Оглавление

«Когда темнота следы покрывает,

Когда блуждаешь посреди мха,

Когда одиноко усыпаешь вне дома —

Колокола утихают,

И наяву опахнуло

Бесстрастным —

Возжелай и —

Взгляни на пасмур на белом небе:

В отраженьи дождя сияет рассвет!»

Часть I

Глава 1

а

По поверхности коры расползались трещины, бесстрастной сухости, превращая клетки в тлеющие угли. Селиан смотрел на мониторе в микроскоп, сужал глаза, устало-одиноко наблюдая, как тянется, ветвится, тяжестью тропа без жизни, и до сих пор не понимал, что происходит с тканями Масала’я’Мотемы: даже в герметичном стеклянном куполе напротив, в лабораторных условиях, способных веками удерживать клетки в консервации, — даже так кора потерянного дерева рассыпаясь засыпала (или наоборот?).

Живот зарычал. Юноша оторвался на секунду от монитора, заглянул в экран дополненной реальности, экзокортекса, чтобы заказать домой сушеные бананы, а после задержался: на реальном столе стояла голография, сделанная крестным.

Эта была своего рода панорама невольной жизни болотной совы. Склонившись над компьютером, Селиан видел только конец, но не хотел смотреть. Со скрипом откатился на кресле назад. Теперь: крохотная Афина, но уже с победоносным белым ликом в виде буквы «ви», хотя она еще не могла видеть из-за дефекта, — в руках у юного выпускника. Он проклинал тогда весь мир: первый день на работе, и уже исправление генома; как говорил куратор, нежелательно, чтобы, если вдруг ее отпустят из зоопарка, слепота передалась вольному потомству (не звучало ли излишне утилитарно? Хотел думать о всей Земле, но…).

Затем — Селиан пролетел дальше по голографии — Афина впервые посмотрела в душу. В отражении ее огромных зрачков, с тушью вокруг, он впервые в жизни увидел благодарность, не только на своем лице. Да, в тот день он еще благодарил сову за прозрение, чтобы куратор похвалил, но позже, когда именно на него свалили кормежку, воспитание…

Селиан пододвинулся к последнему моменту, на который мог смотреть. Афина, после долгих месяцев абилитации (помнилось, у нее одно крыло было на три сантиметра уже, чем надо), наконец слетела сама с искусственной веточки в вольере и приземлилась на плечо Селиана. Он от радости улыбнулся до боли в мышцах, пальцем пробрался под эгиду бежевых перьев и почесал под подбородком впервые. Ей так понравилось, что она отвела смущенно клювик и погладила его окрепшим крылом. После этого Афина подросла, и вокруг ее пухленького лика вырос пальмовый венок из белых перьев.

Селиан не стал досматривать. Помассировал глаза и с сожалением вернулся к монитору. Как всегда, ненавистная кора находилась на поздней стадии: иссыхала серея. Юноша клавиатурой ввел команды и добавил немного водного раствора на препарат. Потянулся к контроллеру микроскопа, чтобы увеличить масштаб. Пустой халат зашуршал, отвлекая, и юноша попытался сесть поудобнее, но кресло слишком прогибалось от напора: даже через одежду ощутил холод железа. Микроскоп моргнул пару раз. Общинный план коры сменился единичной клеткой. Вода подтекала к ее стенке. И малое сияние вспыхнуло на самой границе монитора. Капля, стягивая пепельной пленкой клетку, испарялась от жара. Селиан направил манипулятором окуляры к месту сияния, но не мог поймать: оно оставалось на грани, как далеко бы не заглядывали глаза микроскопа.

Тень накрыла монитор. Потемнела та непостижимая грань, и сияние внезапно исчезло. Селиан, едва погруженный в свои исследования, повернулся, с досадой уткнулся в одну из каменных нашивок на плече человека, лису с двумя хвостами, покрывшую всё белое плечо халата. А подняв чуть выше глаза, Селиана передернуло от взгляда крестного, холодного, как искусственные льды Антарктиды. За очками (он их носил не по здоровью) на его носу, льды увеличивались и казались более иллюзорными.

— Как твои достижения в этот раз? — Спросил мужчина и поправил нарощенные, слегка поседевшие, волосы в месте, где незнакомый человек не заметил бы залысины.

Селиан бросил безнадежный взгляд на монитор. Черная, выжженная кора, как всегда, вопреки законам природы, — мертва.

— Ты и сам можешь видеть. Опять… — Голос юноши прорезался, надорвался, как скрипка, от усталости.

Он резко встал — передвинул в компьютере на доске канбан свою задачу — фактически выбросил в мусор: опять неизвестность, опять неудача (кто вообще отслеживает эти спринты проектов, менеджеров нет же? Только вот этот, стоит, представитель круга, но он и сам всё видит…) — выключил монитор и побежал к выходу.

— О, и я вижу такой потенциал! Такой карьерный рост! Только тебе бы поторопиться, видишь ли, мы не укладываемся в план…

О, Селиан бежал как можно быстрее, перепрыгивая стыки стерильных, отполированных плит и не смотрел вниз, а мужчина в тени не поспевал: отражение ламп ослепляло, и он даже снял очки, потому что в комнате они одни, и открыл портсигар, который носил вместо часов, а вместо сигарет там красовалось зеркало — мужчина оценивал себя.

— Роткив! — Селиан бросил халат на вешалку у двери и развернулся. — Какой план! У нас заканчиваются запасы. Передай еще раз… Да сколько угодно раз!.. Совету директоров, что нам нужна экспедиция за город. Я не смогу узнать, если…

Селиан тяжело выдохнул. Мысли об этой компании, всего лишь клетке в механизме кейрецу, раздражали. Прикрыл и помассировал глаза.

— Хорошо-хорошо, но не надейся только на них… — Он, довольный, закрыл портсигар. — Или меня.

Заметив, как подопечный возмущенно поморщился, Роткив подбежал поближе. Его всегда смущали эти слабые впадины на неясном лице Селиана: совсем не подходили легкой расплывчатости, как у незавершенной скульптуры, нарушали необычайное ощущение сопричастности к творческому процессу; и пусть кого-то (они Роткиву индифферентны) может пугать такая неполнота, пустота даже, напоминание о смертности, но эта мягкость — величайшая привлекательность.

— Хэй, посмотри!

Совенок открыл глаза, непонятного, за узкоскостью, цвета, грустные, потерянные, — грустные глаза. И Роткив провел рукой перед лицом — появилась монетка.

— Ты сможешь справиться сам. — Хоп, хоп, хоп, переходя с одного пальца на другой, взяла и — Роткив сомнул саму реальность в кулак, а потом показал пустую ладонь — монетка исчезла. — Даже если мир пытается раздавить… — тогда он потянулся к белым глиняным волосам Селиана — хоп, достал серебро из кортекса, показал, улыбаясь, — ты найдешь путь: ты истинно умен…

Хоп, монетка опять исчезла; потянулся к сердцу и — совенок перехватил руку, достал спрятанное в рукаве волшебство, ловко пожонглировал и подбросил щелчком обратно Роткиву.

— Я не… Ребенок. Уже. Есть вещи, которые нельзя просто взять и…

— Ты видишь это так? — Роткив убрал монетку в карман и надел очки, когда юноша повернулся и мыслью в префронтальной коре открыл механическую дверь, намереваясь сбежать. — Не забывай: если мы не вырастим это дерево, не выделим молекулы (или чем оно там с Сомниум Меморией борется), то болезнь может нас много лишить: выручки, клиентов… Карьеры… — Селиан со вздохом «Нас» вышел из комнаты, а Роткив опомнился и постарался уцепить: — Я рассказывал тебе, как бросил курить?

Юноша, к сожалению, помнил всё, поэтому бежал по освещенному коридору дальше, со скукой кивая тени позади.

б

Из-за тени угла, как вспышка, девушка осветила коридор. Кажется, ее звали Муэко — журналистка от журнала Лисы, пахнущая свежестью редкой бумажной книги, черные на белых дреды дополняли аромат. Ее африканский плащ — пурпурный бисер, нанизанный на нити, — вписывался тонко в яркий топ (отсвечивающий темную кожу), и когда она повернулась в сторону Селиана — резко дернулся, затрепетал, зашуршал листами, сопровождая шаги в тишине лаборатории. Селиан замедлился. Присмотрелся, прикрывая глаза. Да, наряд затмевал не только лампы снаружи, но и ее внутри, однако что-то в силуэте изменилось с прошлого интервью; юноша не мог понять, что именно (или это его восприятие изменилось?).

— Доктор Корп, — она лучами растянула губы и вытянула руку, по привычке, как будто протягивала микрофон, — как с Матема? Ты уже закончил?

— И нет и да… А до доктора… — Селиан заметил, как на свету ее золотистые глаза таяли: от ожидания, подумал он, хотя, на удивление, не припоминал нового допроса (что ей иначе нужно? Виделись только пару раз вне рабочих ролей), и ускорился в сторону лифта. — У нас разве назначено?..

— Нет, я просто с поручением босса закончила, а тут ты! Подумала, может, расскажешь что-нибудь, разве ничего интересного не обнаружилось?

Муэко перегоняла ученого, только когда переходила через тень, посматривала в глаза: читалось, что она недостаточна умна.

— Растение как растение. — Сказал он знакомо апатично.

— Но почему лечит Сомниум? Исключительно одно. Ты слышал: столько людей считает это каким-то… Вымыслом что-ли… Мол, не может же болезнь спать десятки лет… Тех, кто умирает — единицы. Но какая разница? Закрывать глаза или думать, что тебя не коснется — наивно! Да и люди умирают! И что что единицы? И лекарства нет!

Селиан не поспевал за ее речью, но почувствовал укор со стороны. Тревожил сиреневую цепочку с крестом, что служит браслетом, ловко избегая острых краев, боясь порезаться. К счастью, за новым поворотом бесконечного коридора показался автомат со снеками.

— Я… Мы работаем над этим. Не так-то просто воскрешать…

— Ох, прости, я не имела в виду такое! — Она в настоящем ужасе прикрыла рот и добавила: — Я знаю, тяжело соответствовать ожиданиям чужим… Спасибо, что пытаешься!

«Думаю, мы по-разному понимаем соответствовать, — подумал Селиан, — она же гениальна». — Смущен, ведь голос ее пел слишком приятно, почти как мажор гармонично, недоступно, очень, очень тихо; опустил крест-браслет, и остановился у старой (еще с кнопками) машины, выбирая снеки. — «Скорее всего, по крайней мере такое впечатление, судя по ее расследованиям».

Юноша не помнил, разве тут не расплачиваются токенами Лисы? Из-за того, что на машину еле нагромоздили оплату по экзокортексу, на ней не высвечивалось меню с конвертацией на общие, фракталы. Селиан перевел не зная сколько — но это его не волновало, — со скрипом нажал «шесть», и ме-е-едленно спираль раскручивалась, освобождая пачку сушеных бананов.

— Твои поиски?.. — Спросил Селиан, ожидая.

Она тцыкнула, как створ фотоаппарата:

— Я пока отвлекаюсь на просьбы босса, но, знаешь, подумала… Может, Сомниум, прион передается через мух? Я недавно разговаривала с кое-кем из племен (не то чтобы они были приятны, даже со мной…). — Она почти незаметно прикрыла топом свою кожу; спираль так и не отпускала бананы. — В общем, они рассказывают, как люди не могут спать, теряют память, как духи вселяются в них, оживают тени, и в конце концов умирают. Что-то напоминает, да? — Селиан заинтересованно и вопросительно поднял порезанную бровь. — Так вот, а духов они в своих историях представляют окруженными мухами. И мы знаем, что первый зараженный в Городе — мальчик из племен, Кокасита… — Муэко затихала, касаясь родного сердца, но спряталась в тени прошлого от автомата, и глаза заискрили, — который… который в свою очередь должен был стать шаманом и съесть мозг так называемого духа! Моя гипотеза — прион у «духов», а еще может передаваться через мух!

Жух — упала пачка. Селиан мигом схватил, разорвал, пустив сладковатый, но не слишком дикий аромат бананов, жадно стал жевать. Упоминание духов разожгло страсть, пусть ее логика и казалась странной, — юноша еще быстрее побежал к лифту.

— Духи? Ватото-ва-нзи что ли?..

— Да, они так их называют, но я думаю, что это просто миф, на самом деле всё реалистичнее, сложнее и… Даже интереснее!

— Нет. — Селиан смял пачку, выискивая остатки внутри. — Этот миф и есть реальность, я…

Муэко ждала продолжения, но Селиан решил, что и так слишком много сказал, как обычно, поэтому продолжал молчать, когда они завернули за сотый угол и на горизонте из одинаковых лабораторных стен показался лифт.

— Хочешь я покажу тебе карту? На ней, по видео и показаниям очевидцев, собран путь людей, с измененным геномом, из Китая, после третьей мировой, их еще байи называют. Знаешь почему? У них развилась мутация из-за которой, судя по рассказам (учитывая, что многие государственные тайны были уничтожены — это единственный источник)…

— Стареют в два раза быстрее. Пьют кровь. Я слушал. И это не объясняет…

— Что ватото как зверей упоминают? Это, вероятно, просто смешение с памятью о приматах, они ведь тоже были как люди? — Она подняла остывающие глаза на Селиана, когда встала под тень пальмы у лифта и мыслью вызвала.

— Были, но вымерли не так давно. Племена же не настолько дикие, что не различили бы людей и…

— Но они могут верить. Как люди когда-то верили, что по соседству живут великаны, орки, тролли, людоеды.

— Какая-то вера тут не причем! Я знаю, что они видят…

Дзинь. Лифт раскрылся, приглашая в узкую, обитую мягким плюшем, кабину с зеркалом посередине. Они зашли и затихли. Диалог зашел в никуда, и Муэко мыслью отправила лифт вниз. А Селиан увидел в зеркале, что от внутреннего раздражения заметно сдавил между зубами последний кусочек банана: разговоры о ватото напоминали ему о детстве, о том, как чуть не умер, и о той тяге вдаль, для благодарности, за чёрту реки, что отделяет Город от неизведанного леса, и он хотел поделиться с Муэко тайной (и почему–то только с ней [такая теплая, светлая, притягательная аура, что даже спорить почти приятно]), выплюнуть весь хаос из себя, но не мог — проглотил банан, выдохнул, подался спиной на плюш и вслушался в нелепую песню. Удары акустического барабана, едва слышимые за ревом древней, противной рок-гитары, должны успокаивать?

— Моя любимая песня. — Сказала Муэко. — Смотри, — она вытянула вперед топ, — я сама запринтила.

Посреди бисерных лучей плаща, на шелковистой ткани топа, у самого сердца стояла группа в масках, некогда мексиканских, с яркими узорами, но менее светлыми, чем сам образ Муэко. Только сейчас Селиан смог лучше и ближе всмотреться в девушку, не в прожектор на поверхности, а в приглушенную, потерянную красоту, подчеркнутую вдоль шеи ожерельем (спрятавшимся под маской [респиратором]) — закрытой, необработанной ракушкой, внутри которой жемчужина билась в такт сердцу и барабанам песни. Девушка, заметив удивленный взгляд, затушевалась. И Селиан почувствовал дискомфорт от стояния на одном месте и забытый комфорт из-за ее близости в узкости кабинки.

— Да, яркая группа. Редко слушаю на плеере, но сложно забыть. Подходит… — Он кивнул на сердце Муэко, и она…

Улыбнулась, как двери лифта, раскрываясь светом вечера (прикрывая рукой блики алого неона на металлике губ), который проникал сквозь прозрачность панорамных окон. Освежающий ветерок поманил из узкости в обширный холл, переполненный диалогами, не связанными одним языком, суетой роботов, в центре — с голограммой персидской саламандры Зоро (всё, что осталось от зоопарка после закрытия?), которая в вечности сидит на задних лапах и будто понимающе, сквозь четвертую стену, смотрит на подпись под собой, ярлык, словно девиз Лисы: «Я питаю хорошее и уничтожаю плохое», — а за наностеклом на своих людей смотрел и оценивал скидками на рекламных билбордах, на веренице дронов, неспящий Баомбо.

— А плеер, прям старый, с кнопками? — Селиан в ответ кивнул. — Покажешь?

Он достал на ходу раритетного монстра с маленьким экраном, маленьким динамиком и двумя змеями, что оплетали корпус, как жезл Гермеса.

— Ого! Вероятно, дорогой… Можно сфоткаю?

Селиану показалось странным, но он согласился. У правого глаза Муэко, вместо стрелок макияжа, имплантирована серебристая камера — немного неприятно смотреть в бездну объектива, запоминающего любые перемены в мимике, — Селиан сглотнул. Девушка сложила пальцы рамкой — щелк, створ чуть слышно моргнул, и она, довольная диковинкой, улыбнулась.

— А почему тогда редко слушаешь, тебе не жалко?

— Я не думаю, что ему скучно… — Ее, казалось, искренний интерес воспитал искру внутри, и Селиан, скорее всего, впервые в жизни пошутил — Муэко, на удивление, улыбнулась. — Я имел в виду, не слушаю только «Богов Болливуда», а не в целом, но…

Свои слова Селиан почти уже не слышал: они остановились у выхода, прямо под приоткрытым окном. С улицы, вместе с ветром, проникал шум летающих машин, маркетинговых лозунгов, смеха, — ветреный шум растрепал бисер плаща Муэко, но ее дреды были мощнее — замерли в ожидании. И ставни, должно быть в ответ на прогнозы ИИ, автоматически с холодным хлопком закрылись, чтобы не напустить пыли перед бурей ночи.

Селиану тяжело было стоять вот так, как незавершенная скульптура, под плавящим взглядом девушки, но тяжелее было бы прервать разговор. Уйти.

— Это не мой плеер. Его друг подарил, со своим грузом плейлиста. Я пытался найти подходящую карту памяти, но время…

— Знаешь, что? Дай-ка мне свои контакты. Не какую-то корпоративную почту. Личные. — Она загадочно улыбнулась.

Селиан поднял бровь, но послушно открыл, через панель дополненной реальности, приложение мессенджера, нажал найти поблизости и поделился с аватаркой сирени и книги, которая в метре от него стояла приоткрытая.

Она сказала, что будет на связи, но, надевая маску, задела цепь, что держала ожерелье — дзинь. Звенья сломились. Ракушка полетела к полу, растягивая время. Селиан среагировал — подхватил и спас створки от раскрытия, а жемчужное сердце от потери.

— Ой! Спасибо чистейшее. — Она взяла протянутое сердце и согрела теплом благодарной руки. — Цепи почему-то постоянно на мне ломаются. Проклятье какое-то! — Как знак сломленная цепь спала с шеи, но и ее Селиан поймал, однако та уже была вне восстановления. — Ты жонглер?

— Скорее Кербер… Возьми…

Селиан снял сиреневую цепочку с креста — с изображением Спасителя, который смотрел осуждением поколений, — и протянул Муэко.

— Ты уверен?

— Да, я не очень верующий…

Девушка со смущением кивнула и попросила помочь надеть. Разве сама не могла бы? Не хотелось бы настолько сближаться, но Селиан согласился. Продел сирень в кольцо над ракушкой. Навис тенью над Муэко, над настолько тонкой шеей, что почти чувствовал пульс внутри яремной впадины. Хотелось ближе. Пальцем юноша задержался у артерий, почуял прилив крови — и резко, но постарался нежно, отошел. Муэко улыбнулась — поблагодарила. В который раз? Селиан в жизни столько не слышал этих забытых в темноте слов, как с ней за сегодня. В темноте… Он ощущал: сумерки наружи проникают в сердце.

А Муэко что-то непонятное намекнула про плеер и попрощалась, выходя из офиса, в очередной раз поблагодарив — за встречу?! Селиан спрятал щёки за маской и понадеялся, что девушка не разожжет благодарность еще ярче, иначе он не сможет выдержать внутри.

Глава 2

в

Как только Селиан зашел в квартиру, включился полусвет, успокаивая уставшие глаза и освещая маленькими овалами почти пустую комнату в виде птичьей лапы, с закоулком справа, где должно было хотя бы что-то стоять, но не стояло, оставляя пространство для ходьбы, — один овал падал на барную стойку-стол с потертостью от единственной тарелки, а второй — на полутораместный диван в дальней части, ну а до телевизора у окна свет не доставал.

В экзокортексе высветилось уведомление, что пора пройти полный чек-ап организма. Селиан снял слегка запыленную маску и положил на одинокую тумбу рядом. Сбросил натянутую до предела куртку туда же. И прошел в спальню, где в углу, вместо напольного зеркала, занимая половину пространства, стояла новейшая капсула, со сколом на стекле, купленная на последние деньги.

Селиан забрался. Через экзокортекс запустил сканирование — мягкие водянистые огни осветили тело. И, не слушая просьбу стоять смирно, Селиан достал крест из кармана, перебирал пальцами, не касаясь остроты. Он думал о пути за город, за реку, который распланировал еще год назад, сразу как компания перевела на этот проект. Там он в последний раз видел Масала. У теперь заброшенного научного центра, где работала мама. Там он в последний раз видел ватото. Но этот путь слишком…

«Опасно низкая нагрузка на сердце. Повышение веса на тринадцать процентов — Вы на грани выхода из оптимума. Согласно данным МРТ, ЭЭГ, биомаркерам метаболитов серотонина, кортизола, нейротрофическому фактору мозга, повышен риск рецидива депрессии. Если Вы испытываете симптомы такие как: подавленное настроение („дыру в груди“), потерю удовольствия, усталость, дефицит внимания („туман в голове“) или даже галлюцинации — рекомендовано повторно провести магнитную стимуляцию. Желаете начать?» Разве не удалял приложение? Осталась подписка? Платил годами и не замечал… А если бы другие импланты, на правах доверительного залога Договора, не на страховке были бы?!

Селиан, пытаясь избавиться от тяжести «если», потряс головой: почему-то вновь вспомнилась мать. Последние месяцы, когда она не хотела платить по счетам, складывая под подушку, чтобы потратить на… Когда она в искусственном бреду разговаривала с отцом, которой уже никогда не смог бы вернуться домой. Такая разбитая, раздавленная, бессильная и со стороны жалкая даже. «Человеческое сознание такое хрупкое», — подумал Селиан, и нажал мысленно «Напомнить позже» в экзокортексе, и выбрался в темноту. Чувствовал он себя обычно, ничего нового.

Юноша достал крестильную золотую цепь, зарытую под кроватью, продел крест и намотал на запястье так, чтобы лицо Спасителя смотрело под кожу. Чтобы спаситель не смотрел на него, ведь нет спасения от тягости томления (или просто больно без сил идти на поиски?)

Селиан вышел из комнаты и направился по прямой к закоулку, а попутно включил новости: сам не знал зачем, искал хотя бы что-то, чтобы… (чтобы что?). В мыслях чужим послышался репортаж: что-то о засухе в следующем году, о том что интенсивность, частота пылевых бурь будет неуклонно подниматься — помогут ли искусственные системы болот? Жертва Афиной не будет напрасной? Селиана объяли тени. В пустоте ударился пальцем о тумбу под телевизором. И, сжав глаза, слезами которых отпустил свою собственную богиню (но всего лишь актив компании!), проклинал мир за недальновидность, за слепоту, почему он должен жертвовать за тех, кто высушил?

Он переключил канал и с тяжестью взглянул на голографическую доску на стене. Не нужно было и читать, что на ней: помнил наизусть все выписки из статей, все фотографии и фотофейки, все описания, догадки, слухи — всё, что могло быть связано с ватото. Хотя в этот раз почему-то всё было по-другому. Как-то размыто, и выплывали новые детали. Глаза как адские огни; зубы как кинжалы; лапы как хватка великанов, троллей, Аримана; демон, джинн (марид) во плоти, чей рык срывает ветви, а сам быстр как ветер: успевает схватить и утащить на дерево, потом — под землю так, что не заметишь; и лишь пара про Вельзевула, но вместо саранчи, грызущей души, — мухи; но почему-то ни одного упоминания тумана, густого как судьба и такого же сухого, насколько помнил Селиан. Ни одного упоминания о доброте. Нет, не могут быть обезьяны, не могут быть байи.

В новостях — о том, что Асанту хотят снова создать ядерное оружие. Ну и безумцы, мало им смертей во время войны было, после войны? Селиана охватила горечь во рту, когда коснулся креста, — ведь мир даже не заметил убийства отца.

Сменил канал. Отошел от доски. Направился к холодильнику за барной стойкой. Достал тарелку сушенных бананов и сел за стойку, разгрызая. «После взрыва в Исламабаде эти двое навеки замерли тенями в поцелуе. Напоминание нам о мрачных днях и о новом мире, поэтому далее в программе: история становления Квора Гулами», — только не он, только не лицо, не отец семей корпоративных сетей… Селиан выключил новости. Не смог усидеть и решил вновь подойти в тишине к доске. «Хорошо, что нет мебели, иначе ходить было бы тяжело», — почему Селиан подумал об этом? Разве пустота давила на него? Такого не замечал раньше, до открытия Муэко. Особенно замерзший банан хрустнул болью в клыках.

Селиан повторял доску, но акцентировался на прогнозах погоды на месяцы вперед; правилах разведения костра; установки герметичной палатки, чтобы буря не сдула, и пыль не попала в глаза; как заметить зыбучую почву; как правильно дышать, чтобы дольше не выдохнуться; и даже как правильно завязывать рюкзак. Точно. Надо перепроверить. И он стал рыться в нужных и ненужных, возможно, но может и нет, вещах. Покончив, вновь обратился к доске, будто забыв, как бывает, забывает, что минуту назад прочитал в статье, но это было в разы важнее, чем что-либо в жизни, ведь от этого зависело выживание, если он всё-таки решится…

Но Селиан не знал. Он думал и ходил по квартире, ходил и думал по квартире, пока не устал, пока не завалился на кровать, но даже так думы не покинули сознание, хотя Селиан не заметил, как потерял его.

г

Он смеется. Дождь падает с плачущих цветов сверху. А он радуется, как ребенок, под мягкими каплями. Бежит по лесной тропке. Башмачки вязнут. Сквозь тучи свет падает через белые листья с прорезями, почти пальмовые, — тропа как жалюзи, только слишком неподатливая. Хочется ударить ее: она замедляет, не дает увидеть маму. И он бы взял палку. Ударил. Если бы палки вокруг не могли бы шипеть змеями. И если бы Селиана так не завораживали глаза плодов на деревьях. Светятся чистотой, пульсирующие, с лазурными семенами, которые вместе с каплями за руки падают, как слёзы. И это было бы так грустно, если бы целая роща не трещала. Не пела, скорее. Или не шептала листвой так, что не слышно и своего сердечка. Растворяешься песчинкой посреди титанов.

Ну нет! Скорее вперед! Нужно успеть. Посмотреть на обезьян. По камням — прыг, прыг, через огромнейший ручей. Неужели здесь шел великан и тащил за собой куриную ножку, а камешки — капельки жира? Живот урчит. Это раздражает. Камешки такие же скользкие, как жир…

И — прыг, прыг — вот и земля, опять противная, грязная земля. А эти капли, уже не мягкие, — это поток. Вмятины на коже. Вмятины в земле. Поток размывает почву. И деревья всё плачут, плачут, в ушах это вечное трещание — они сейчас разорвутся!

Корни рвутся. Трещат. Ветви. Падают. Падают деревья. Селиан смотрит вверх — ствол с грохотом кроет. Сердце бьет запах древесины щепки ближе. Режут щеки. Режут руки закрывают. Голову, что падает. Хруст и…

Поднимается туман. Суше сухости без слёз. Впереди — почти человек, силуэт, тонкой рукой проводит через золотистые капли тумана, и Селиана нежной силой закутывает и выкутывает в стороне, словно во страшном сне. Только запах древесной пыли пугает натуральностью.

Силуэт, волосато-худощавый, стоит вдали и смотрит, не шевелится. Вокруг кристаллами что-то жужжит. Селиан смотрит с благодарностью в ответ и не может озвучить — слова не могут вырваться, погребены за слабостью от страха. Селиан не видит лица силуэта, не видит эмоций, но думает, что радуется, как он.

«Я же запрещала через реку…» — Селиан резко оборачивается на шепчущий зов матери, и ветром сдувает туман. Но матери нет. Только шипение под подошвой. Он отступает — змея с одной стороны, с другой — жало с лицом матери. Бледным, иссиня-мертвым лицом. Что безумно закатывает глаза, раскрывает рот, из которого хрустом костей изливается шум, почти невнятный, но ужасный: «Когда вестник… призывает мертвых…». Селиан отступает. Запинается. Падает в воду. Пыльный, землистый ручей превратился в реку. Вода раздирает легкие — и…

В Селиана ворвалось сознание, но пелену осознания, грань между сном и явью, он разорвал с огромным трудом. Раскрыл глаза. Но после, из-за пульсации в голове, бессонницы, так и не уснул…

д

Над головой пролевитировал самый ранний магнитный лев… маглев (мысли улетали) — улица притихла. Последние роботы-уборщики уже исчезли на станциях подзарядки, оставив легкую влагу на тротуаре. Под рассветным солнцем дымка пара поднималась с каждым шагом Селиана. Одной рукой он тревожил крест, другой — растирал затекшую шею. Опуская-поднимая голову, юноша остановился у красного света перехода и посмотрел на прозрачные (к утру наностекло пропускало свет наружу) гидропонные фермы, которые рассадили по фасадам зданий. Если будет только жарче — надо бы, наверное, тоже купить; отсек на балконе всё-таки есть; что придется есть, если поля засохнут? Тени обвивали здания. Надо бы посадить бананы. Но как же надоели эти растения. Слабые и скучные.

Селиан вздохнул. Зеленый так и не появился, хотя ни авто, ни других людей. Зачем он строит? Надо бежать на работу, по добровольному контракту сверх договора. Но что-то, за тенью светофора, держало. Юноша вгляделся. Там висела просьба удерживать безопасность. Там, воистину, висело доверие, что наполняло Баомбо, как почти единая строка из Договора: «Почитай принцип ненападения».

Без сил от нетерпения продолжал стоя разминать ноги. Не помнилось, может, через кортекс всё-таки работает переход? Странная рябь прошлась по экрану — подключилось к сети города, и над светофором высветилась кнопка переключения, которой не было. Селиан нажал мыслью. Пошел счетчик. Но что это была за рябь, погружающая в сон?

В безжизненной тишине улицы вздох Селиана оказался громовым. Однако за свое он принял нечто иное. Хлопки крыльев позади. Селиан обернулся — его пронзили широкие глаза. Испуганные, уставшие. Тушь придавала им вид, проникательный до глубины сердца. Сова тучей серости летела прямо на него. Ближе. Ближе. Не сбавляя темп. Пока не ударилась о грудь. Но удар был слабым: настолько сова обессилила. Селиан подхватил мягкое тело. И за слоем пыли, порванного оперения, красных укусов, лишивших крови, — за слоем шрамов природы Селиан узнал уже черный лик в виде буквы «ви»…

— Афина… Я думал, что потерял… — Сова слабым когтем потянулась почесать укусы, но жизнь покидала ее. Молящие болотные озера вглядывались в глаза Селиана в поисках чего-то, что он не способен даровать. Афина издала сдавленный крик — и, обмякая, закрыла очи.

Селиана перевернуло. Пустота внутри вращалась, обратилась водоворотом, но вместо пара воды или слёз — она затягивала сознание. И мир вокруг перевернуло. Ноги ослабели. Селиан уперся во что-то острое, холодное и продолжал смотреть на мертвое тело.

Зачем ее отпустили? Гнилая корпорация! Винт, шестерня, звено в болотной экосистеме. Все мы для них такие. Зачем она вернулась? Ценой чего? Как? Как она так далеко летела? По интуиции? Но зачем?

«Не пересекай реку, — мать с красными глазами подбегает к нему, — когда вестник той стороны, — она трясет его тощие подростковые руки, с безумной силой, до боли, едва не ломая; ему страшно, — зовет к себе мертвых, — ее кожа бледна, губы сухи, и пот капает со лба, — ибо духи пожрут твою душу!» И затем — мертвое лицо в гробу.

Из острых щепок воспоминаний Селиана вырвало сообщение. Его тело лежало в тенях у стока тротуара, а прутья отпечатались на ребрах, на лопатках крыльями железа. Он приподнялся — по-прежнему безжизненная улица (даже безработные еще не вышли на милостыню) под палящим солнцем. Мыслью открыл мессенджер. Сообщение от ноль-ноль-семь. Не забыл ли он завтра встретиться в храме, на могиле? Стыдно, но забыл. Но ведь не мог, правда же? Последние дни выбили из колеи обыденности… Ответил, что придет. Встал. Посмотрел на блаженное тело совы. Наверное, по трекеру ее найдут, надо бы вернуть компании, чтобы не считали воровством…

Глава 3

е

Свет светил слишком ярко. Селиан ходил по кабинету, выжидая, запинаясь об одни, одни мысли. Укусы мух. Кусают, прокалывают со слюной. Прион-прион. Бляшки заполняют мозг. ИИ на компьютере просчитывал ходы, пока Селиан ходил частично по воспоминаниям (всех видимых в жизни мух, комаров, прочей нечисти), частично по своим прогнозам, частично по стерильным плитам и боялся смотреть на стеклянный гроб чуть дальше, в центре комнаты, поэтому забитые по углам тени приветствовали его.

Шаг за шагом — полоса на мониторе заполнялась. Звук колокольчика позвал Селиана, и он поспешил прыгнуть в кресло. Программа выдала безжизненный массив данных, который юноша не мог считать, пока тревожил браслет: слова распадались, буквы ускользали, числа, цифры сливались в единое полотно без связей. Кресло как будто лишилось мягкой набивки, оставив голое железо (экономят на всём?). Селиан попросил ИИ резюмировать, надеясь на скорость искусственного (оно, в отличие от собственных засыпающих нейронов, способно вместить полную скульптуру мира). Собрав все данные по первому случаю заражения Сомниум Мемории, нескольким другим, скудные по сове, сравнив, спрогнозировав, программа заключила, что первый — мальчик из племен — умер в течение года после начальных симптомов, а болезнь пробуждалась в течении пятнадцати, в то время как поздние случаи показывали ускоренное в два раза течение при том, что прион может связываться с магнитными молекулами экзокортекса. И конец как приговор: вероятность заражения при контакте (инвазивном, слизистой и т.п.) — девяносто четыре процента.

Шесть процентов. Селиан хотел кричать — засмеялся. Не так уж плох, правда? Тени смеялись с ним, своим шуршащим, щелкающим смехом светодиодов. Юноша посмотрел на гроб. Не попадая по буквам на клавиатуре, проверил запасы тканей Масала — ноль. Вчера что-то оставалось… Сколько же согнали на этот проект? Как теперь жить? Почему они такие упертые?..

Дверь в кабинет открылась, сметая щетинистой обмоткой пыль с плит. Селиан наконец унял неподконтрольный смех. Резко развернулся на кресле (что-то хрустнуло). Роткив закрыл портсигар перед своим лицом — блик исчез, пробежавшись по сердцу, но лампы коридора по-прежнему освещали его, словно голограмму; зашел в кабинет, убедился, что больше никого нет и снял очки. Чтобы так в самом начале? Селиан предчувствовал худшее и то, как крестный тщательно прикрывал карты в кармане, его лишь предубедило.

— Как дела обстоят? — Роткив с неестественным любопытством осматривал комнату.

— Они не пошлют опять?..

— Да.

— Да в смысле нет?