Оглавление

Чистотин Андрей Александрович

Родился в 1941 году в Вологде, живет в родном городе. Окончил Вологодский государственный педагогический институт (ныне в составе Вологодского государственного университета). Преподавал физику в школе, трудился в подразделениях Министерства связи и компании «Ростелеком». Сейчас работает инженером-лаборантом на кафедре физики в родном вузе. Всегда увлекался пением и более сорока лет выступал в составе Вологодской городской капеллы имени В. М. Сергеева, выезжал с коллективом на гастроли по России и другим странам.

Писать стихи начал в зрелом возрасте, во время рабочих командировок на Русский Север и в Туркмению. В своих произведениях часто затрагивает темы красоты природы, глубины человеческих чувств, героизма русского народа. Участвовал в литературных семинарах под руководством вологодских поэтов Виктора Коротаева и Галины Щекиной. Публиковался в местных периодических изданиях, сборниках серии «Библиотека современной поэзии», альманахе «Двойной тариф» и альманахах Российского союза писателей. Вошел в число авторов «Антологии русской поэзии» за 2020 год.

Участник конкурса «Георгиевская лента». Номинант литературной премии имени Сергея Есенина «Русь моя» и национальной литературной премии «Поэт года». Награжден медалями «Анна Ахматова 130 лет», «Сергей Есенин 125 лет» и «Георгиевская лента 250 лет». Член Интернационального союза писателей и Российского союза писателей.

Жена декабриста

В Москве у Зинаиды*,

прекрасный будуар,

посланники Аиды,

где итальянский дар.

Певцы на угощенье,

волна любовных грёз,

судьба, где очищенье,

рудник…, а то всерьёз.

В последний вечер гений

влюблённый во вчера…,

ах Пушкин, ваши гены,

мне красят вечера.

Ох Таганрог и море,

пятнадцать лет и зим,

я далека от горя,

с волною мы бузим.

Поэт к воде ревнует,

какая благодать,

хоть ножки не целует,

но хочет обладать.

Сейчас другое время

мы входим в облака,

Сибирь, расплата, бремя

и царская рука.

* невестка М. Н. Волконской

***

Мы бодрствуем порой интимно,

ты у себя в ночной пыли,

а я верчусь, где нынче гимны,

ведь ровно в шесть они цвели.

Меж нами прописи Хитровой*,

читать и видеть их крылы,

когда попутно, снова новой,

выходишь ты из кабалы.

А у меня копеек торбы,

стихов разумность дарит шок,

раздулись гордые аорты,

ну что сегодня скажет Блок.

Пустое, всё ещё начало,

нам б лбом не треснуться в судьбу,

поэта видно укачало,

нет сил на вольную борьбу.

Сидеть в саду, читать газету,

там «Графоман» навёл туман,

всё вспоминая про гризеток,

французский дух, немецкий — man.

Разъединенье треплет нервы,

куда ползти мне на закат,

не посидеть ли мне у вербы,

вон дуб и кот учёный — Katz.

Он сказки все на свете знает

хотя порой не до конца,

усну, пусть он меня помает…,

не торопите кузнеца.

* Е. М. Хитрова из плеяды друзей А. С. Пушкина.

***

Светильник у меня один,

висит над головой,

а вечером он словно клин,

в окно ногой босой.

Он в щёлку в шторах, словно мышь,

сквозь стёкла и засов,

шагает по ступенькам крыш,

глазами сонных сов.

Бретельки листиков дрожат

сползая на лету,

и каждый алый моложав

зажав слезу во рту.

Достичь медовую тропу

и на неё прилечь,

иль в мякоть травки, в шантрапу,

вкусив тепло до плеч.

Туман упал и заскучал,

свинцовый альбатрос,

он спрятал всё в морской причал

и целовал в засос,

Но в каждом сердце есть двойник,

у яблони, у лип,

в творце, фамилия иль ник,

что к старости прилип.

Я две фамилии носил,

одна по матери

из жил, и от отца, от сил

бойца, в фарватере…,

сержант, на Ленинградском был,

Люсков, он Александр,

где «За отвагу» не забыт,

стал славы номинант.

Я у ствола его бурьян

в премудрости сынов,

теперь я осени Баян,

у запятой от снов.

***

По Москве по острой, кожаной,

по бульвару всех времён,

где картины жизни вложены

в запах красок и имён,

шли картинно, боголебствуя,

отбиваясь от икон,

в головах не видно следствия,

ищут тьму, её наклон.

Музыканты словно взбешены,

барабан без тормозов,

все по детству были крещены,

на груди крестов мазок,

у гитары струны в венчиках,

Open-G играет бунт,

на колках они для вечности

и в долгу у кельтских рун.

Лифт, кабина семя злачное,

подскочил под небеса,

мавзолея жизнь калачная

в круг народная краса,

подивились, руки взмылены,

в поясах все тормоза,

а глазки, дверного филина,

в спину рогом, как коза.

Тут такое уготовлено…,

сарафаны на глаза,

вниз по кнопкам, клеть альковами,

не включая кнопку за.

Дождь грядой, летит торговыми…,

зонт влетает в переход,

мокрые как уголовники,

полицай прикрыл отход.

***

Тот человек от Пушкина в меня

идёт и поднимает гневно ноги,

я превращаюсь в заповеди дня

и забиваюсь в рваненькие слоги.

Что тот гигант, покинувший музей,

он медный гость, он всадник не гуманный,

в нём зеленеет злость, он ротозей,

из века он посыпан светом манной.

Вот Летний сад весь в кружеве оград,

белеют статуи и звуки льются,

я им не очень в это время рад,

но лучше с ними без кавычек слиться.

О гений, ты шагаешь как в аду,

а мой талант, в чужие входит ниши,

откусишь яблочко и ты в саду,

но змей уже ворчит, ты вроде нищий.

Познать поэтику, найти беду

и в творчестве шагать, аш с фото лейкой,

как все вандалы рушить на ходу,

упрятав золотишко у Корейко.

И вновь я вырос, спрятавшись в балду,

его гигант конечно не догонит,

по сказке той я медленно бреду,

а для острастки всё ж глотаю тоник.

Пустая сеть чужих наук

Всегда мне хочется в погромы

ушедших дней и деревень,

где дни весны под дождь и громы,

рождают зелени кремень.

Избёнка талая валежник

набита книжным барахлом:

«Аврора,» «Радио» — насмешник,

роман в «Роман газете» — лом.

Раздену плащ, сниму ботинки,

в стеклянных полках отражусь,

но не задену паутинки…,

он всё прочёл, я им горжусь.

Соседка теребит былинку,

а солнце жарче утюга,

всё гладит бо; лезную спинку,

зачем же бабам на юга.

Зайдёт ко мне, глотнёт картинку,

и с нею в дом, под образа,

перевернув странички льдинку…,

минута, две — сомкнут глаза.

Библиоомут мой опасен

был человек, а стал паук,

меж слов и букв, как между басен,

пустая сеть чужих наук.

***

На тёплой ладони упавшее небо

слезинка его, удивительный всплеск,

серебряный голос шального кларнета,

суфизм зарождённый в тени арабеск.

Я зеркалу капли язык подставляю

ловлю на лету, а она холодна,

я с нею уже поменялся ролями,

в неё провалился до самого дна.

Там Клод Дебюсси оживлённо — шутливо

взлетает до forte, то тихо до ниц,

и лунного света дорожка, то диво,

несёт новый день на плечах чаровниц.

Налево Нижинский танцующий Фавна,

античные вазы, сухой барельеф,

фигуры углами слепились забавно

и нимфы прекрасны, сокурсницы Ев.

Но капелька вся исчерпала заглавье

на выход в зеркальные двери дворца

на нотки одеты от вечности лавры

потомкам подарим ключи от ларца.

***

Мы просто жили не умея

вонзить в себя черновики,

они с зарёю заалеют,

зальют сосновые верхи.

Потом торопятся на речку

в корягу спрятать те штрихи,

что ёршик хвостиком уздечку

в песке рисует как грехи.

Коробят проповеди строки,

под дверь церковную нырнув,

а там любовь и девы око,

подкову счастия согнут.

А женщины упавший томик,

посуда битая разлук,

всё это нам покажет комик,

мы ж припадём к судьбе как звук.

Сегодня звон с баклушами

Поговорим про бор, про сбор,

сегодня звон с баклушами,

звонок, гудок и светофор,

вагон синеет ушками.

Ты едешь обращая в сон

лукавые созвездия,

луна собрала свет в клаксон,

хамит, прощайся бестия.

Но всё, обрезки бытия,

твой шлейф пылит отдушиной,

где шар смеётся у кия,

у Гоголя над душами.

Огонь лежит на языке,

прощанье не изучено,

цветок последний на щеке

в окне вздыхает кучером.

***

Я наслаждаюсь этой книжкой

простой в разорванных штанишках,

обложка выцвела, Каверин,

он как рабочий жизни мерин

всё тащит слово, чтоб проверить

дух времени, эссе письмом

и улететь в раскрытый том.

А меж страничек, лист как жёрнов,

царапнул душу цепким тёрном,

там Башлачёв с Ванюхой в белом

душа гуляя носит тело

но нить кровавая созрела,

а проза тут не скажет верить,

поэта разве боль проверить.

У нас есть ржавая вода

она грешна, но иногда,

мы переплыть её хотели,

а жабры наши тут без цели,

она комар, укус из щели,

но разве можно пренебречь…,

о сохрани народ ту речь.

***

Есть у меня коварный друг,

что солнце водит на уздечке,

в ночи блестят глаза подруг,

моргают в каждой спящей речке.

Красиво красное поднять,

зелёное в полях, как тесто,

черёмухи белеет прядь,

убранство сладкое невесты.

Но что — то громыхнуло вдруг,

пропало чудное мгновенье,

не погулять, не до подруг,

тут паны ищут вдохновенье.

То в глотке жадный барабан,

а вот проглочен, в чёрной коде,

и изрыгает свой обман

приняв, то посвященье к оде.

Гуляй, гуляй, в землице счёт,

сухая корка без похмелья,

и не прописанный почёт,

резня поляков — ожерелье.

Все говорят, что Днепр гудит,

он перепаханный винтами,

гуляй, гуляй, тут Русич бдит,

гармонь души гуляет с нами.

Чего — то душно, воды, сруб

и ночь, подкова золотая,

луна за правду держит зуб,

секира — месяц, рать святая.

Но кто — то рядом ткнулся вдруг,

душа ушла, в поля гуляет,

ужели всё, последний круг,

звезда тот холмик обрамляет.

Ну ж кто меня…

Ну ж кто меня отправит в ад,

ведь можно яд и в рай подбросить,

не каждый скажет: «Я вам рад»,

но за спиной он косу носит.

Я юность в горло запихну,

и наблюдаю всё в болоте,

да, да и плоть и наготу,

что подают в запретном лоте.

Пускай я таю от утрат

зелёный ветер тучи хмурит,

удав глотает всё подряд,

а если что, то там и жмурик.

А вот на кухне стол глухой,

окно в окно перелицую,

а вобла старая ухой

на табурете с кем гарцует.

Допита рюмка и стакан,

бутылку нынче не обманешь,

хоть если даже ты декан,

зелёный змей глядит в карманы,

и он идёт уже к другой,

к шалаве видной на привале,

нога железная губой

всё затевает песнь к Граале.

Ну что ж в аду слезу пролью,

огонь уснёт, но скажет — мани,

гони и никакой балды,

иль отправляйся в рай, вон сани.

Тема

Смешно, не знаю что писать,

какая тема в пазлы встанет,

кедрач иль старая тетрадь,

а может просто парень хват,

что отберёт у дамы танец,

щеку зажжёт и скажет — трать,

пунцовой жизни аромат.

Или смотри подружка та

зелёная, почти ботаник,

под сердцем взбесилась свеча

от губ дрожащего альта,

где Паганини вечный странник,

молитвы месит от плеча

хоть на одной струне звуча.

Поэтика, какой профан,

страданье вечно, да я пьян,

сказав, что надо подражать,

вот был герой Фанфан — тюльпан,

а по простому наш Баян,

и шпагой славил Парижан,

чтоб юмор плавил прихожан.

***

Иду туда, крыло черно,

пиано скомканное в строчку,

поёт, поёт веретено,

колечко девы светит мочку.

Русь держит нить от бабьих рук,

кольцо, колечко жизни речка,

оно закладывает круг,

он без конца, а в центре свечка.

На севере, я на краю,

Двина от Сухоны и Юга,

здесь любят солнышка юлу,

скуластое лицо от друга.

То первая была весна,

военная заснула вьюга,

я к тётке, что жила одна

при школе, а коза подруга.

Деревня рядом, в пол версты,

лес накрывает до подворья,

козы и кошкины хвосты,

а молоко даёт здесь Глори.

Почти что римский персонаж,

бе — бе, ты с ней не забалуешь,

и кот на печке входит в раж,

подвинул, он когтём вистует.

Вчера снежинок рой кружил,

сегодня солнце, плещет грогом,

всё хватит этаких страшил,

пойду шататься по дорогам.

У речки заводь, белый клон,

ещё вода не у порога,

чуть подогретый тёмный склон,

а посреди горенье Бога.

Из сказки Аленький цветок

стоит задумчиво и кротко,

в меня вонзён девичий ток,

крадусь к нему, разинув глотку.

Вдохнул я яд цветного чуда,

остановился и упал,

обмяк, то обморок иуда…,

проснулся…, ночь и день проспал.

Цветок тот радугою звался,

он опоил меня стихом,

поэзия не звуки вальса,

а боль, сидящая верхом.

Считалочка

Раз, два, три, четыре, пять

я иду судьбу искать,

где она, в какой таверне,

может Катька Блока — ять,

вот была и под кровать

у Малевича в модерне.

Я к врачам из поликлиник,

а у них четвёртый берег,

смотрят в зеркальце — привет,

ты из стареньких икринок

и отстал брат твой брегет,

хочешь знать, тебя ведь нет.

Я пожалуй комаром,

запишусь к ним на приём,

но у них пиры, варенье,

да по капочке и ром,

вот теперь мы и споём,

в бровь куснул, какое рвенье…

Посетитель дверь открыл,

в щель нырнул я, сбылось сил…,

а сестра с ума сошла

в коридор…, там столько рыл,

Гоголь в страхе в том то слил,

Богородица ха-ха,

и в окно, и нам хвала.

Какие сны

Какие сны, да сны от идиота,

не помню моря, вижу лишь, болото,

оно рыжеет мокрою ступнёю

где кочки, одеяло подвесное.

Опора от ремня, звездыня — бляха,

да палка ждёт рубля, а может краха,

далёк по горлу паровоз в зелёном эхе

а ты идёшь, моя земля, с Эфроном в цехе.

Уснул закат в забытом абажуре

а новости в звенящей квадратуре,

смартфона слышу стон, прости Марина,

всё человек ещё стоит на минах.

Мой дед был Философом наречён,

пропал в Гражданскую, где затонул сей чёлн,

под Барнаулом, там цвела соха,

неверье, стынь, под вопли петуха.

Где он и где его плывёт душа,

но на Хитровке смерти скажут — ша,

и не поможет Гегеля расклад,

флюиды жизни забирает кладь.

Всё и пошло не так, как думалось, хотелось,

пришлось семье бежать, простите эту смелость,

разбитые вагоны, фляжка у виска,

кольцо, что так вертелось на пальце у божка.

В такую даль глядя в бинокль и выбирая точку,

я задрожал, вон тот, вон бровь…, что спрятался за кочку,

рубил с плеча у деда кров, не ставя в путь в кавычки,

ведь та кровинка генный код, то из меня и вычли.

***

Разлилась солнца паутинка,

в столь робкой зелени весны,

она ещё наверно льдинка,

ей вечер навивает сны.

Какая радость покатилась

в поля, в лесистый хвойный дом,

зима не мало попостилась

весне кричим теперь –Живём!

Лесная дрожь, златая сила,

дыханье тёплое вернём,

хоть на сносях она косила,

всё разрешилось букварём.

***

Военный толк в душе и генах

мы безотцовщина страны

и кровь не голубая в венах,

но востроглазы, вороны.

Храним сухие похоронки,

как треугольники судьбы,

и матерей слезу в схоронке…,

но мы уже подняли лбы.

Май прогремел победным гимном,

составы весело стучат,

а встречи стали пантомимой,

сердцам в запутанности знать.

Мой город севера сторонка

у буквы «О» на кондачке,

один конвойный оборонки

живой прибыл на облучке.

Двор затрещал сухим откатом

в нём столько всякого, всего,

несли в руках, а что то катом,

ах жаль, что не было Гюго.

Других не знаю…, бабы, дети

огнём войны обожжены,

мы парубки, наверно Ети,

но вот короткие штаны.

У школ военное сословье,

за нас продолжили свой бой,

где поведут сурово бровью…,

скрывая собственную боль.

Рукав пустой, глаз стеклоокий,

географ с палочкой сухой,

но о войне…, тут не сороки,

слова и слёзы все с собой.

Друзья, любимые, подруги

что недошли, не доцвели,

в клин журавлиный встали цугом,

они в душе видны с земли.

***

С утра луна ушла

свалившись в прелести стакана,

ловила зеркала

и серебро в глазах обмана

Сиреневая ветвь

в окно слезой стучала рьяно,

а ложечки нагрев

сменяет форте на пиано.

Стеклянный перезвон,

улавливая света робость,

всё тянет за лимон…,

да пополам, он вроде холост.

Тут сладкий Kaufmann

в наушниках так нежно, близко,

он мистики гурман,

и Вагнер бьёт бемоль из диска.

Какая страсть, накал,

а за стеклом, под птичьим свистом,

стучит призыв нахал…,

ах торопыга…, в ритме твиста.

Окно распахнуто,

на взрыд, в цветы росистой лени,

под розовый колпак

зари в восточных гобеленах.

Халатик размахай

не прикрывал растерянных коленок,

воробушком порхай

на взлёте новых поколений.

***

А солнышко сквозь веки туч

сжигает фикус, пальмы куст,

стекло пробив и простыню,

в кровати я, картина — ню.

Открыл глаза, ну где же стих,

вчера загадочно красив,

в нём девушка и фортепьяно…,

да мы чуть –чуть наверно пьяны

и клавиш чёрных дикий визг,

зачем там туфельки взялись,

блаженный взгляд из Лета Муз,

в окно из туч мигнул француз.

Они такие любодеи,

глаза шершавы, словно реи,

все в нос запрятаны слова,

а ручка ищет кружева.

Стихи подвисли в снах, в круженьи,

лишь к вечеру пришли в себя,

на белый лист их вороженье

спасает девушку любя.

Хочется кричать

Деревья нынче все загадочно черны,

их не обманешь солнечной метелью,

они ещё как робкие челны,

качаясь ждут усопшую Офелию.

Страданья все за девичьей рукой

в её глазах доверчиво крылатых,

любовь зелёная не ходит на покой,

она за панцирем и в золочёных латах.

Крылатые слова пинают небосвод,

слеза обиды пала на осину,

и прошлая листва за ветром в хоровод

тревожат загрустившего мужчину.

И хочется кричать…, на веточке черкни,

иль выжги слово на своем колечке,

и снова вспоминая — хохотни,

сидя на розовом от прошлого крылечке.

рябин вобрав вершины.

По осени крылатый ад,

кто громче, кто сильнее,

и вот остался только штрих,

и крестик пободрее.

Построил сын своё жильё

в кругу, на косогоре…,

тут протекает, там новьё,

где коротать мне горе.

Изба, как новая сосна,

всё блещет, веселиться,

в ушах под шапкой звонари

и лемех пашет годы.

Ну что же думаю — весна,

пойду, поставлю свечку,

иконка там в углу без сна,

то память человечку.

Сел на порожке, аж затлел,

водицы из колодца,

его я видел только раз,

он знал, что я как все варзаю,

шёл разговор без лишних фраз.

Закат тогда дрожал клюкою

в печи у западных высот,

до них прошёл солдат ногою,

фашизм изъял из чёрных сот.

Крылечко паровито сохло,

как будто память ожила,

далёкие дрожат всполохи,

то дед зажился у весла.

Он был недавно очень болен,

сказался голод и война,

внучок скворчит, пойдём по краю,

одень плешивое пальто.

Плечо мальчонка, палка с боку,

склоняясь до сырой земли,

дошли почти ползком к оброку,

в сарайке к лодке горбыли.

Топорик постучал с поклоном,

срезая ризы из коры,

а вот досочка стала коном,

червовый туз из конуры,

Неделька проскочила боком,

теперь дед первый за столом,

я чёлн, работник моря,

несу к устам твоим дожди,

с холодного поморья.

От этих дедов, баб, ребят,

что крестик держат в изголовьях,

глядя в окно, где звездопад,

и мнутся старые зимовья.

И лунный взгляд в серпе зрачка,

да кудри златы от отца…,

но видим старого сверчка,

он от Акимова* венца.

Предел Николин*, рубка в крюк,

над кедрами взметнулся сруб,

тут холод, снег, отнюдь не юг,

теперь развалин конский круп.

Зачем крушили жизнь у дна,

там чресла мати, что земля,

*Н. Клюев «Песнь о великой Матери»

болот лесистый  календарь,

для тех кто слово прокричал,

и в книжицу, на русский оселок,

бабочка присела

солнце вякнуло в руке,

тень в крыло влетела,

повернулась в синеве

усики задела,

бабочка как человек,

двинулась на лево.

Всё богатство у неё

совпаденье плоти,

васильковое враньё,

на раскрытой ноте,

Приуныла, замерла,

ветреная право,

надо сфоткать вымпела

из морского права.

Сжала крылышки восстав

в женские причуды,

у коленок нет октав

замужем этюды.

Нежные почти духи,

синенький подснежник,

распечатали верхи,

то крылатых вежды.

Распахнула прилегла

в робкие качели

он поперхнётся, от зимы устал,

ад мартовским поспешным ручейком,

что растянулся на седой квартал,

О памяти раскрытой полынья

вонзает холод, зубы визави

стучат, а где же те мои друзья,

все в даль ушли, ты их благослови.

Как молоды… и зубоскалов пыл

в сверканьи солнц развяленной брони,

тот караван на север тихо  плыл

по берегам раздавленной Двины.

Петля дороги мимо деревень,

порой пустых, похожих лишь на  тень,

колодцы холода, испей кремень,

захватит дух и зубы на плетень.

дорога сырь, для гусениц ничто,

а вот болот мешок…, тут на бревно,

оно одно, отнюдь не веток чмо,

находит край, цепляет торфа дно.

Припомнив всё, стою над ручейком,

один и нету сил ледок поцеловать,

пока им только честь,

чирикает лишь бот

в стекло, что не учесть.

Съедаются снега

земля темна от бега

разделась до нага,

загар ища у брега.

Я тоже не спешу,

но притомилось око,

рука коснулась кос

ты рядышком, до слёз.

Да, да свеча души

моя, руби с плеча,

не стою я гроша,

прогорк и для рвача.

О чувственная морось

на чёрный ствол и совесть,

зайдём под свод собора

свечи печальной повесть,

что пред святыми млела,

плаксиво возле веры,

открытку с праздником пришли

без слов, они мне не нужны,

Весна в хрустальной пытке

и на златых цепях,

лучи светила прытки

расселись на ветвях.

Но запах прелый в сквере

болотные шаги,

для верующих ересь,

а сказка для Яги,

и умиленье в пытку,

вчера вдруг мурава

и пух зелёный в ветку,

сегодня покрова.

Всё в белой поволоке,

седые кружева,

проспала Наутилус,

а Немо за углом.

Ну что же: «так всё было,»

шепнуло мне дитя,

мне просто опостыло

поддакивать страстям.

Но встала, заворчала,

коснулася ветвей,

наполнила корчагу,

отогревай халдей.

А он ещё в кровати

небес простынка смята

разложим на виней,

цыганка прошептала.

Открыл вчера «Плейбой»

у самого начала,

стихами на прибой…,

ногою мне качала.

Пойди, да и найди

источник вдохновенья,

запрячь его в горсти

и сохрани мгновенье.

в то тёплое послевоенное лето,

***

Крыльцо, то пекло озорное,

прищурясь смотрит на шипы,

цветы в росе, что молоко парное,

блестят как глазки шантрапы.

То утра клавиши, то в белое, то в тени,

бемоли терпкие блестят в листе,

цветные зайчики в зелёном теле

и мальчики кровавые в кусте.

Они в глазах моих всё ищут перемены,

сижу, соседа слушаю косу,

они как Русь, всплывут из зыбкой пены,

поймай тогда девчонку егозу.

Луч солнца обегает круг деревни

тень в вечер покатила небеса,

у огорода запылали гребни,

что у заката дремлют в волосах.

Жара спала, на грядке новый ребус,

выдёргивай репей как из стиха,

и поклонись снохе, мужик ей бредит,

два провода от рыжего греха.

Она как чтец, меня и не приветит,

ни взгляда и не «здрасте» в пол бедра,

а медь волос в закате сгложет ветер,

пока несёт полушку от ведра.

Строку подняв в обложку от тетрадки,

ведь мимо возвращается чета,

пока их двое в жизненной закладке,

но горячи их губы и перста.

День покатился за дверную ручку,

за ней кровать и новая мечта,

а утром внук подарит нахлобучку,

что долго спишь, пора и от винта.

Где мой отец, увидеть бы улыбку,

и матери глазастую косу,

вы в небесах в одной надеюсь зыбке,

за вас я символ к Богу вознесу.

Мой детства дом

Мой детства дом, купеческий из стари,

на берегу, Рубцова стережёт,

что с чемоданчиком по русской гари

и волок наш стихами сопряжёт.

Парадный вход, его он не дождался,

есть чёрный, но туда лишь босяки,

поэта, что из дали поднимался,

на постамент, что б не поднять руки.

Здесь окна по привычке чёрным шторят,

и коридоров непробудный мрак,

и чёрный пистолет, что разрядился с горя,

чуть не разбив подставленный кулак.

А вспоминая жизнь горю сгорая,

тут комната, железная кровать,

и примус, что прожёг её до края,

и переборка, матюгова гать.

Вот запахи знакомо торфяные,

горит за Лостой матушка земля,

все исчерпали силы водяные,

поджогов гарь до самого Кремля.

Зашёл сюда, зачем, пока не знаю,

воспоминанья словно саранча,

здесь что то чёрное рождалось с краю,

за дверью догорела та свеча.

Тот день запал иглой в меня надолго,

по чёрным коридорам брёл к дружку,

тут молния ударила мне в горло,

мадонна с гребешком…, прости, куку.

Прекрасное Венеры подражанье

из пены солнца, хлынувшей рекой,

не познанное юности желанье

в расстёгнутый халатика покой.

Ночь пустоты, не звякнет, не поспорит,

сердце моё на пути красоты,

сколько с тех пор растревоженных зорек,

в них расцветали лишь маки и ты.

***

Безликая ты смотришь криво

на то что сделала сама,

шагаешь в даль со мной пугливо,

а что же бросишь в закрома.

Нет нынче славных поединков,

пропали песни кобзаря,

и вспоминают дальних инков,

стоя пред лоном алтаря.

Стихи писать всё в стол, где стольник

на чёрный день лобзает стыд,

он право запертый невольник,

всё точит свой кровавый штык.

Иль может увидав коленки

и бабочку на рукаве,

глядя в глаза писать о пенке,

что снять завещано сове.

Любовный пыл собрать в корзинку

по тропке в дальние углы,

там где шуршит соснова спинка

и слёзы смольные смуглы.

Потом шутить, что рыжий рыжик,

куда умней твоих подруг,

земной в приколе чижик — пыжик,

но и в рассоле лучший друг.

Но всё ж зайти за серединку,

к иронии рука глуха,

в твоих глазах расплавить льдинку,

сегодня будь…, а там труха.

Прости

Прости, простите то часы

и стрелки вроде коротки

а гирьки подняли носы,

но тики, тики так кротки.

Давно я их не заводил,

но оглянувшись, где я был…,

а за окном дымок кадил,

парит из стареньких стропил

и в холоде газетных строк

есть мыло, пена, уса клок,

и ясли, и святой пророк,

и для натуги оселок.

А где же счастье, я забыл,

кто веру сектами побил,

а может ангел шестикрыл

водой живою окропил,

Да нет, любовь не провода,

она как чуйка, в два крыла

разлука, даль, всё поезда,

кровавый бунт ты прижила.

Считай шаги, свои, чужие,

соседний лай на этаже,

всё это судьбы, но другие,

и может даже в неглиже.

Своё ищи на полустанках,

где росы слёз из под колёс,

и всё расскажет вам тальянка,

бросая ноты в тихий плёс.

А здесь паук, да на Неглинке,

за шкафом книжным — гражданин,

он прочитал уже картинки

и мушек вынул из штанин.

Он в зеркале пустом дрожит

перебирая струнный гриф,

латиницу ногой крестит

вот спрятался за шторки риф.

И словно цензор ищет рифмы,

из них плетёт рекламы нить,

в букварь пропишет афоризмы,

что б крови автора испить.

Прощаемся почти глухие

у побирушек на пути,

мы не подвластные стихии,

звезда полночная свети.

Февраль морочит всех

Февраль, а он наверно враль,

морочит всех, то хлад, то жар,

как женских шляпок календарь,

то вот цветок, то в бриз коралл.

В глазах буянят васильки,

вдруг лёд забьётся в глубь тоски,

в метро, в вагон и у дверей:

«а руки мне скорей согрей,»

«давай сюда, здесь так тепло,»

я расстегнул своё пальто.

в руках два горных ледника

и ледоруб забыл, что создан для греха,

да вот ещё Лев Троцкий, то его веха,

он лишь смотрящий, чище ангелка.

Кругом народный пот, плюют, чего то пьют,

ребёнку Михалков в закрученности снов…,

помочь нельзя, но баюшки поют,

Анюта тоже тут, околдовав панов,

толкуя им невнятицу полов,

науку для всегдашнего плебея,

я с нежностью своей стою немея

во храме губ, где сорок сороков.

прости, что я ещё не всё умею,

но колокол гудит, где сердце и покров,

любовь галдит, врезаясь в звонку кровь,

и щёки наши споря вдруг зардеют.

Огонь богов он пересёк метели,

но одеяло игл гудит из каждой щели,

скорей в подъезд, в стеклянные качели,

лифт скоростной и мы уже у цели.

Костяк стекла, растерянный скелет,

он весь дрожит, а медиков тут нет,

мы вглубь, забыв про костный стан,

в глазах, губах запутался туман.

Съедает страсть, предъявит и счета,

внутри у нас как будто пустота,

мы нищие сейчас, приди к нам Калита,

подай копеечку, что жизнью полита.

Голубая поэма поэта

Она голубая поэма поэта,

ромашка в глазах игрока,

цветок василёк среди хлебного лета,

гадалки шальная рука.

Там скручено время, ударами в темя,

и тень от любого греха,

ало и кроваво, в ней скорчилось семя,

начало любого стиха.

Тенёта и муху златую встречает,

паук завершает дела,

вот также и слово глагольное тает

медузой, в просвете весла.

Идёт человек, тянет времени имя,

на рощу бинокль натравя,

а там засмущалась осина голима,

листом по осенни кровя.

Хрустальная прядь одинокой берёзы

раздвинула ветви на миг,

у девы всегда зарождаются грёзы

и первый испуганный крик.

Нас облако в шортах застало врасплох,

в ногах запарило кадило,

а божья коровка ударила в лоб,

авария, кто же водило.

Твой зонтик, спасибо закрыл от дождя,

и косы закинул за спину,

вот так Маяковский напомнил вождя,

что всё социальное сдвинул.

Но летнее небо опять горячо,

а сладкая тень улеглась,

печалью в сырое мужское плечо,

доверье смутившихся глаз.

Я видеть хочу синеву, простоту,

тяжёлую прядь у виска,

и змейку на шейке в изгибе тату,

и ротик, и всплеск язычка,

когда он твердит мой стишок до утра,

как рыбка на леске с крючка,

а руки страдают, что в поле ветра,

всё ищут улыбку сверчка.

Подмена беспечной жизни

Воробьёву П. Д.

Подмена беспечной жизни,

бежавшая босиком,

не стоит большой харизмы,

с пушком и уже с баском.

Барахтался стыд в природе

у рыжика на пути,

запутался в древнем коде,

у прошлого всё в горсти.

Два глаза ты встретил пряных,

задумался на ходу,

откуда в душе румяны,

а в школу зачем иду.

Икона в дымке венчала

сны инока, свет в окне,

у крестика нет начала,

доверился он весне,

что пенилась и вздыхала

цветастая на коне,

ну где же найдёшь нахала,

что скажет — свети лишь мне.

Задачами жить не будешь,

куплетами на костях,

листай у созвездий кудри,

на воинских скоростях.

Пытаясь порой в бутылке,

сквозь донышко заглянув,

отважиться от Бутырки

на право…, и отвернуть.

Любовь на весах качалась

не бойся, не обойди,

и страсти его считалка

пристроилась на груди.

А чувства глубоки, вязки,

как ряска среди пруда,

и ноги уже в повязках

ребячья галдит руда.

Вступили на зыбкий мостик

куда, напрягай мозги,

ведёт их упрямый ослик

не ведая в жизни зги.

Ребята на вырост встали,

с кастрюли глаза ушли,

любовь, из небесной стаи,

унёс журавлиный клик.

Теперь он стоит угрюмый,

июль не принёс тепла,

в квартире, как в старом трюме,

темно — шаг гудит с утра.

***

Синий воротник

на весёлом стуле

в коридоре он притих

не в каком- то ПУЛЕ.

Понедельника приход,

деньги на мобилу,

рано, рано на восход

к первой паре ринул.

Хохотунья суета,

пареньки и девы

поздоровались уста

в буднях королевы.

Ключ в замок, то лишь пролог,

свет, отнюдь не в лире,

в руководство вложен блог

и шагай в копире.

Гониометр ставит блок,

Ридберг ищет гири,

сам Ньютон, при кольцах Бог,

в микроскоп в мундире.

В окуляр найти звезду

пригласил пирометр,

натрий в спектре не гу –гу,

нету двух соломин.

Все издержки в темноте,

запотели лица,

вот и смотришь, те — ни те,

в ручках небылицы.

Рассчитать, нарисовать,

подравнять с чертою,

постоянные на ять

отыскать, как Трою.

Пролетели те часы

мы уже герои,

свет не только для красы,

в школе, в знатной роли.

Вдруг по правилам бредовым

вас найдёт тоска,

с поколеньем добрым, новым,

покрутите у виска,

вспомнив тех, кто растворились,

тех кто с вами был,

тех кто шёл, остановился,

дальше юных пыл.

***

У реки песок и ил,

мокрые и пятки,

у ребят тут целый мир

сыплется в присядку.

Девочка как небеса,

две косички — спички,

на щеках поёт весна,

носик невелички.

Мальчик сорри, крестник Бори,

загорелая душа,

то соринка у Авроры,

раньше всех в лучи спеша.

Он выводит на прогулку

задирущего щенка,

что из кедов сделал булку,

а сейчас дерёт бока.

Небо хмурится, хохочет,

я игрушки вам раздам,

вот вам хрупкий василёчек,

шлёт Перун для юных дам.

Ветер сбычился для блица,

а цветок, уже у ног,

в башенке его светлица,

вихрь вильнул, но и помог.

Тихо первые дождинки

омрачили нос в рябинках

и обиженно щенок

закрывает лапой нос.

Мать зовёт ребят домой,

он под крышею рябой,

искривился словно гвоздь,

жизнь проходит видно в рознь.

Ах гремит, полил стеной,

светлой, желтой, золотой,

лучше дома не найти,

он поможет подрасти.

Помню лёд бежит в поту

Помню лёд бежит в поту с моим коньком,

все по кругу, ну а я же прямиком,

между пар скольжу вздувая пар,

карапуз, летящий самовар.

Подхвачу девчонку на лету,

поцелуй и я уже во рту,

между дёсен проплывает язычок,

у щеки обещанный кивком смычок,

словно музыка сластёна на ветру,

жаль её и я слезу утру к утру,

а пока мерцают светляками огоньки,

фейерверки, их наверно тридцать три.

Нам до них ещё ростками в жизнь врасти,

а сейчас скользим коньком и языком,

руки понимают счастье страсти

закрутили нас по солнышку волчком.

В этих пуговках, крючках и с балыком,

мы под утро в снег провалимся ничком,

ты отменишь мне вчерашнее нельзя,

извини, ведь я мальчишка и варза.

А стихи я к маю сочиню,

в них конечно будет маленькое ню,

и наверно я из простачков,

но взгляну в тебя ведь без очков.

И тогда зелёною рукой

я в сирень заброшу свой покой

буду бабочкой и стану догонять,

ароматом царственным обнять,

ты не сравнивай, цветами обладай,

ведь она найдёт тычинок рай

кожицу губами удали

и кричи: «его мне подари.»

О музыка

О музыка ты на права

сдаёшь вожденье в терема,

моя седая голова,

ей ближе родины сума.

Усталый снег скрипит давно,

земля белее полотна,

лёд в речке спрятался на дно,

синичкин свет глядит с окна.

С крылечка горочка нуля

шагнёшь, глава как головня,

на снег кричу — ату, скуля…,

лопата в хвост, а в гриву пятерня.

Скрипучий, сочненький мотив,

губу раскатит средь тетив,

а валенок уже притих,

и в нотный стан императив.

А в избах память тихо спит,

у печки крюк, для зыбки стих,

качали, пряли и свеча,

оплыв гасила день с плеча.

Под одеялом ночь смурна,

но генетически верна,

и всё что выплеснуть сумел

у губ усталых не предел.

Но тут давно не их судьба,

да и не наша целина,

свою мы пашем, но гульба

туда, сюда, но без вина,

Автобус «Пазик,» видит нас

порой на дню, по восемь раз,

то на концертик фа — мажор,

то в ресторан, нахален жор.

Стихи складушки я сотру,

а что оставлю на суку,

сними, но после как уйду,

и попроси у левых мзду.

Ну а сейчас вода нужна,

по тропке тоненькой нога,

тут точность праведных, княжна

на коромысле с бочага,

несёт бадьи слепого льда,

шажок, шажок, не ждёт беда,

ступня как кузница верна,

а равновесие извлечь,

на то дана родная речь.

Из Москвы, ату

Самолёт, тогда ещё

ТУ и из Москвы, ату,

Бога попрошу, прости,

не хочу чуть –чуть в аду,

в рай мне право не войти

и куда же я, общё,

утра плед всех обошёл,

что же вроде не осёл,

ах ты аленький портрет,

на восток и в южный крест.

На земле чуть — чуть весна

там куда…, сирень без сна,

март у русских деревень,

навалился снег в плетень,

а на юге чернота,

звёзды сыплют в ворота

солнце целый день хохочет,

как сорока, словно кочет,

ах какая табакерка,

рядом горы, словно Верка.

Ашхабад уже в ночи

серп луны, как басмачи,

вело — дама, ловит раму,

люд ушёл в родную драму,

поезд, гонг, вагон разгром,

разливаю в рюмки ром

в паре с дедушкой, вдвоём,

безымянный разговор,

власти странный оговор,

будто каждый в званьи — вор.

На пути моём тюки

на пути моём мешки,

перед станцией в окно…,

руки ловят лишь одно,

вот такая дребедень,

ночь ли то, а может день,

то снабжается народ,

кормит время целый род,

но какие там базары,

за деньгу сплошные чары.

Я в рубашке правлю связь,

витязь славный, но не князь,

выдирая конденсат,

строя фильтрик для услад,

но трещит туркменский сад,

вишен белых аромат,

татанические музы

в белом, словно карапузы,

в серединке розы блузы,

солнце им сплетает лузы.

Загляденье, Voi la,

ох какая голизна,

ты цветок губами тронь,

словно в церкви спеть канон.

Обновленье сладких черт,

что не влезут в наш конверт,

слёзы, рифмы в мякиш снов,

язычок к борьбе готов,

но слова текут как сок,

прямо с губок и в песок.

Потри сердечко

Ты вчера приснилась мне,

удивительно и смело,

белой девушкой в окне,

шейки трепетное тело.

Вот глядишь, но как то мимо,

я прильнул уже к стеклу,

а халатик очень зримо

распахнул в тебе весну.

Холмы Грузии — двойня,

смотрят весело и смело,

а пупок в рассвете дня,

как цветок шмелю дал дело.

Отогнать хочу злодея,

но верчусь я на боку,

солнца луч в глаза балдея

мне кричит боку- боку.

Просыпаюсь и с балкона…,

но в низу базар –угар,

я ищу шмелёва клона

потеряв словесный дар.

Там и фрукты и малина,

с палкой мнутся старички,

и говядина, свинина,

рыбы полные сачки.

Погулять по красной речке,

помидоров куражьё,

может встречу в человечке

приворотное мумьё.

Или глаз знакомый вечер

незабытых сонных вех,

словно в Новгород на вече,

соберу любимых всех.

Но то было так далече,

а порой с плеч голова,

лучше с Грозным чарку, лече

и заесть души слова.

Или дыба в бровь и в гриву,

всё расскажешь, даже сказ,

о семи козлят игривых,

что везёт пузатый Ваз.

Разговор вести в Путивле

на славянском языке,

исторические гривны

на запятнанном виске.

Вот такие чудеса,

каплет красная роса

подожди, потри сердечко,

о водицу с русской речью.

А водевиль нам на гарнир

Там и оттенок нам друзья

кричит нельзя, нельзя,

на сцене будто шорох,

а мы уже князья,

подайте пистолет и порох,

суфлёр сбивается с пути,

а нам ещё матрас нести,

слова заткнув за пояс.

Но деревенский вертоград

малинку любит и салат

и Ольге поклонился в пояс,

в любви не может быть растроя с.

А водевиль нам на гарнир,

зову ко мне на слово,

но матушка, глядя на гриль,

башкой трясёт сурово,

глагол — иди, сидит в груди,

хотя бы на полслова,

но барышня в письме гудит,

что не важна основа,

— О шейка, лебедь ты морей,

шепчу со сцены, -хот согрей,

а публика: «скорей, скорей,

где автор…, в шею взгрей.»

Теперь смешно, когда вино

с актёрами вкушаем,

моя рука, как в том кино,

на теле гибком шает,

веду её по швам твоим,

тихонько восклицаю,

в сердцах мы видимо двоим,

но души наши с краю.

Марта кочет на кольце

На крыльце сидит девчонка

марта кочет на кольце,

а глаза как у волчонка,

будешь помнить о мальце.

Косы в кольца, вздох, отдышка,

на туман не спишешь то,

что притихла словно мышка,

на плече висит пальто.

Что покрыл молочный профиль

напустил зелёный пот,

что по жизни значит профи,

сколько в нём весёлых нот.

День последний, чей осколок

отвалился от души,

резко режет, больно колет,

до весны сто дней в глуши.

Улыбнись, но не поможет,

а ухмылка, разве жизнь,

дай мне руку если сможешь,

в ней сосульки куражи.

Внучка, внучка, подкаблучье,

одевай ка каблучки,

отправляйся лучше в Устье,

там другие женишки.

Я, как шар на тонкой нитке,

подвязала жизнь к косьбе,

проносилась кровля в свитке,

строчки блеют: «Бе, да — Бе.»

Годы требуют свободы,

у тебя свои пути,

жизнь моя…, остались оды,

с ними в синь небес войти.

***

Я знаю дома что сносили в России

порой и взрывчаткой, и танком крутили,

а этот упал, подкосили до сини,

в глубокую полночь, где души кутили.

Сидел у окна ждал, вот ковшиком галлов,

сударыня звёзд, вечно хочет ошпарить,

подлить кипятка, но тут грохнуло валом

раскатистым звоном и пылью, как паром.

Иглу продеваю в тугую листву

что смотрит невинно, то тополь в версту,

в болотину ушка, звезда на суку

и внемлет деревня: ку-ку да ку-ку.

То падал не дом, то уклад рабский наш,

а тут трудодни и беспаспортный стаж,

и детство на травах, корнях и грибах

всё враз провалилось, остался лишь — бах!

Хозяин последний давно в небе синем

беззлобный проситель цветов и растений

он был поселён, как детдомовской иней,

в холодный январский годок из мистерий.

Какая то тайна глазами манила,

плетенье корзин и на ферме огниво,

в деревне чужак и по жизни чудило,

сидит на крыльце, пьёт настойку как пиво.

Ох как всё давно…, время чертит могилы,

и он ручейком, со святыми почили,

изба покосилась, в ней нет места силы,

все двери раскрыты в чужом водевиле.

Я долго ходил не решаясь войти,

в остатки Руси посмотреть изнутри,

везде перекос, печь на бок уползла,

разбитое время, лишь гирька спасла.

Единственный стул, видно тёртый калач:

«меня подбери, или я гряну в плач,»

унёс, починил и теперь жёнки трон,

Синько вспоминаем, что в стул был влюблён.

Снег с желтком

В России снег бывает и с желтком,

кислотный стэк, горючее с парком,

то солнце и луна его попкорн,

то трактора, что тянут лес гуськом.

Сначала у дорог срубают бровь,

потом сто просек зверю прямо в лоб,

пеньки по метру, их не обойти,

обрубки, ветви, стражи на пути.

Философы вещают –смерти нет,

но жизнь корячится с усмешкой,

ведь каждый знает свой конца куплет,

который надо спеть, будь даже пешкой.

Деревня Пирогово прямо в слово,

на лево и на право нет такого,

язык у всех по матушке привык,

великий и могучий борщевик.

Есть правда дальше маленькое снова

потешное названье — Хлестаково,

тут побасёнки, мудрые нули,

иди пока глаголом не прожгли,

две маленьких дыры в ответ для свиста

уже забыл зачем тут слово — твиста,

едва ли знают чуваки Чекеру Чабби,

что пел и наступал на твиста грабли.

Вот у избы зажгли меня мужи…,

за белыми…, грибы не муляжи,

мы за Вахру; шево, там речка и бобры

и глухомань, не ездят там одры.

Вот тут я вспомнил танец Янков твист,

утёрся полотенцем, прыг — повис,

а просека и ветер раздолбай,

устроили засаду, как Мамай.

Берёзовый башмак заплечный мой

заполнен до ушей, тяжёл и шаг,

и не жалей, и уведи домой,

не припадай у ног блатной лешак.

Вот тропка, три сосны, теперь пройду

сквозь сны, как шмель летящий на цветы,

и Пироговского найду балду,

ему скажу шагай ко на кресты.

***

Пытаюсь первый написать рассказ,

задел из жизни, из знакомых фраз,

и человек отнюдь не идеал,

он просто жил и чуточку нахал.

Сейчас смотрю с крыльца на огород,

тут лук, репейник, огуречный флот,

доска, на солнечном луче — паук,

он повелитель зазевашек мух,

Раскинул сети, как и я слова,

что на диете, пот и голова,

теперь ни ручка, ни мой карандаш,

в смартфон, в клавиатуре абордаж.

Слова вбивал, отбойный молоток,

а фразы всё в тележку на восток,

то в Кострому, то в Ярославль на ять,

то просто чтоб деньжонок призанять.

Был токарем и грузчиком в порту,

военкомат был поднят по утру,

но он домой в лесную пустоту

и на делянку, связь там лишь ку –ку.

Наверно Пушкин с школьного дупла

кричал по весям: «Белок шелуха,»

да и орешки чистый изумруд…,

но вот от водки многие умрут.

Герой наш по частям испил всю жизнь

ногою повенчал плотвы цинизм,

он в сети загонял и щук и нимф,

одна из них со школы носит нимб.

То видно сон, в больнице мы одни,

опять укол, хоть словом, но бодни,

лишь поворотом головы, увы,

а на лице его глаза совы,

как скол со льда и кубик головы,

звонок, у телефона нет канвы,

глаза как ром: «там женщина моя!»

апрель на слом, весна судьбу кроя.

Но где же ром, под койкою змея,

она ползёт, а вот и попадья,

полился мозг, я плачу у луня

кадило, крест, молитва от меня.

Провал и тишина то «Отче наш…»

не зря, а у соседа ералаш,

сестра кричит: «кто накурил?», а он

как рот свинцом залил, умчась с Курил.

Мы словно рыбы под водой хоть вой,

да тут водораздел, он нас раздел,

ночник наводит чешую на бок,

спину, луны загадка перископ,

в окно из ночи глазом мнётся коп

и превращает желчь мою в окоп,

сосед не спит, он вновь не пил, не ел,

соломинка за жизнь, его удел.

Это не по мне

О Трое и войне,

но это не по мне,

истории сукно

оно распалось всё.

Осталась Илиада

Гомера да и вера,

что грех в кругах у ада,

слизнули как помада.

У дома на углу,

такси гудит –угу,

беру ли с кофе чашку,

забывчиво в перчатку,

иль просто зубочистку,

весёлую артистку,

чтоб боль найти такую,

заветную, родную.

Живу лишь памятью,

да фонограммами,

где тенора скучают

все в гаммах филигранных,

а из утех одна важна

песнь Круга — жигана,

народ…, всегда его вина,

что ж выпьем за него — жена.

А за окном снега, зима,

под дубом сказка, терема,

у проруби молчит народ,

тут всё ведром… и рубят лёд.

В воде кристаллы и шуга,

в них месяц, да вон та звезда,

а чайник старый паровик,

ждёт звёздочку украсить лик.

Мы за столом, в нас Рождество,

и зрим на чудо — Божество,

что на иконке, как в икоте,

то свечка плавает в болоте,

да и пропал лазури свет

ведь ей наверно сотня лет,

лет семьдесят в хлеву жила,

теперь у нас вдруг расцвела.

И вот теперь мы как медузы,

по дну дискеты ищем лузы,

двоичный код тут всё замкнёт,

увидим хор и звук тенёт.

Здесь песнопенья, как варенье,

на нотный стан и бутер — зренье,

все дамы зелень в фиолете,

мужчины в чёрно — белом свете.

То всё во мне, во мне поэте,

и этот опыт в чёрном свете,

когда душа, что два крыла,

полёт высок, а в жизнь юла.

А на экране моих лет

поднялся дедушка балет,

смотрю ужимки и прыжки

и ножек стройных языки.

Смотрел и вспомнил водоём,

когда купались мы вдвоём,

одна подстилка двое нас,

соблазн почти с тобой на час.

Мужская спесь почти в натяг,

но вон в кустах присел варяг,

ох если б взбесилась рука…,

но под присмотром мы братка.

А за окном снега пыхтели,

закрыв треух печальной ели,

вздохнул и провалился в сон,

теперь до утра я влюблён.

***

Наверно по привычке

уехав в пустоту,

красу беру в кавычки,

она ещё в поту.

От белого крылечка

до речки, на мысок,

иду как бы от печки

прямьком, да на восток.

Там солнце улыбнулось

в парящей полынье,

в бадью скользнуло с пульсом,

звенит на стороне.

В кустах блестит корыто

попутчик у весны,

пропоица ярыга,

ну что ж, вези версты.

По таянью, по лисьи,

почти на животе,

нога в мочёных листьях,

хрип бронхов, хруп в альте.

Водица не девица,

к губам не припадёт,

она, как и плотвица,

за ручку не пойдёт.

Тем временем мой чайник,

плитой назначен срок,

свистит крутой начальник,

не терпелив на слог.

Судьба глухой деревни…,

тут Ферми не живал,

здесь раскатали ферму,

разруха и развал.

Но вот у горизонта

над ельником вдали,

на мачте и без понта,

фонарики зажгли.

Теперь Москвы горбушка

у паренька в руках,

отец его, избушку

пристроил в облаках.

Работа и природа,

скотина на дворе

и продолженье рода,

как слово в букваре.

Друзья, потом коллеги,

деревня ожила,

но загрустили леди

престижность тут мала.

Тогда они решили

создать Иерусалим,

подумали, испили

пусть будет просто Рим.

И в нашем пусторечье

построили фонтан

теперь там наша речка

и барабан там-тан.

Понятно, это шутка,

но развлеченью честь,

по утру всем побудка,

гимнастика на спесь.

Теперь домашний

Теперь домашний, вы не спорте,

сижу у клавиш, мавзолей,

лишь поперхнулася аорта,

ей надо сходу в Колизей.

Гуляю в вечер, хилый дворик,

подснежник, зимник до утра,

когда придёт усатый дворник

с лопатой: тра — та, та, та.

Скамейка смотрит с поволокой

уже бочком: “ смотри потрись,»

я оглядел её не оком,

рукою тронул холод риз.

Две дамы, шубки что окурки,

весь тротуар им по пути,

здесь разговора слышу шкурки,

как только ухо не крути.

У первой в Швеции дочурка,

другая возит кирпичи,

но с Интернетом тёща чурка,

а сын залечен…, вот врачи.

Прощалась у подъезда милость,

я вновь пожарный на обгон,

снежинка в глаз уткнулась мило,

и у машин поспешный гонг.

Сегодня план на завтра строить,

звонок забился на груди:

«ты подари мне томик Трои,»

в словах простуженных гудит.

Любитель старины подвинься,

а мне подписку — «Графоман,»

я подцеплю её невинно

и все стихи в её карман.

Я слышу зазвенели стёкла,

а может старенький хрусталь,

приди скорей Толстая Фёкла,

а я бы партийку, где Ян.

Луна, мороз уже крепчает,

ход у ферзя, она иль он,

вот так амёба жизни тает,

в окне суфлёр и вам поклон.

Но я теперь для мира

Проснулся, спал или не спал,

в картинках сонных бился,

в подушках старое читал,

а после в душ и брился.

Стихи, как полотенца стон,

с концов одна водица,

утёрся, стёр их мыльный тон,

на дате их живица.

Они из дали небылиц,

от Мандельштама в лицах,

на датах собирают блиц

в серебряных голицах.

Они как будто бреднем дня

из времени победы,

выносят тех, что на ремнях,

без ног, нажили беды.

И эта чёрная дыра

в сырых покоях бредит,

солдат, бой вечно на гора,

поёт и в сердце трепет.

Стихи пузырь поднял с глубин,

исправили привычки,

а губы знавшие рубин,

остались за кавычкой.

И каждый получил звезду

на небосводе вечном,

душа, познавшая узду

внесла огонь в подсвечник.

А я уже совсем бухой,

с твоей строкой трескучей,

у трости вдруг нашёл покой,

ногой столкнувшись с кучей.

За шиворот и я опять…,

твоя рука не лира,

мои шаги куда -то вспять,

но я теперь для мира.

***

Новый Год на серебре,

веточки гордятся,

луч проснулся на ребре

и не мог подняться.

У берёзок пуховик,

кружевные бусы,

в них застыл весёлый крик

праздничных турусов.

Нынче утки на дворе,

селезень под шубой,

всё случилось в январе

грел сонатой Шуберт.

Он шагал по облакам

развевая кудри,

клавиш белая рука

охраняла судьбы.

Непомерны у лица

руки золотые,

мы два глаза мудреца,

смотрим в запятые.

Раздвоение, возня

на заветной лире,

то гуляет пятерня,

то кулак в эфире.

В нашем царстве студень, стынь,

праздники Христовы,

мы готовы на латынь

записать фартовых.

Тапки, топкие штаны,

и уколы местно,

пере пост одной войны

и послать всех в чресла.

Изменилось всё прости,

старая дорога,

и не надо нам грести

стоя у порога.

Снеговик

Снеговик намылил нос

закричал: «а я барбос,

Новый Год я перенёс,

во дворе теперь я бос.»

Показал язык, я рус,

словом крепким жуть горжусь,

мальчуган прибавил ус,

Маша старенький картуз,

Тут ребята на бегу,

где же уши, суд вершу,

говорит: «Я бос, я бос,

без ушей ты просто ёрш,

вот наушники одень,

самому то вроде лень,

пузо гладишь целый день,

руки в бок, совсем плетень.»

Приглашу ка я змею,

в шубку тело закую,

у неё язык в клею,

нос отдаст чай воробью.

В дырку старенький копир,

чёрный с белым, как пломбир,

шоколадный будет пир,

но пробрался рэкетир.

Старый мокрый Ваня морж,

бляха медная, чай вождь,

безработный из вельмож,

из ведра пролил он дождь,

в каждой дырочке глагол

добежал до нижних пор

замерзая, он ведь гол,

леденея у опор.

Опустился ручек –крюк,

ребятишки: «спляшем…, в круг,»

тётя Маша: «заводной,

ну пойдём гулять со мной.»

Ребятня: «Ура, Ура,»

закачалась голова,

тузик хвостиком махнул…,

снеговик теперь как стул.

Не давай другим посул

даже если толст и хмур.

Последний взгляд

Последний взгляд, причал пустеет,

я засмотрелся в даль твою

у мачты встала лицедеем,

я вспомнил…, заповедь творю.

Весь календарь мой растерзала

не сшить его, твоя рука

из белого шального зала

кромсала лапой паука.

Бинокль печально ищет точку

в моей судьбе, на корабле,

а ветер теребит сорочку,

чтоб шалости найти в Рабле.

Аллея сада отвечает,

сорвав не нужную парчу,

как голоса крылатых чаек,

кричит ехидно, я ворчу.

У дома странное волненье

все ищут даму, всем должна,

кричу: «Вернётся, непременно,»

и в чёрный ход, что сатана.

Я здесь мечтал и даже верил

в преобладанье моих прав,

но на прощанье — «пшол…, ты мерин,»

так грубо из стальных оправ.

Перебираю фото — метки,

прожитый ребус на груди,

всё, что осталось мне от Светки,

а сплав не стоит и руды.

Не буду я глотать таблетки,

глубокий вдох и выдох враз,

тот сон сирени сдует с ветки

и унесёт от добрых глаз.

Твои картинки, вечеринки,

у галерей народ свистит,

наелись зайчиками свинки,

в полотнах зверский аппетит.

Да, да, словами даже просто,

но губы и рассветный час…,

во мне сидят твои отростки

и бьются в скважине, в ключах.

***

Простите старые уста,

что жизнь свою стачали,

не полагаясь на перста,

сварганив всю из талий

Тут вам не Греция, не Рим,

но девушки какие,

не нужен им белила, грим…,

а кудри золотые.

Всегда зубастые на — «О»

глаза на дне, в ресницах,

на голове средь кос руно

и в пальцах шепчут спицы.

А говорок, лишь на порог,

в закатную с частушкой,

к мошне приставит парню рог,

не отогнуть и пушкой.

И губы сердятся одни,

желают за морошкой,

им паренёк отдаст все дни

и будет черпать ложкой.

При Сухоне есть уголок,

река там до макушки,

всё дно, как будто брёвен флот,

зелёная подушка.

Она стихами ворожит

затопленное диво

картавит строчкою навзрыд

и рифмою игриво.

О — душка, ты вскользнула в жизнь,

и тянешь корнем слово,

оно течёт сквозь терне изб,

в моём гремит подковой.

Иль у раскрытого окна

в субботу в магазине,

где рыбку дарует Шексна,

и пиво в банке мини.

Ты воблой бьёшь по косяку

коленки оробели,

Ахилл заглядывал — ку –ку,

померяем на мели.

Язык заглатывал ярлык,

я Розанов из медий,

а может просто нигилист,

когда прижмусь я к леди.

Кругом всё то, что мне нельзя

Простите мне мои друзья

кругом всё то, что мне нельзя,

вот шляпка от главы груздя,

скользит по клеткам в срам ферзя.

а вон селёдка словно плётка,

ты перстень проглотила зря,

он светит в слизистой оплётке

и прожигает пузо дня.

что так блестит в кудрях игриво,

но дева ходит как квашня,

иль бочка разливного пива,

и всё кричит: «не тронь меня.»

Ну вот и здесь всё просто пусто,

один песок в нём воробей,

он преподнёс своё искусство,

из пёрышек прогнал зверей.

Делить порою без остатка

на нуль нельзя, а если крат,

спина у девы как закладка,

а рёбрышки мой циферблат,

его, пожалуй, можно трогать

считать зажимы и крючки,

и провести тактично локоть,

смотря сквозь толстые очки.

Настроить пот сквозь лифчик ели,

зеркало капель, вот лучи,

что так сконфужено горели,

в мажоре странствия свечи.

Наш день сквозь бусы и без лиры

и вот сегодня 22

из декабря, где все ориентиры

от солнечного божества,

что заглянуло в сон квартиры,

на стол, в случайные счета,

и цифры в клок, дела, вампиры,

где капля крови, плоть, чета….

***

Иные сны бывают смотрят в дали,

где белый мох ведёт к сосне,

и крутит солнца луч весны педали,

а пальцы босы в колчане.

У книжек ризы из зелёных веток

на полках склеенных страниц,

а голова как шар, из бурь с приветом,

в ладонях у армейских Ницш.

Во сне к нему приходят генералы,

седые маршалы, и Брут,

и Юлий Цезарь внемлет из заглавий,

а «жребий брошен» в жизни круг.

Ах вот лесок и поясок от девы,

её раскосые глаза…,

в них зеркало души и королевы,

поддержки вечная лоза.

Пускай у песни строфы твои грубы,

но всё решат смешные губы.

Устал солдат, но он смелей аббата,

эпоха Тан, стихи о розе,

они нырнули прямо из санбата

и вот уже письмо, но в прозе.

Насмешник он поведал запятой

ехидно в стороне, обидно,

цветастой сливе в вазе золотой,

в России это право видно.

Свеча, скрещенье ног у Пастернака,

и Пушкин, ревностная драка,

судьба поэта, как тоска варнака,

стихом ударить в кровь, и в Раку.

Минуты, годы за спиною бродят,

герой не спит, судьба заводит,

пацан, он видел в поле богородиц,

теперь ослеп…, по комнатам как ходик.

Ушла краса, но в нём своя лоза,

поддержка сапога, что крах отводит.

Последняя сказка в январь и февраль

И всё ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить.

Н. Гумилёв

Последняя сказка в январь и февраль

отходит от деда мороза,

от Устюга где тот маршрут, календарь

и белая снежная роза.

Мороз заскрипел на сосновом лесу,

а звуки так мерзки и зыбки,

в последнюю дверь я вскочил на лету,

скользнув убегающей рыбкой.

А в камбузе табор бушующий в пляс…,

цыганка: «сынок погадаю,»

засохший сухарь, атакующий сглаз,

темнее ухабов Валдая.

Снежинка, пробейте скорее билет,

мой выход на Вологде первой,

но время не внемлет износу штиблет,

закручено утренней стервой.

А Рома замолит свой свадебный грог,

подарков нанизаны бусы,

растрёпа давно всё что мог превозмог

и Анненский мост, и индусов.

Напрасно просить, остановок тут нет,

но в таборе Пушкина грёзы,

Земфира, а сколько ей минуло лет,

и помнит ли барина слёзы.

К сутулой гадалке в глаза посмотрел

в их омуте вирши и пламя,

что в сердце вонзят сто отравленных стрел,

но их растворю в фимиаме.

Она отгадала вопрос от меня:

«я пра — пра той гордой Земфиры,

она променяла любовь на коня

не веря поэту и лире.»

За тёмными окнами скачет Бейрут

его минареты, мечети,

там вечно шипит, разгорается трут,

печальная поступь вендетты.

Усталое сердце не может кричать

мне вспомнилась девушка лета,

и Чёрное море, и старый причал,

как много зовущего света.

То было вчера, я скатился в январь,

ландо залетело на мины,

ужели закончился мой календарь,

кругом только трефы и вини.

А вон у калины отца мезонин

и черви кровавы голимы,

упали на белую кромку равнин

на крылья больных херувимов.

Здесь с матушкой был в 41 году,

война разрулила все планы,

сегодня вот здесь, но не как не дойду,

наденьте скорее пуанты.

На сцену времён млечный путь призову,

шагаю по звёздам пугливо,

до той старушонки, сестрой наяву,

что дремлет годами под сливой.

«Простите, простите…,» но глаз не найду,

провалы и лобные доли,

война просто вялит людей на беду

и плачет дождями юдоли.

Немая судьба на певучей земле,

звучащая — «Нiч яка мiсячна,»

пропала она на суке бобыле,

и мати «ласкава усмішка.»

Я тихо шагаю к Полярной звезде,

в гусиных купаюся волнах,

смотрю гравитация тут на нуле

ну что ж, приземляюсь на волок.

Вот малая родина, мой чародей,

изба холодает, продрогла,

дрова на шесток, ох как много друзей,

тепло их известная догма.

И белая роза в окно постучит,

хоть щёки алы от мороза,

она для души заколдованный щит,

а в жизни такая заноза.

А лыжи как лыжи, охотничий скит,

ружьишко на заднем причале,

а крюк для неё, просто жертва, гамбит,

но что то случилось с очами.

Тут видно февраль, на пушистом снегу,

торопит весеннюю сагу

и солнечный луч упираясь в серьгу,

наполнит стихами отвагу.

***

Зима бела и танец белый

вершит любовные дела

она звенит, свой выбор беглый

запрятав в иней, в зеркала.

На танец ели, ветры звери

кружат, запутали следы,

и в поздний вечер из -за двери

скребутся лучики звезды.

Снега на нудили сугробы,

моя заря в окно с утра,

снежинки, маленькие снобы,

глазёнки полны серебра.

А вот серёжки дремлют в ложке,

янтарь сияет зло с утра,

ему б в тепло, к той босоножке,

чьё ухо треплет мишура.

Вчера спросило детство робко

мол сколько вешу, крепко ль сплю

и сколько годиков дорожкой

по лесу здешнему пылю.

Ответил просто, что гадаю

в годах синичкино житьё,

поэт всегда моложе, с краю,

а в сердце вечное жнивьё.

***

Во мне давно стихи белели

на фоне чёрного пророка

но строки словно обнаглели

кричат, в поэзии нет прока.

А за окном темнее ока

хрусталик спящего порока

в нём красный стон и вымпел рока,

что расплескала всем сорока.

Подняться бы на сферы веры

там азбуки святой разделы,

судьба и пропись под размеры,

у жизни тоже есть пределы.

От нулика, что в добром чреве,

до тех вершин в седой галере,

не доказать нам королеве,

что «Лотос» утро Баядере.

Любовь у каждого мужчины

с рожденья чарочка небес

живёт и празднует в морщинах,

загадочна как юный бес.

Прикройте наготу России

любовью, да на перевес,

кулак увесистый Миссии

достанет до чужих небес.

Не найти к прекрасным броду

Я не знаю как постылый

добирается ко мне

может он с лесного тыла,

может с речки, но ведь не.

Он давно за мною бродит

и в карман грошовый вход,

и в зелёный огородик

к огурцам минутный ходик.

Отцепись, отстань меняло,

от башки, где корешки,

ты меня в себя примяло

вот смотри, а тут грешки.

Вот реки течёт корыто,

кто то воду замутил,

вот пол литра ходит в жито

где парнишка из кутил.

В вечерок три солнца к ряду

за леском, вода в огне,

и в ручонках ходит рядом

полыхает на звезде.

Всё теперь в тройном размере

три собаки, тройка кур,

петуха пришлось отксерить,

что б спокойней жил наш МУР.

А в трюмо смотрю на триптих,

женские фигуры три

может это манускрипты,

нет, глаза свои протри.

Тонко белые сорочки,

бант у каждой на груди,

и в глазах мелькают строчки,

а ещё и бигуди.

Трое, трое смотрят стоя,

где же красный сарафан,

отступила глава строя,

дева правая профан.

Ох она наверно злится

в холодок, в листву ушла,

мне она нужна для блица,

ведь щека как пастила.

Вот и пой девчатам оду

красный скажет сарафан,

не найти к прекрасным броду,

если ты не Фан Тюльпан.

***

Наш городок как будто рыжик

меж улиц узких и берёз

он обещал меж листьев выжить,

под коркой наледи желёз.

Рубцов в пальтишке…, пристань стонет,

недоглядела, что ж прости,

кудрявый Пушкин слог возгонит

и с почты шлёт в века стихи.

Там скрип пера и куча чаек,

скамейка преданных друзей,

но строчка снов нас разлучает,

Психея, на неё глазей

Авто за плечи, деверь мимо,

сажусь в распахнутую дверь,

а там под локоть смотрит прима,

глаза из бывших деревень.

Скривила рот, в улыбке шляпка,

рукою тёплое крыло

надвинет кружева перчатка

целуйте пан, вам повезло.

И серебро на кольца брызнув

в любовно трепетную вязь,

душисто тёплый девы вызов

ворвался в бросовую связь.

Она всем телом трепетала

наморщив лоб, скандала след…,

когда сбегала от вокзала

в её запутавшийся бред.

Училась музыке скрывая,

что на обед пустой буфет,

но всё же вывела кривая,

на тропку в ложный полусвет.

Три фразы скользкие скатились,

а там состав, её вагон,

родители давно простили…,

навек расстались, грянул гонг.

Я много ездил, много видел

все города как на подбор,

торговый ряд, поэт провидец,

и вождь, и в кепке приговор.

И всюду осень листья гонит,

снежок в ангину загонял

и все на северном жаргоне,

афиши лишь её луням.

Забыл её и этот город,

вдруг солнца стук в моё окно,

я проглотил сухую горечь,

она, как бабочка в пальто.

Вот так, судьба судьбу пиная

пути наводит на причал

и жизнь завертится иная,

пусть даже про себя ворчал.

***

О нагота, всегда со мной,

рубашку сбрось,

дотронуться левою рукой,

ох как оброс.

Мне шкуру сбросить не успеть,

прости погост,

я буду в поле долго петь

во славу ос,

а ты по тропочке пройдёшь,

сорочка в ночь,

не вскрикнет нынче молодёжь,

куда идёшь.

Ты вечно будешь молода,

пока, всегда,

у поводка одна рука

нажми, айда.

Мы будем пить свой образ гор,

он нам в укор,

а выпрыгнул как светофор,

почти в упор.

И старость в молодости слышь,

земля гудит

протрёт морщинки сера мышь,

ну погодишь.

Стихи писать дороже стать

с утра и встать

и к кофейку у печки в старь,

а мухи тать.

Ты смотришь в травяной мотив,

а он притих,

и мерит строчки у портних

Нагорный стих.

Ты что то вяжешь и молчишь…,

кропаю, тих,

как тот забытый старый чиж

молчит, отит.

Мы в зеркала вошли вчера,

дождь моросил,

на каждой ямочке чела

мой новый стих.

И вечно молод сердца крик,

курантов бой,

постой, Италию подвинь,

с их ерундой.

Мужей уставших и старьё

с балкона вон,

и вновь в сверх модное бельё,

ему поклон.

Зима, весна и лета клон,

то с юности,

у губ развешен страсти стон,

как с юнгами.

Теперь мы бубны на ветру,

слезу утру,

краснеет нос и щёки врут,

погост вихру,

но мы всё ловим старый туз….

и в народной стае.

На цветок присядет

бабочкой с усами,

всё бежит верхами,

поволока Фрейда.

Семь ступенек музы,

и музык семь ноток,

музы их покают,

но зато с рок — музыкой.

Куртизанок гончая

с танцами Кан — Кана,

в кружевах вулкана,

в завитках бутончика,

и никто не знает,

музыка ль рабочего,

что то заурчали

музыкально нытики.

Даже дыры чёрные

пальцем, в стать Малевича,

взяли у Платона

из душевной сферы.

Пишут не зависимо,

вкрадчиво и весело

ребятня как саранча,

конус — флигель у порога,

нас встречал порой ворча.

Теперь лица полустёрты,

кто с тобой пойдёт во тьме,

простыни как маскхалаты,

и бегом в соседний двор.

А сейчас снега обгрызли,

вкруг деревьев оговор,

всё кругом одни корысти,

пляски на шальном угле.

Хорошо бы знать покуда

на скалистости земли,

читаю с верху, буква — Да,

да, да, сегодня будут свечи

и загорелый штоф в года.

Да каждая минута кочет

вскричит и строчка навсегда

откроет дверь и скажет — очень,

налей да поднеси винца.

Да осень, непогода даже,

в полях синеет снег к утру,

они летят к моей Коломне,

срывая голос в позвонки,

и буквы треплет на бумаге,

сводя все да и нет, во след,

всем книжкам, что писали маги,

а в окнах чёрных слышу бред,

Двери в рай

В моей квартире комнат три,

но все они черновики,

а в кухне кожаная плешь

и цыпки и морщинок брешь,

они дрожат и два и пять,

как лист осиновый опять,

я в лапы влез, какая спесь,

как в картах, славна веток кресть,

стена — забытая рука,

к ней человек зашёл с утра,

с вином и эхо в рукава,

слезинка, новая вдова.

Стихов строка… и потекла,

до утреннего петуха,

у звонницы слепой звонарь

открыл ударом двери в рай.

Всё на краю

Печальный парк он прост и пуст

мы на виду, нас гонит хруст,

зеркальный путник отступлений,

язык листов сурьмой похмельный.

И губ разрыв почти всерьёз

исходит пар из наших слёз

берёзок белых кругозорье

в закатный луч, её подспорье.

Сапожки, парня костыли,

всё на краю, где жизнь — нули,

но вот рука, гнездо иль стая,

я к ней прижмусь душою та'я.

Вот, вот зима, за ней весна,

нам долго царствовать без сна,

мы наяву, в нас птицы воля,

с мечтой, о счастии глаголя.

Из седого забытья

Фотографии проснутся

из седого забытья,

в нём фарфоровые блюдца

и осколки бытия.

И забытые морщинки,

у прабабки, мать моя,

бант с макушечной вершинки,

ложка чайная… — моя.

Всё из памяти уходит

остаются лишь глаза,

временной настенный ходик

их пропишет образа.

Голоса теперь их с выше,

звездопад весенних зорь,

их теперь читать от крыши,

в помощь тявкнет светофор.

Судьбы наши с ими слились

философия одна

раньше часто слог вощили,

а беда всегда бедна.

В фото смотрятся красиво

борода, всем голова,

ну а прочее курсивом,

как в росинках мурава.

Были ль вы тогда счастливы,

где не тронь, везде война,

мужики упали сливой,

пуля дура, но вольна.

Выцветаете бездонно,

над глазами желтизна,

как вас дальше будут помнить…,

только свет и глубина.

***

Я пацаном в деревне

смотрел в колодца сруб

там бывшие деревья

подгнили, язык груб.

Мне было очень страшно

следить за головой,

что в маленьком окошке

скользило глубиной.

Цепь тихо нагнетаю

журавль, как постовой,

заглядывая тает,

как пред чужой вдовой.

Ведёрко наклонилось,

вычерпывает плеск,

ах если б вечно длилось

до звёзд, их можно счесть.

В него закралось эхо,

водой плеснув — у-а,

ау, вскричав для смеха,

девичье амплуа.

Журавлик смотрит косо,

гордец уже во сне,

жду девушку, чьи косы

колышутся в весне.

***

Темно на улице, нет соловья,

цветы, да с них вы не взыщите,

в них лепестки, как в жизни сыновья,

все разлетелись и в защите.

Души потёмки в эти времена,

она сама с себя и взыщет,

найдите только правды стремена,

они в родимом пепелище.

Я Блока разносол, где белый конь,

и дева, и театра смычка,

а мне бы с колокольчиком гармонь

и прядка с брошкою — кавычка.

В записке кабаков моя любовь,

я розу вычту по привычке,

она колючая не терпит слов,

взрывая щёки в солнца вычур.

Прости, но это всё мечты, где ты…,

простая сказка на подушке,

подружки все сорвут любви цветы,

тебе лишь серебро на ушке.

О трудный век и год моих тревог,

но фото — яблочна макушка…,

она москвичка, а я просто блог,

зевнул, не в голосе кукушка.

В избе с утра темно, свечу поднять…,

а за окном серо и слизко,

как времечко бессонное понять,

секундам от виска так близко.

Душа твоя скорбит

Ну что ж святой Егорий,

душа твоя скорбит,

не мало в свете горя,

а тут земля горит.

Мы были братья в школе,

мы были друганы,

но наши детки в поле

объелись белены.

Егорий, ты за веру,

а идолы страшны,

они прогонят Веру

сквозь камни и хлысты.

Детишек обещают

в рабы, да и продать,

а это не прощают,

мы будем бить и гнать.

Таксист мне зубоскалит,

я две войны прошёл,

но если жизнь заставит

кулак закроет ствол.

Детей своих не брошу,

я прожил сорок лет,

ведь трое — это роща,

а не цветной балет.

Умчались вдаль столетья,

а ноги в стремена,

и Русь, и лихолетья,

всё желчи семена.

И праведник подскажет

копьё на перевес,

оно для пилотажа,

в нём дремлет Пересвет.

Где наши, где чужие,

ну как тут различать,

по буквам, по могилам,

где завывает мать.

Сейчас порой не знают,

кто сын, кто брат, отец,

все просто убивают

ведь ты пособник, спец.

В беременных стреляют

взрывая животы,

снаряды негодяю…,

германские персты.

Воспитанный невежда,

поганая та дробь,

не открывает вежды,

а прячет сердце в гроб.

Как всё понять, как слиться,

как давит тишина,

все матери молиться,

пусть кончится война.

***

А единица, дуги в апострофе,

одна в одной,

одна в одной

я растворяю утром в чашке кофе,

и ложечка одна…,

в одной.

а вот и бред, тут ямочки на штофе,

одна в одной,

одна в одной

как в самой западной, глухой Европе,

одна с водой,

одна в одной.

Попарю яблочки я в чуде, буде

в парной одной,

в парной одной,

и напишу портрет в ушастом блюде,

един в одной,

да и постой.

Похохочу и по плечу, нас двое,

а я уже лечу,

простой,

сердца в одно, там бьётся ретивое,

я постовой,

с тобой одной.

А в храме крестный ход, пойдём за рамой,

там холст

и девушка с косой

за тоненькой церковной амальгамой,

где лик святой,

одна в одной.

Расстёгнутый халатик старой мамы,

мы за любовь

и по одной,

нас двое с рюмкой в спальном белом храме

и вместе

со своей бедой.

Автобусы, машины лицемеров

гудят аминь,

нас перестрой,

и Батюшка все скорости отмерив

блаженно

помахал рукой,

стеклу мы больше в жизни не поверим,

хотя одна

рука в другой.

Мы залетим за тысячи Америк

кругами

в солнышка прибой,

цветочкам полевым любовь поверим,

но за неё

вести нам бой.

Всегда один, всегда с одной.

***

А за окном краснеет парк,

его судьба предрешена,

ворона крикнет грозно — кар к

и лист опал, чья тут вина.

Есть старт у осени, бежит,

ветшает, запыхавшись мчит,

ох если б в банке взять кредит…,

пусть золото во мне поспит.

Весною зелень всю отдам

для банка и для милых дам,

ну а сейчас скорее в храм

у ног твоих Господь, я там.

Часы, часы, как плохо вам

на ручке женщины…, прощай,

вагон без рельс, по чудесам,

осенний запах в крепкий чай.

Покрутим тихо циферблат

тут Вашингтон, Бомбей, Багдад,

а я в рассол смотрю, как брат,

он там найдёт пол сотни дат.

Твоя рука, да вон она

и машет, машет — навсегда…,

порой из тёплого окна,

а может в Гоби из седла.

Погода мечется у врат

дороги в белый хищный ад,

где все кристаллы в сто карат,

и лун там сто, и сто лампад.

И адреса нам не найти,

ведь девушка давно в пути,

она идёт по городам

по датам, по чужим часам.

Здесь даже осень не нуда,

цветы везде, цветы всегда,

но ты мне всё-таки нужна

пускай рука твоя бледна.

***

Мольберт пока пустой, простой,

река, песок замкнула,

но если девушка с косой,

то кисти спляшут рок-н- рол.

Торопятся заслать глаза

и шейку, с поволокой

на полотно, где и лоза,

под звуки: окай, окай.

Ты горделивая слеза,

в ресничках зелень ока

а может это бирюза,

запрыгала до срока.

В тебе какой то тайный смысл

щека, как эхо крика,

она восхода алый вист

в ней ягодка брусника.

И изогнувши стан и кисть

на камушке под дубом,

сверкнула змейкой в водный лист

с улыбкой белозубой.

Мольберт загадочно притих

и кисть не вяжет лыка,

русалка в водах, вот мотив…,

на отмель, торопыга.

Из брызг, что ветер не разгрыз,

по телу крутит биту,

воды серебряный каприз

по радуге орбиты.

Тебе я верить не хочу

ты образ, ты привычка,

но кто зажёг в тебе свечу,

глаза и те в кавычках.

Я напишу с тебя портрет

и в образа примерю,

пускай он в храме сотни лет…,

я пыл свой поумерю.

***

О посоны* вам бы в гоны

по опушечным полям

по берёзовым загонам

отыскать бы фимиам.

То фиалки — неба сгоны

запах кружит синевой

на рубашку, как погоны,

и с седою головой.

Остальные в склянки, банки,

в водяную карусель,

вон цветочек до тальянки…,

между клавиш, листик в щель.

Чистота небесной сини,

пот со стёклышка протру,

и у внучки в том же чине,

как русалки поутру.

Вон и мальчик пальчик точит

тычет перстеньком в цветок

разгорелись юны очи,

видно в сердце брызнул ток.

*пацаны

Прощанья стопка

Песня рам, какое чудо,

ветры хлещут дождь в окно,

то ещё всего пол худа,

мытарь веткой в кровь стекло.

Рама первая всплакнула,

заплачу я дань теньгой,

зубы битого — акулой,

пасть раскрыли над тайгой.

Огонёк за тёплой грядкой,

надо двигать к Кузьмичу,

у него и серп, трёхрядка,

стеклорез…, всё по плечу.

Я актёр упавшей ветки

белым выткана щека

мне бы биться у рулетки,

рубль в карман борщевика.

Но природа словно роды

принимает у земли,

вон огурчик правит своды,

кабачки на бок легли.

У калитки кислы нитки,

нет буяна петуха,

собирают сыну свитки,

вон повестка, вон уха.

А уха из петуха,

неизвестность хуже горя,

старшина 2 статьи,

океан и кружка моря,

на ручищах, что в горсти:

«Батя, надо попрощаться,

мать сказала б, Бог с тобой,

заглянуть бы надо в святцы,

сын появится весной.»

Я ушёл, прощанья стопка…,

вот прошёл и наш покой

дети вроде в сердце кнопка,

давит женскою щекой.

***

Мы в ночь вдвоём за город тёмный

в поля, где талая листва,

нас месяц провожает томный,

любовно плача — о сестра.

Рукою губ твоих касаясь,

молчи, тут не важны слова,

вон на деревьях тёмных стая,

в берёзах словно острова.

Вдали деревня, губы справа,

крыш золочёный зуборяд,

внутри Куинджива оправа,

загадочный души обряд.

Ночь словно фишки собирает,

моргает фар переполох,

ты в этом мире словно таешь,

смущая разницей полов.

Твои черты скользят в насмешке

и детская боязнь пути,

мы двое в этом мире пешек,

а локон пальцем закрести.

Не торопи ночных желаний

они в тебе не улеглись,

пускай откликнутся в гаданьи

у тёплой печки в звон монист.

И если ты понять захочешь

все эти звёздные миры,

взгляни в объятья жадной ночи

там и мои торчат вихры.

***

Папа прости, накатили врали…,

жмых их, какие — то волны,

в картах трещат в перешейках валы,

вот где булатные кормы.

Карты прочтут отпечаток ноги,

это блуждателей шоры,

если шаги его части серьги…,

здесь же блеснут его шпоры.

Глобус домашний стоит без ноги,

словно задумчивый филин,

ночью считает шаги до луны

в шуме межзвёздных извилин.

Как эту карту на шар нанести,

мнётся кудлатая ямой,

надо собрать все пробирки в горсти

слить и закрыть их панамой.

Шутка конечно, куда ей расти,

в классе начальная школа,

надо найти здесь свою либерти*,

не доверяй кока — коле.

Север и юг если их разнести,

это уже Казанова,

варит свой плов, кутежи для горсти,

два казана, как основа.

* свобода

Секрет это то…

Секрет это то, что вливается в уши,

у Евы и греков для нужд человека,

а в них заплутались стихи и баклуши,

и Муза влюблённая в волны Артека.

«Секрет», называют упрямую шхуну

она как кларнет звуком будит пучину,

а парус заревый приносит фортуну

и девушке лиру от сердца мужчины.

Секреты на теле, секреты на льдине,

секретны и строфы для дамы в картине,

и айсберга горы скрывают в пучине

такие махины, что полюс подвинут.

Уже надвигаются стопка, пшеница,

весна на эстраде, пора бы жениться,

ни «Аве Мария», ни гордая птица

секрета не знают, в губах единица.

Один и не воин, одна мать старушка,

картины Филонова вот где секреты,

они разливают портреты по кружкам

и хочется верить что смерти в нас нету.

***

Солнца жар, приколы лета,

сесть к берёзке под бочок,

прочитать стихи от Фета

слов крутящийся волчок.

Но в тени заёрзал полдень

луч к избе на пол виска,

под ветвями ветер вольный

в паутинку у листа.

Смерч крылатый, полосатый

на коленке отдыхал,

тоже жаждущий носатый

кавалер, подчас нахал.

Облаками не богатый

синеватый горизонт,

самолёты из рогатки

расписной вкололи зонт.

Удивляются девчата

без дождинки в небе понт,

тучек сотканный початок,

а уже поставлен кон.

Потемнел, набрался силы,

стружку молнией снимал,

то втыкал златые вилы,

то пыхтел как юбиляр.

К вечерку распался, смылся,

паровитый самовар,

унесло в сторонку рыльце

и распущенный отвар.

Вот пора для урожая

поливай, поли что мочь,

вечера теперь без края,

темнота, на значит дочь.

Ночь простудная что прорубь,

кот на вилке отводка

разболтали звёзды норов

в пруд нырнув из далека.

Утро рано засочилось,

ало выпукла гортань,

что девчоночке приснилось,

может юный капитан.

Между звёздные массивы

облапошил виртуал,

пол горшочка от крапивы,

а звезде уже кивал.

Так младые портят зренье,

полифония чудес,

нет бы мысль лобзали чтеньем,

не вселился б в сердце бес.

Вот и песня

Вот и песня старушка прокручена

в облаках уходящего дня

в граммофоне, включённом по случаю,

где Валдай и сороки возня.

Та дорога туманами скручена,

где асфальт, где живая стерня,

вон река и скрипучи уключины,

дева жаль что плывёшь без меня.

Как ямщик, я наверно не вдумчивый,

у меня нет живого коня,

я могу только вздохи окучивать,

в них огонь подгоняет меня.

Зацеплюсь за весёлую лилию

цвет её на рассвете гоня,

я упёр в мавританской Севилье,

как простор у шального коня.

Ах какие букашечки синие

на бедре в серебре у тебя,

буду трогать ушастые линии,

погубя в этой жизни себя.

В храм зайду, подойду к настоятелю,

он меня смял к иконным весам,

посмотри на сусальную братию,

из судьбы выбирайся брат сам.

Альбом семейный

Альбом семейный, возлежащий

передо мною как опора,

свечой закапанная вечность

из жизни родового хора

Алфавит витиеватых строчек

Шанель от шляпок и корсетов

и в подписи звучащий прочерк

секунд, отмеренных брегетом.

Мой почерк изменил вращенье

в нём больше линии прямые

шрифты разгоны причащенья,

но в них запрятались немые.

Взял карандаш, он мягок очень,

ручному грифелю свободу,

на белой стороне где Отче,

я напишу в полстрочки оду.

А вечером задёрну шторы

свечу зажгу, глаза прикрою

от жизни той остались споры

и взгляд, что веет добротою.

***

Я опять уезжаю из лета

благодатна деревни планета

я лечу, бью себя по плечу,

на манеж и в петлю к циркачу.

На качелях, под куполом где то,

на деревьях цветная галета

вон спешит тепловоза парок

туча в гору и в осень, промок.

Прокричал я избе на последок,

спи до новых и грядок, и девок,

помахала она трубаком,

дым забыла за красным цветком.

Улетают листочки и птицы,

ветры гневают старые вицы,

память в струнах оборванной скрипки,

губы наши по-прежнему липки.

Развяжи нам язы; ки у лиры

посреди опустелой квартиры,

будем мы обживать рифмы путь,

где коленки направлены в грудь.

Притащили камин к водевилю,

два актёра и вот мы в Севильи,

на кушетке начало корриды,

окончанье, но это лишь виды.

Спасом осень закрыла обиды,

где сороки строчат слово — гиды,

треки дарят голодной рябине,

в красной блузке, смешной Коломбине.

А слова не блюдут пустоту

в каждой строчке заветы листу,

и травинка, зверюшка, что точит,

все тревожно глядят тебе в очи.

Но опять я ушёл в немоту,

видно вновь я на звёздном плоту,

я глазами не буду моргать

в небесах заблудилась и мать.

***

Привет, привет

тебе я посылаю

вечерний свет,

чьи рифмы засыпают,

в ложбинах лет,

где баю, баю, баю

и рыжий бред,

сосновый светит с краю.

Порхает ночь

июль крылом качая

и не помочь

сидя за чашкой чая.

Фонарь из сна,

где купола и жабы,

а там весна

и вспышки баобабов.

А первый луч

шутя сел в паутинку,

с востока круч

прилёг на сбитень спинку,

как алый клич,

в спектрально светлой зыбке,

где много лиц

в приветливой улыбке.

***

И у осени есть календарь,

он проспится и скажет — ударь,

а за что, за какие грехи,

ведь в листочках не спят женихи.

Спицы что то меж рёбер скользят

заплетая в язык старый взгляд,

оглянись поскорей на закат,

он как стая зубастых волчат.

Зацепись за семейный уклад

стол всегда у тебя конопат

базелика и прочая чушь,

для мужчины коварная глушь.

Дверь и в лето, и в осень с ключа,

постучу отвори с горяча

и рукой проутюжь мою плешь

приспустив в меня лезвие вежд.

Вдруг сгорела, опала свеча,

пожалела меня трубача,

всё что было ушло в некуда,

осень слёзы не только вода.

А в лесах пересмешка берёз,

увяданье и женщин и роз,

что кричит кровь опавших рябин,

подхватили Пьеро, Арлекин.

Одинока чужая рука,

ей бы в высь, поднимать облака,

заслужить бы у вьюги поклон…,

к белым мухам спускается стон.

Обними, за плечо потряси,

на ушко благодарно — мерси,

впереди благодатная лень,

у твоих незабытых колен.

***

Полундра, а вот и забавы суть слева,

это ведь не Ева,

ну в клетке, а вы выключайте розетку,

под юбкой заметку

пишу, две ноги окрестились, забылись,

стихи побожились,

не тронут ни точку, в кругу запятую,

оставьте святую.

Останьтесь, тут грязь, не запачкайте пальчик,

свернёте в скандальчик,

серебряный звон и ланиты как дети,

любовники смеха,

о дайте свободу крылатым поэтам,

иль пусть силуэтам…?,

они все застыли в могилах, мобилах,

а нынче на виллах.

Поэза у Музы как белое тело,

помыв заскрипело,

его я смешал с керосиновой лампой,

вот блюдышко с рампой,

но где же громило, что сцену разбило,

свинячие рыло…?,

то мечет икринки, слова и ботинки

под шум грампластинки,

в широких штанишках и рот как в голицах,

грудастая чтица.

Простите мадам, а нельзя ли по тише:

«ну что вы, тут Лица,»

вот так мастерица словами коптила,

но дева без тыла…,

теперь в грант отель авто уносило,

а череп бесило.

Какие поэты за дело в ответе,

нужны ли куплеты,

какие тут Пьеры и к чёрту аферы

а землю, на сферы,

здесь белые кости торчат из авоськи,

ужели и Оськи,

Смотрите Гомеры, лобастые Пэры,

а солнце на сферы…?,

идёшь в магазин, тут Высоцкого Зин (а)

пустая корзина,

у солнца реснички снесли лишь яички,

и то для медички,

Поэты возьмите и меч, и лучину,

а сердце в пучину,

ведь острое слово всё сделать готово,

пускай и фортово,

светильник к иконе, лучину за спину

пусть видят мужчину.

***

Ты сегодня модельно отпета,

у тебя в волосах бубенцы

ты седьмая на небе планета,

так сказали седые юнцы.

Вся в каких то открытых сорочках

пупик смотрит от полной души

и закинуты в золото строчки,

видно в грудь забрались калаши.

И повадки на море похожи

ветер в бурю и глазки мокры,

поменялся и в белую кожу

от русалок, искринки икры.

Ты бываешь остра словно ножик

несмотря на свой юный портрет

и в глазах просыпается ёжик,

ретро, фото, но карточке нет.

Недотрога к губам прижимая

доброй весточки, бабочки всплеск,

ты кричишь: «до девятого мая»,

в позе танца, второй арабеск.

Души вечно качаются, мают,

озорные слагают стихи

в осень слушай, с листочками шают,

в книжку вложу шальные грехи.

***

Ах ноги, ноги, ноги

вы крутите педаль,

а по дороге блоги

то галька, то асфальт.

Вечерняя зарница

засвеченная прель,

из леса мастерица

вплетает в ель кудель.

Дорога всё аншлаги.

вечерня мотовства,

угоры и овраги,

ныряет голова.

Мы с акварели детства

глотаем пыль с колёс,

наш конь, двоим наследство,

целую шейки плёс.

Корявая дорога

устали васильки,

ромашки прося грога,

а нам бы в рай реки.

Торопимся раздеться,

мы снова голышом,

как будто сон из детства,

а мы уже потом.

Кувшинки водевиля

на цыпочках стоят

и очи опустили,

так грешен наш наряд.

А губы не сумели

дыханье задержать

нырнув мы обалдели,

ведь надо руки сжать.

Пескарики с испугу

метнулись в донный ил

а мы ломали дуги,

пока хватило сил.

Подкинув покрывало

в зелёную постель,

нас небо укрывало,

колол звезды пестерь.

Ах если б рюмку, стопку…,

стихами всё запить,

нет лучше рифму — тропку

любимой посвятить.

***

Сегодня баню буду слушать,

её рулады, треск и вой,

берёзы огненный послушник,

запышет шубой над трубой.

Вода энергию скачает,

забулькает, заворожит,

а пар как стая белых чаек,

под рёбра с веничков на вид.

Расслабит, мысли раскачает

и холодянка как приказ,

пиши молитвы, рифмам каясь

для Русичей в них жизни сказ.

Старославянский разбавляя

державный наполняя слог,

сижу у старого сарая,

а в небесах грозы всполох.

Грозится туча:” что ты старче,

лоб окрести и не грусти,

гром победитель в нашем царстве,

ты здесь на праведном пути.»

Громодержавцу надо верить

он толкователь…, не ворчи,

Господь недаром не похерит

его призывные лучи.

Они в пучину увлекают,

слезою слово ворожа

и в звёздах растекаясь тают

не выходя из виража.

У детства были переправы,

у старости один обет,

народы будьте вечно здравы,

пусть ворон не накличет бед.

***

Гранитами бывших столетий

на север и юг материк

раздавлен на странные сети,

в них зелени страждущей крик.

В Карелии глыбы корнеты

глядят из под мхов на прибой,

а в Грузии башен скелеты

их грудь — испытание, бой.

Америка эко дивилась

плита поползла прямо в дых,

тепло в подземельях резвилось,

поднялся вулкана кадык.

Всё в мире трещит непрерывно,

всё дышит, цветёт борщевик

и русская выплыла гривна,

фашистам поддал фронтовик.

Душа за ушами на смену

тревога и шахматный бзик,

ведь дама для пешки к обмену,

а чары в пустой черновик.

О если на жизнь оглянутся,

усталое сердце прости,

ты носишь нелёгкие бутсы,

а девушке это претит.

Она улыбнулась игриво

не мне, а другому лицу,

я просто меж ними как слива

на ветке, поклон чернецу.

И солнце и купола крести,

но всё на далёких устах

всё это из девичьей мести,

рукою разбуженный страх.

Года пробежали, устали,

не видел тебя много лет,

но ты вся как будто из стали

на плечи лишь бухнулся плед.

Во мне все погашены свечи

и голос сухой травостой,

тобой заколдованный вечер…,

прости мне не нужен такой.

***

Боль и горе ходят в поле,

а солдат как самоед,

автомат, смекалка –доля

вот письма от смерти нет.

Что ж теперь и повоюем

сипота живёт в сверчке,

он в избе, у бабки с тюлем,

хороводит на свече.

Вот и лунная дорожка

ровно движутся бойцы:

«прикрывай, вон броне точка,

иностранные спецы.»

Пуля –дура обманула,

прикрывал он взвод аж час,

оборона что — то гнула,

позывной:” ударь сейчас.»

И остались от бронь -ницы

позывного косари,

да деревья сбросив вицы…,

вот вам грядка — упыри.

А солдат уже в палате

всё сестричек теребит,

позвонить бы надо Кате

на Шексну, где лом стоит.

Нет не ставим в жизни точку,

нам пол точки и домой,

целовать по пол глоточка

пока тешится гармонь.

Нога в осенний календарь

Прости июль, ведь завтра август,

нога в осенний календарь,

я спектром лиственным поздравлю,

тот стих что мне спустился в дар.

Уже малина поспевает,

княжица, алая душа,

мольберт, где овощи все в стае

и запах сочный кулеша.

А девушки ведёрки в руки,

черники чёрная душа,

в глуши, все кочки взявши в руки…,

там можно встретить и ужа.

Идут девчонки кружевницы,

притворны юные уста,

они аукают как птицы,

далёко слышится — верста.

Да тот размер для рифмы грешной,

за бугорком парнишки звон,

ударит солнечная решка

и заалеет щёчек кон.

Ты в красном, барышня крестьянка,

заворожённая страна,

рукою тронута тальянка,

что музыке души верна.

***

Стихами можно подавиться,

хрусталь коленок разметав,

увидеть и забиться птицей

и в высь, где нечем вам дышать.

На землю…, нет нам не спуститься,

на землю камушком упасть,

в нём изумрудная частица,

в зрачках распахнутая страсть.

Зелёное в надбровье эхом,

рука как белый карандаш,

а грудь наполненная смехом

дрожит идя на абордаж.

Копейкой ритмы нарастают,

какой то бешенный пассаж

и вот уже глазёнки тают,

мы вышли на земной вираж.

По середине небосклона

есть область, где цветут цветы,

калёна яблочная крона

из облака мене скажет: «Ты.»

Теперь убрать все запятые

в фантом смущённого лица,

надеть венки и как святые

по реям в верх, сменить Отца.

Такие сны, как лотерея,

проснёшься, лестница пуста,

и девушка давно созрела,

и спит под боком, как дитя.

***

Дожди реку подняли горбят,

водоворот у глубины,

смородине немного горя

и нет в судьбе её вины.

Похолодало, скоро август,

осенний тихий, тихий слог,

вступить бы в Болдинские грабли,

где Пушкин вёл девичий блог.

Поэт любовью упивался,

гостил у девушек в лугах,

вино французского Прованса

и вечно в карточных долгах.

Жил молодо, почти фальцетом,

лицейства пройдены пиры,

дожди, листва багряным цветом

и донимают комары.

Они и нас не обходили,

и Паганини скрипкой вёл

тот звук в зловещем водевиле,

их тонко избранный узор.

Наш день к исходу покатился,

легла душа в ушат луны

и карандаш с бумагой слился,

стихи как осы стрекуны.