала встреч с Андреевым, боясь, что он меня опять спросит об этом… Были случаи, когда звонили режиссеры и предлагали нам сняться вместе в кино. Но папе то не нравился сценарий, то съемки не укладывались в его плотный рабочий график. Так и не удалось нам сыграть вместе.

В 1986 году папа приступил к постановке нового спектакля. Не знаю, почему, но приглянулась ему пьеса Горького «Последние». И решил он ее поставить в Театре сатиры. Показал маме. Ей пьеса понравилась, но она засомневалась, что эта пьеса уместна в театре, где основа репертуара – юмор, сатира, комедия. Показал Плучеку. Тот сказал, что Горького не любит, что этот автор вообще не для их театра и отказал. Тогда отец привел в пример Андрея Миронова, который в то время уже поставил три спектакля («Бешеные деньги», «Тени» и «Прощай, конферансье») и Менглета, сделавшего спектакль «Ложь для узкого круга». Тогда Валентин Николаевич все это выслушал и, видя, что Папанов горит страстным желанием ставить именно эту пьесу, согласился.

К подбору актеров Папанов отнесся чрезвычайно серьезно. Главную женскую роль Софьи Коломийцевой очень хотела играть Ольга Александровна Аросева. Она хотела уговорить папу играть Ивана Коломийцева – главную мужскую роль. Он ответил, что это его первая постановка, а ставить и играть одновременно для него будет очень сложно. На роль этого героя он решил взять Георгия Павловича Менглета. Тот попросил, чтобы роль Софьи, его жены, отдали Нине Николаевне Архиповой, которая была его женой на самом деле. Когда прошли первые репетиции, папа убедился, что Архиповой роль более подходит. Героиня должна быть мягкой, ранимой, незащищенной. Архипова обладала всеми этими качествами. Аросева же по натуре – человек властный и независимый. На роль Якова он пригласил народного артиста РСФСР Козела. Актер он был замечательный, но, к сожалению, к тому времени мало востребованный. Он давно не получал новых ролей. Однажды папа встретил его и сообщил о своем выборе. Козел был удивлен, даже сражен этим предложением. Он долго благодарил отца: «Толя, спасибо тебе большое за оказанное доверие. Я уже думал, что в этом театре про меня забыли!» Играла в этом спектакле и Вера Кузьминична Васильева, которая вспоминает: «Он подошел ко мне и сказал: “Верочка, ты меня извини, я хочу предложить тебе роль хоть небольшую, но для меня как режиссера очень важную…”. А я до этого ничего нового не играла. Для актера хуже казни не придумаешь. Ни хорошая зарплата, ни почетные звания такой раны залечить не могут». Васильева исполняла в этом спектакле роль госпожи Соколовой, матери юноши – революционера, посаженного в тюрьму. Старуху-няньку играла старейшая актриса театра Валентина Георгиевна Токарская. В роли Надежды была занята популярная Наталья Селезнева. А горбатую дочь Любовь играла актриса Татьяна Бондаренко. Сначала папа хотел, чтобы сыграла я. Он неоднократно говорил мне об этом, но я работала в другом театре. А в то время не практиковалось, чтобы актер или актриса из одной труппы «гастролировали» в другой, как это повсеместно принято сегодня. Поэтому папа все-таки взял Таню, и мне ее работа очень понравилась.

Папанов чутко и нежно относился ко всем актерам, занятым в спектакле. Вера Кузьминична Васильева вспоминает о работе в «Последних»: «Как мы все любили этот спектакль! И не только потому, что это была первая и лебединая песня Папанова-режиссера. Этот спектакль зарождался и развивался в нежной, озабоченной успехом каждого атмосфере. “Сам в этой шкуре хожу – актера знаю”, – говорил Папанов и работал с нами особенно, незабываемо, пробуждая самые звучные струны наших дарований и отдавая лучшие мелодии своей души».

Однажды после неудавшейся репетиции актеры увидели, что Папанов огорчился и приуныл, повторяя: «Плохо, очень плохо. Ну почему так плохо?» Но ни слова упрека в сторону актеров сказано не было. Артисты вслед за режиссером тоже приуныли. Отец, видя это, стал их подбадривать, похвалил отдельные сцены. Участники спектакля постарались переложить часть вины за неудавшуюся репетицию на себя. Тогда отец сказал, что он сам как актер «натерпелся от попреков и обвинений режиссеров, и такой стиль работы неприемлем».

Надо заметить, что папа никогда не ругал актеров. Он был членом худсовета и, конечно, к его слову прислушивались. На худсоветах во время обсуждения нового спектакля поощряется высказывание критических взглядов на новую работу театра. Многие актеры этим пользуются не в меру и ругают своих коллег незаслуженно. Отец если же и критиковал, то в редких случаях. Он говорил так: «Я знаю, сколько труда, сколько души вложено в эту работу. Вот это и нужно ценить, а не цепляться за недостатки. Ведь актер играет плохо не потому, что не хочет играть хорошо, а он просто в силу своих возможностей не может! Я как Василий Иванович Качалов. Он всегда хвалил!» И папа рассказывал актерскую байку про замечательного артиста МХАТа Качалова: «Однажды после премьеры Качалов сказал одному актеру:

– Я вчера смотрел спектакль, как Вы замечательно играли!

Рядом стоял другой актер, он и ему говорит:

– И Вы замечательно играли!

А тот ему отвечает:

– Василий Иванович, но я не был занят в этом спектакле.

– Ну ничего, – ответил Качалов. – Если бы были заняты, то тоже играли бы замечательно».

Еще был случай. Однажды, после показа первого акта главному режиссеру театра Плучеку, молодая актриса Света Рябова расплакалась из-за того, что тот сильно отругал ее и сделал много замечаний. Она выбежала из репетиционного зала в слезах. Отец догнал ее и долго уговаривал: «Светочка, ну не плачь, не плачь! Это я виноват, я мало с тобой работал. Ты будешь хорошо играть. Прошу тебя, не плачь!»

Мне запомнился и такой эпизод, связанный с этим спектаклем. На генеральной репетиции, которая перед премьерой устраивается «для пап и мам», я сидела в партере. А впереди меня, несколькими рядами ближе к сцене, сидел отец. То есть я могла видеть только его спину. На протяжении всего спектакля я не знала, куда мне смотреть: на сцену или на спину отца. Последняя была чрезвычайно выразительна! Все существо Папанова было в спектакле, вместе с актерами, и когда у них что-то не получалось, спина как-то сутулилась, сжималась, а когда что-то было хорошо, то спина распрямлялась, голова поднималась. Это было очень красноречиво, и понятно, что на момент спектакля для Папанова ничего не существует кроме того, что происходит на сцене. А происходило рождение спектакля. В конце звучала молитва в исполнении Шаляпина. По тем временам это была довольно смелая находка, и отец боялся, что оканчивать спектакль молитвой не разрешат. Ведь шел 1986 год, и перед тем, как спектакль показывали зрителю, он проходил несколько этапов проверок: начиная с художественного совета и кончая «приемкой» чиновников из Управления культуры. Но, слава Богу, все обошлось. А потом эта шаляпинская молитва звучала реквиемом по самому Папанову.

Как-то великий русский критик Владимир Васильевич Стасов сказал: «Всякое художественное произведение есть всегда верное зеркало своего творца, и замаскировать в нем свою натуру ни один не может». Верное зеркало творца. Спектакль получился не суетный, интеллигентный, очень бережный в обращении с пьесой, актерами, художником. Сам папа как бы «растворился» в актерах, его режиссура дирижирует, но не солирует. Деликатно и скромно уступая и даря возможность взлета своим коллегам. Папа не изменил себе в этом первом режиссерском опыте. Он сумел создать ансамбль – редкое явление в сегодняшнем театре. Но в этом ансамбле не хватает его самого, отдавшего роль Ивана Коломийцева Георгию Менглету. «Свою роль» – в этом тоже Папанов.

Художник Александр Васильев «выстроил» на сцене интерьеры дома: огромного, вычурно-безвкусного, богатого и убогого одновременно, плотно меблированного и какого-то гулко и неуютно пустого. Этот дом невозможно обжить. Все утыкаются по углам, все не находят места – в доме, в жизни.

Через несколько лет, уже после смерти отца, я пришла пересмотреть «Последних». Спектакль хорошо принимался зрителями. Он не распался, как это обычно бывает со спектаклями, за которыми перестает присматривать режиссер. Я думаю, что в этом заслуга всех участников постановки. Она держалась на их памяти и любви к Папанову. «Хорошо бы его заснять на пленку!» – подумалось мне. Театр не проявил инициативы, и я сама решила договориться с оператором. Но в суматохе дел некогда было этим заняться, а через некоторое время спектакль сняли с репертуара. Театральная жизнь шла своим порядком.