Этой ночью мне что-то не спится,

Невзначай защемило в груди,

Память давних времён в ней теснится,

От неё не сбежать, не уйти.

Каждый день в ожиданье чего-то,

Будто праздники скоро грядут,

Всё готово к ним, вот лишь забота —

Почему-то друзья не идут.

Отлетели года, отшумели,

Не сыскать вас теперь, не найти,

Мы хранили в сердцах, как умели,

Боль разлук и прощальных «прости».

Затерялись вы что ль на дорогах

Этой грешной и бренной земли,

Растворившись в житейских просторах,

Или в мир запредельный ушли.

Строчки писем коротких скупые,

К разу раз позвонит телефон,

Что имели, того не ценили,

Потеряв, сожалеем потом.

Стол накрыт и сервирован вкупе

С ожиданьем желанных гостей,

Только нет их, и знаю — не будет

В опустевшей квартире моей.

Темнеет небосвод, подёрнутый закатом,

И перламутр дали пылает янтарём,

Переливаясь бликом пурпурным граната,

И наземь ниспадая агатовым дождём.

На лёгкие на все, от бремени дневного

Природа, разрешившись, вздохнула, отойдя

От тяжести жары, полуденного зноя,

И бьёт ключом прохлады живительной струя.

Сапфировых небес ажурных поволока

Прикрыта серебром перистых облаков —

С каймою по краям искристой позолоты, —

Скользящих лёгкой тенью верхушками домов.

Вот облако-медведь своей мохнатой лапой

Ласкает гриву Чёрной красавицы горы,

Что стражем возлегла — иль Аргусом лохматым, —

Пред Севлюшем, под знаком блуждающей звезды.

Здесь бурных вод поток несёт с собою Тисса

И, пенясь, разбивает о вековой гранит,

Пред взором возникая вдруг призрачной Каллисто,

И змейкой извиваясь, рапсодией звучит.

То тут, то там витают преданья старины глубокой:

Здесь призрак Бене Боршо над «Канкивым» парит;

Монахов-францисканцев преследуемый орден

Гонителям жестоким проклятие вершит.

Там, в глубине подвалов, в тьме канкивских развалин,

В «колодце Капистрана» монаший гроб висит

С священными мощами на четырёх на златых

Цепях и тайну свято от недругов хранит.

Вот в воздухе маячит лик Перени, барона,

Над графскою усадьбой и парком вековым;

На Габсбургов с укором зрит праведник казнённый —

Неустрашимый Жигмонд, с задором молодым.

Чу!.. Где-то в поднебесье далёким отголоском

Доносится до слуха с угорской стороны

Поэмы «Витязь Янош» слог с утончённым лоском,

То — Петефи, романтик лирической струны.

Вдогонку его лире шлёт музу Бейла Барток:

Он «Деревянным принцем» волшебный мир творит,

Тот, что его кумирам до упоенья сладок,

И к «пастве» благодарной душой благоволит.

То — веянье времён, что думы навевает,

Здесь дух царит особый… Но что это?.. Сирень

Мне ветви на плечо вдруг нежно опускает

И цветом осыпает окрест… Закончен день.

Природа замерла и в негу погрузилась —

Дай счастья Бог тебе Аркадия страна, —

И перлами росы волшебными умылась

И нежным, живописным твореньем ожила.

Мне мил приют полей и шелест трав душистых

Под крик перепелов и треск коростелей,

Под трели соловья дубрав широколистых

И щебет птиц в саду, журчащий как ручей.

Ещё один мазок, лишь штрих, до завершенья

Воздушного плэнера красот Карпат седых:

Уют сей сотворив, подспудно, вожделенно,

Неведомый художник чертог красы воздвиг,

Где мир благоухает, не ведая печали,

В соцветьях утопая вселенского добра,

И манит, и влечёт в сиреневые дали,

И нет им ни начала, и нет им ни конца.

Плывём по жизни словно каравеллы,

То полный штиль, то вдруг девятый вал,

К чему нам Гибралтар и Дарданеллы,

Здесь океан и небо правят бал.

Судьба порой нам дарит не цветочки,

А грозовые проблески ратьер —

Посыл: «Три точки, три тире, три точки»,

Коль прокрадётся случай-флибустьер.

Пусть паруса трещат, пусть мачты стонут,

На прочность проверяя такелаж,

Пусть смерти страх в морских пучинах тонет,

Всегда будь смел и стоек экипаж.

Друзья былин, сказаний, древних мифов,

Бермудов, «синих дыр» и правых дел

Средь шхер скалистых и подводных рифов

Прокладывать фарватер — наш удел.

Наступит время, на пути до дома,

В какой-нибудь таверне «Мой кумир»

С собой прихватим по бочонку рома

И всем чертям назло закатим пир.

Романтики той дымка голубая,

Что в зыбких далях призрачных широт,

Пьём за тебя, за наш успех, родная,

За тех, кто верит, любит нас и ждёт.

Осень листья разбросала,

Хоть сама того не знала,

Что зима уж на слуху

С красным носом и санями,

Самоваром с угольками

И порошей на снегу.

Иней светлится на лавке,

Воробей по жухлой травке

Видно рыжему неймётся;

Пёс в кустах чего-то ждёт.

Шаг прохожих торопливый —

Признак осени дождливой.

Закружил их, словно вертел,

Превратившись в чехарду.

Беломраморные своды —

Небожители погоды,

Древ верхушки нежно лижут:

Расставаться не хотят.

Это, знать, зимы примета,

Скоро ждать её привета.

Их зелёные иголки

Вниз спадают до земли.

Закурлыкали, запели

Журавли в холодном небе,

Клином правильным летят,

И глазницами пустыми

Окна с нишами прямыми

Сквозь завесу тьмы глядят.

Всё белым бело, заметают след

Вьюжные, пушистые метели,

В комнате тепло и погашен свет

Средь холодной, снежной карусели.

От камина свет отблеском луча

С кружевной заигрывает тенью,

Запах смол лесных льёт от очага

И трещат сосновые поленья.

На столе бокал белого вина,

Низко сигаретный дым стелится,

С чашечкой «Жюльен» в кресле у окна,

Вот и всё, чем сень моя светится.

За окном пурга, ветер бьёт в стекло,

И в трубе печной заводит песню,

Прошлого не жаль, на душе светло.

Отчего ж в груди теснится сердце.

Запоздалых встреч вешняя пора

Божиим знамением нагрянет,

Грозы отгремят, отшумят ветра

И души блаженный миг настанет.

Всё белым бело, заметают след

Вьюжные, пушистые метели,

В комнате тепло и погашен свет

Средь холодной, снежной карусели

Я с поезда сошёл, лишь на минутку,

Но вот беда — сошёл, да опоздал,

Отстал, и растерялся не на шутку:

Позвольте, но ведь то не мой вокзал.

Бегу я за вагоном, задыхаясь,

За поручни хватаюсь что есть сил,

Но хватка уж не та, и я срываюсь,

О шпалы лбом. Привет!.. Я ваш кумир!..

«Уймись же ты! — кричат. — Ушёл твой поезд!

Ему ты — отработанный балласт!

Причал твой здесь, другого быть не может,

Давай-ка, слышишь друг, сдавай назад».

Но где же я, куда попал, о Боже,

Скажи, ужель всё это снится мне?

«Ни где-нибудь, в божественной ты ложе!», —

Вдруг прозвучало где-то в вышине.

И мир вдруг стал совсем неузнаваем,

Вокруг родня и близкие друзья,

Ж.д. составы взглядом провожаем,

Рукой им машем вслед, ну, а пока,

Уходят поезда в седые дали

За тридевять земель, в блаженный край,

Туда, где мы ни разу не бывали,

Но будем все, однажды, так и знай.

Я шагаю городом ночным;

Там, в переливающемся свете

Калейдоскопических витрин

Дремлет всё живое на планете.

Сквозь завесу зыбких облаков

Лунный свет мне под ноги стелится,

Звёздный небосвод меж крыш домов

Пеленой волнистой золотится.

Эхом тают где-то в вышине

Отголоски вечности бездонной,

Тихо истекающей извне

Жерла сути мирообновлённой.

Здесь моя обитель, здесь мой дом,

Праведных дорог хитросплетенья,

Жизнеутверждающий синдром

Дарящие мне в миг откровенья.

Мой провинциальный, небольшой

Городок — бунтующий версалец,

В вакууме кружит шар земной —

Вечный галактический скиталец.

Яркая звезда на небосклоне,

Угасая, падала в ночи,

Я стоял и видел, как в безмолвье

Падала она на край земли.

Есть такое будто бы преданье:

Если в небе падает звезда,

Надо загадать своё желанье,

И оно исполнится тогда.

Говорят ещё, что в эту пору,

Где-то, в мирно спящей тишине,

Словно подчиняясь чьей-то воле,

Люди умирают на земле.

Потому, из всех своих желаний,

Я б одно, пожалуй, загадал,

Чтобы в мире, сотворённом нами,

Никогда, никто не умирал.

Пусть я в этом краю не родился,

Не провёл здесь своих юных лет,

Но карпатских красот филигранный узор

Не могу не воспеть, как поэт.

Я сравнил бы сей край с самоцветом,

Что играет в сиянье лучей,

С чудесами, что в сказках творятся порой

С мановенья руки добрых фей.

Его солнце — что жемчуг бесценный,

Его небо — морей синева;

Ширь бескрайних полей и зелёных лугов,

Ты для песен судьбой рождена.

Здесь высокие дикие горы,

Что подвластны лишь буйным ветрам,

Ввысь уносят армады зелёных лесов

И приносят их в дар облакам.

И когда мня спросят порою

О Карпатах, отвечу тогда:

«Я подобного края ещё не встречал,

Где б столь щедрой природа была».

Я за то пред тобой преклоняюсь,

Что краса твоя — явь, а не сон.

Так прими же привет от российской земли —

Из земных — самый низкий поклон.

Брёл себе странник дорогою длинною

В рваном, убогом убранстве. В руке

Посох, сума чрез плечо перекинута,

Кудри младецкие на голове

Зной предполуденный, ширь необъятная,

Пение птиц голосистых окрест.

Видит ходок мужичка, свежесрезанных

Жёрдочек гору. В такую жару,

Вот под раскидистой этой берёзкою,

Да и с отшельником поговори.

И потекла тут беседа пространная

Неторопливым журчаньем ручья,

Были слова ваши лицеприятными,

Дай-то вам Боже терпенья и сил!

Дальше идёт миром вечным, незыблемым,

Вновь на пути чей-то образ возник:

Мил человек, вопрошал, чем же занят ты?

В рай себе тропку костями мощу.

Или не видишь? Ступай себе далее,

Некогда лясы точить мне с тобой,

Без дуновения, проникновения

В благопристойный, сияющий мир.

Скоро ли, долго ли странствовал по миру

Вечный скиталец, приблизился срок,

Где блудный отрок, без сна, без усталости,

В рай себе тропку костями мостил.

Что же он видит? Там топь непролазная,

Крики, проклятья и стоны людей,

Прочь. Предстоящею встречей томимые,

Мысли влекли предначертанный крест.

Шествует дальше ходок неприкаянный

Вот уж которые сутки подряд.

Как из жердинок, тогда, свежесрезанных,

Людям дорогу к добру он мостил.

Песнь жаворонка лугами проносится,

С веток акации — трель соловья

Коль этот край на пути тебе встретится,

Путник усталый, присядь, отдохни,

Богоугодного вспомни отшельника

И добрым словом его помяни.

Вот если бы найти черту, что отделяет нас от вечности,

И отодвинуть бы её как можно дальше от себя,

То совершенствовался б мир до беспредельной бесконечности

Глубин причинности мирской в пределах рамок бытия.

И торжество познания, лишь только разуму присущего,

Рождает всплеск престиссимо, чтоб мыслью быстротечною

Преобладать над скоростью течения начал грядущего

Путём послевоздействия величиной конечною.

Мы движемся недвижимо в пространства формы облачённые,

На ощупь продвигаемся, пульс жизни явно чувствуя,

Вторгаясь космофункцией в пределы неопределённые,

Что зиждется на опыте, ему во всём сопутствуя.

Мир многогранный многолик, он в область тайных

сфер вторгается,

В объёме линз пространственных: там время гравиискажается

На временных участках форм, без видоизменения.

Блуждаем тенью зыбкою в координатах мы пространственных,

Где место есть великому, где место есть ничтожному,

То исчезая призраком средь эфемерных действ убранственных,

То возрождаясь Фениксом по смыслу непреложному.

По счёту по глобальному — мы есть-нас нет, и тем всё сказано,

Мы самоустраняемся сквозь призму неизвестности;

Нас — полное отсутствие там, где Его перстом указано,

И полное излишество в присутствии суетности.

За круга квадратурою ни зги не видно: зреть не велено;

Летим в неё безропотно с фронтальным ускорением,

Не в состоянье будучи дознаться сколько ж нам отмерено

В координатах призрачных скитаться пред забвением.

Там, на приморском бульваре,

Где кипарисы цветут,

Встретил Серёжка девушку Варю

В стайке весёлых подруг.

Встретил, и тут же влюбился

В смуглого свежесть лица,

В чёрные брови, в косы, в ресницы,

И в голубые глаза.

Взгляды их, лишь на мгновенье,

Вспыхнули светом зари,

Но только оба, в миг откровенья,

Мимо друг друга прошли.

То лишь случайная встреча

В жизни мальчишки была:

Сколько их будет!.. И загоралась

В небе ночная звезда.

Я шестистопным крою ямбом и хореем,

Затем сопфической строфою и рондо,

Бью пятисложником по разным логаэдам,

Гекзаметром стелюсь — мне всё одно.

И буриме просодией на вольный стих ложится,

Верлибр в секстину с тропом целится стопой,

Вот перевертень с дактилем резвится,

С версифицированным метром и строкой.

Струится монорим и моностих с арузом,

Рефрен с пеоном впендрились в спондей,

И белый стих округлился арбузом,

В четверостишье превратившись поскорей.

И силлабо-тонический партаксис на трохее

Всё метит в сильно-слабые места,

Чтоб влезть на стихотворном на размере

На пьедестал пьеты и кой-куда.

Переакцентуация двустишия вершится,

И слог на рифму прётся, напролом,

Да будет стих! Да пусть в глазах двоится!

И я вершу, чтоб сделать ход конём.

Объятый вечностью и времени подвластный,

Стою на тонкой разделительной черте

Двух бесконечностей, одной ногою в прошлом,

Другой — где будущности контуры не прочны,

Где хода мыслям быстротечным нет:

Разброд в них полный, без созвучья и согласья.

И вереница лиц давно забытых в одночасье,

Родных до боли, что волнуют и туманят взор.

Чересполосье в крапинку туманною завесой

Прикрыто, словно легковесною вуалью.

Былых времён, вонзаюсь вертикалью

В метафизическую, жидкую среду.

Я отболел своё, я отстрадал душою;

Глас неба призывает, я к нему лечу.

Когда умру — ничто не вечно под луною, —

Перекрести меня, потом задуй свечу.

Игра воображения в цветах калейдоскопа:

Мелькание событий, образов, фигур,

Чередованье их в лучах гелиотропа,

То в нём порядок, то сплошной сумбур.

Вдруг вспышка, с чёрной точкой посредине,

Растёт она сквозь булькающий зуммер,

Перекрывая свет, его уж нет впомине.

Черным-черно. Легко мне. Всё! Я умер!

Не уходи, я всё прощу —

Измен жестокие уроки,

Несправедливые упрёки,

Мне всё равно, я не ропщу.

В груди моей огонь любви

Пылает пламенною страстью,

Звездой немеркнущей в ненастье,

Святым обетом «на крови».

Душа моя тобой болит,

Щемит и плачет и рыдает,

Надежды миг предвосхищает.

Пусть ангел твой тебя хранит!

Снимите шляпы перед мыслью, господа,

Пред высшей точкой иерархии достоинств;

В изысканных манерах и тонах

Склоните головы свои, свершая поиск

И логике всепоглощающих начал,

Её константы унитарно-неизменной.

Предпочитаемое издревле главенство

Субстанции эфирной, невесомой,

Предполагает вектор совершенства,

Что миром правит в общности искомой.

Откуда поле, источаемое еле

На вид невзрачным, блеклым, серым веществом,

Берётся, нам неведомо доселе,

И трансформируется, формою влеком.

Нам дарит мысль минуты откровенья,

Возносит к дальним, неизведанным мирам

В кратчайший миг, в одно мгновенье,

Иль ниц бросает вдруг к своим стопам.

А посему по полной застегнитесь,

Поправьте галстук новый, лацкан пиджака,

Расслабьтесь внутренне и внешне соберитесь!

Снимите шляпы перед мыслью, господа!

Обозначь меня тонкой линией,

Лёгким пёрышком, дуновением,

Звёздной россыпью, белым инеем,

Тихим шёпотом, откровением.

Всё что в силах дать, я тебе отдам:

Зори вешние, ночи ясные,

Плеск воды речной, пенье соловья,

Шум листвы дубров, ночи страстные.

Я давно твоя наречённая,

И судьбой навек мы повязаны,

Тихим ангелом, не прощённою,

Над тобой кружить мне заказано.

Перламутровой поволокою,

Словно тонкою паутиною

Прикрываю суть потаённую

Тайны вечного мироздания.

Тонко чувствуя мысль изящную,

Подсознанием изощрённую,

Вдруг коснусь крылом проходящего

Мимо, знанием испещрённого.

Принимай меня уж такой, как есть,

Не глумись, не шей ниткой белою,

Я природа есьмь, ты же — человек,

Гомосапиенс, покровитель мой.

Мы ловим кайф, вдыхая фимиам

Благочестивейших порывов совершенства;

Здесь электрическая ночь,

и электрические искры там,

Где вороха любви и благоденства.

Из недр из городских в ночной туман,

Клокочущим вулканом низвергаясь,

Бьёт шума, лязга, скрежета фонтан,

По тверди плоской с шумом расползаясь.

Пурпурные зарницы полыхают

В блуждающих потёмках мирозданья,

Сжимается во времени пространство

Из «чёрных дыр», и звёздное убранство.

Процесс пошёл, его уж не вернуть

Назад. На электроны и частицы

Всё в вакуум вселенский погрузится

И в гравитационный элексир.

Мы станем огнедышащею плазмой,

Мы в точку атомную схлопнемся опять,

Чтобы взорваться в многовекторном пространстве

В мгновенье, и всё заново начать.

Как истина бывает непреложной,

Так должно утверждаться без сомненья,

Нет в жизни ничего достойней,

Чем к цели праведной стремленье.

Нам вечно где-то что-то не хватает,

Совсем чуть-чуть, в преддверье суеты,

Взамен же в результате получаем

Щелчки, пинки, ушибы, синяки.

Винить себя в том надо непременно

За леность мысли, злу непротивленье,

За равнодушье спрятавшись скабрезно,

Во имя душ людских раскрепощенья.

Греха в том нет, коль где-то оступился,

Была бы лишь на месте голова.

Узрев свою ошибку, повинился,

И — так держать, вперёд, на все века!

«Нам свыше уготован путь великий!», —

Не уставайте непрестанно повторять,

Чтоб в жизни скоротечной, многоликой

Всегда во всём вы были бы на «ять».

Тебе поём судьба, наш просветитель,

Уклад сей жизни многовековой,

Тебе — обожествлённая обитель

И тайный кладезь мудрости людской

За храма мироздания углом

нас поджидает девственная Вечность:

Её мы дети. От рождения билет

нам всем в неё заранее заказан,

Там встретимся, всем скопом, как один

на времени не глядя быстротечность.

Но встреча эта что-то нам сулит —

бессмертье душ, иль что ещё? Не знаем!

В пространственные формы облачаясь

причинности и временные рамки,

предписанную свыше. Спозаранку

Бросаемся в объятия Вселенной.

Не глядя ни на что, и даже на её разбежность,

На то, что где-то на задворках мира,

чтоб к Магеллановым привзнесть нас Облакам,

В Тукана твердь и Рыбы Золотой.

Аэролит, свершивший астроблему,

Каприччо жизни микрокосму он пророчит

Нам философию небытия вещает,

не обойдя любого стороною.

И в созидающее, высшее начало

вдруг окунаемся мы всею головою,

До той поры, пока не поглотит

её коллапс коллизии вселенской.

Ну а покуда где-то в подсознанье

на «деус эксо махина» мы ставим,

И факел свой Гефест рукой затушит

в преддверии волны «фата моргана»,

И Мнемосина вдруг покинет нас

на веки вечные, с душой сообразуясь.

Роса лишь только пала на траву,

Твой пеньюар мелькнул и скрылся в перголе

Средь тишины в черешневом саду

Воздушным, лёгким отраженьем в зеркале.

Портшез, и жардиньерки по бокам,

И багатель меж древ в сплетенье паутин,

Искристого шампанского бокал

На минипьяно в свете звёздных серпантин.

В запястье ожерелья фермуар

Холодным серебром в пространство источает,

Твой взор пленительный — природы щедрый дар, —

Мне сладострастный миг блаженства предвещает.

И тонких пальцев вычурность сквозит

В их пассах и изысканных движеньях,

Касаньем клавиш слух благоволит

Усладой тронуть, словно в ярких сновиденьях.

Узоров разноцветные штрихи —

Небес, — вплетаются в туманную завесу,

Витают стайками здесь пригоршни любви,

Справляя всуе незатейливую мессу.

Из веток тёмных сотканный багет

Вмиг тенью кружевной ложится на траву

Как взятый канителью трафарет

На золотистом фоне, сотворённом на лету.

Претит нам контроверза: здесь, в тиши,

Вино любви мы пьём — любви девятый вал, —

Где страсть бушует под покровом темноты,

Возвышенных речей блаженство правит бал.

И поцелуев жарких приглушённый звук

Скользит землёй, вкрапляясь в тучи-вороны,

Тебе я в утешение скажу

Слова любви, на все четыре стороны.

Признания не жду, не жду похвал,

Душой и телом, разумеется, не свят,

Но как никто надеялся, страдал,

Когда был разум мой смятением объят.

Кругом непонимания стена,

И отчуждения опущена завеса,

Нам не слыхать друг друга, господа,

Меж нами вакуум и буреломы леса.

Протеста молчаливого следы

Рукою прагматичною стирал

Злой рок, покуда в девственной глуши

Мой глас в пустыне к Господу взывал.

Всё относительно, всё — суета сует,

В остатках памяти мы плаваем своей,

В них пламенным порывам места нет,

Свободолюбие утеряно страстей.

О, если б мог я выразить в словах

Итог судьбы в предвидениях вещих,

Низвергнуть был готов бы в «дантов ад»

Пороки искусителей зловещих.

Настанет время, знаю, ты придёшь

Желанных дней чудесная пора,

Крылами упоительно взмахнёшь,

Чтоб жить свободы духом, на века.

И вспыхнула звезда на небосклоне,

Звезда моей несбывшейся мечты,

Взлелеянной когда-то в самом лоне

Мятущейся и страждущей души.

Кому нужны плоды мирских дерзаний,

К деяньям что благим устремлены,

К истокам восходящие познаний

Из недр подсознания глуши.

Но день придёт, даст Бог, тогда быть может

Востребован окажется мой слог.

Да пусть же всяк потомок станет вхожим

В мой тихий, скромный творческий чертог.

Пишу соти, без плеоназма,

И к корреляции стремлюсь,

Но к квинтэссенции маразма

Я непристойно отношусь.

Ни Арион я, ни Овидий,

И не приверженец расстриг,

Не жажду я, друзья, субсидий —

Ноумен вдруг меня настиг.

Прочь эготизм из кельи сердца,

Что был труверам лишь присущ,

Я вам клянусь волнами Герца —

В антиципации сведущ.

И мадригала лапидарность

Присуща духу моему,

И кантус-фирмус ламинарность

Мне не перечит посему.

Ну, и фацеция с трюизмом

Мне тоже, впрочем, не претит,

Мне гадок ляпсус с конформизмом,

Я не фискал, не неофит.

И Понт эвксинский мне под силу

Могучим взглядом обозреть

Подстать святому Гавриилу:

Ни встать, ни лечь, ни оборзеть.

То всё секрет полишинеля,

И вне публисити притом.

Всё! Закругляюсь! Ваш Емеля!

И точку ставлю я на том.

Чарующая ночь, старинная беседка,

Желанная калитка, тропинка вдоль реки,

Кометы длинный шлейф и звёздная рулетка

Под сполохи далёкой, забрезжившей зари.

Сплелось всё воедино под сенью мирозданья,

А в нём всего лишь двое, лишь двое — я и ты,

И слышатся в тиши слова в любви признанья

Под шелест мягкий, нежный берёзовой листвы.

Откинута вуаль, и кружев тонкий полог

На локон ниспадает в таинственной тиши,

Губ жаркий поцелуй — он искренен и долог, —

Миг истины, как эхо из неба глубины.

Его я видел: Он спускался,

Средь поля, в вешние цветы,

Блестел, сверкал, переливался

В великолепии ночи.

На тле развергшегося неба,

Как на панно, я видел Их,

Ступали тихо и не смело

Двенадцать ликов внеземных.

И воссияло благоденство,

И снизошла вдруг благодать,

Невероятное блаженство

Пришлось в тот миг мне испытать.

Потом — провал, и всё! Рассудок

Не смог реальность воспринять,

А посему я вряд ли буду

Повествованье продолжать.

Одно скажу: лет тридцать с лишним

Уж отшумело с той поры,

Но зрю поныне в том событье

Предначертание судьбы.

Утро солнышком дышало

И росою умывалось,

В бледно-розовом тумане

Небо с радугой игралось.

Льётся песня жаворонка

Над широкими полями

Над просёлками степными,

Над зелёными лугами.

Родниковый ключ струится

Тихим пролеском. Меж сосен,

Меж вершинами курганов

Уж проглядывает осень.

Тихий вечер рассыпал по небу

Мелкий бисер мерцающих звёзд,

Млечный Путь, сквозь века, Ганимеду

Дарит блеск Вероники Волос.

И контрастов ночных феерия

Хороводом созвездья кружит,

Словно добрая дева Мария

Волшебство во Вселенной вершит.

Серебром галактической пыли

Припорошен звезды яркий след,

Убегающий в дали седые,

В мир бескрайний, в мир солнц и планет.

Сквозь туманности звёздных скоплений

Космос дальний в безвестность летит,

Это значит, без всяких сомнений,

Совершенство природа творит.

Где-то меж облаками Вселенной,

Сквозь провалы космических дыр,

В край несёмся мы благословенный,

Где струится любви эликсир.

Промелькнут миллионы столетий:

В виде элементарных частиц

Через тернии, в призрачном свете,

Чтоб материи тайну узреть.

Только межгалактический ветер

Будет песни нам вечные петь.

Один в саду, воспоминаньями объятый

О днях минувших, средь берёз и тополей,

Когда-то здесь, в лучах багряного заката

Бродили мы с тобой вдоль парковых аллей.

Мы утопали в пряном запахе сирени,

В соцветьях всплесков искромётной тишины.

Был месяц май. Под звон берёзовой капели

Взахлёб мы пили чашу страсти и любви.

Где ты теперь друг мой поры той безмятежной,

Чредою стольких лет твой припорошен след.

Из глубины времён тех давних, незабвенных

Тебе я шлю свой нескончаемый привет.

Звук авлоса раздаётся у излучины реки

И Эол с Велесом гонят облака-овечки,

Песню звонкую запели, заиграли пастушки

Средь елани, где стаккато щёлкают кузнечики.

Жаворонок в небе синем трелью радует весну,

Пчёлки, бабочки, стрекозы на цветках ютятся,

Вот Сварог с Перуном водят свою вечную игру —

Кто кого, — и дождик с солнцем радугой светятся.

А на радуге той Мокош в оточенье рожаниц,

И крылатые над ними вьются херувимы,

Вместе с ними, чуть пониже, взмахом праведных десниц,

В лёгком танце хороводы кружат серафимы.

И природы обаянье атараксию сулит,

В ней нашли своё начало горы-великаны,

Речка-змейка, лес, тропинка, в поднебесье что бежит,

Изваяния природы — камни-истуканы.

На пригорке невысоком, утопая весь в цветах,

Пастушок млад умостился на своей овчинке,

Смотрит вдаль из-под ладошки, как играет водопад

И узор волшебный ткёт изящной пелеринки.

Мятой пахнет, цикламеном, медоносною травой,

И былинка как тростинка вдруг не шелохнётся,

Хорос что-то там колдует своей властною рукой,

И весь мир благоухает, пляшет и смеётся.

Разложу на спектральные линии

Свою душу и мысли свои,

И на уровне их ватерлинии

Дам, один за другим, из семи,

Жизни пренебрегая уступками,

И как знать, что останется мне?!

Коль на уровне спектра физическом

Пропадёт хоть из линий одна,

То, согласно законам оптическим,

Чёрным белое станет тогда.

То — сигнал! Не лады, значит, с совестью:

В ней изъян!.. Лишь не дёргай чеку.

Ты на тонкой стоишь бровке пропасти!

Берегись, друг, и будь начеку.

Недолог век наш сотканный годами

В ажурный, прихотливый трафарет,

Парящий меж землёй и небесами,

А посему мой дружеский совет:

Друзей прощать умейте за ошибки,

Не преступайте подлости межи.

Не покидайте близких и любимых

В лихие дни, и да зачтётся вам

призрачных, незримых,

Делитесь с ними счастьем пополам.

Храните верность свято, нерушимо

Корням своим — началу всех начал,

Душой страдать умейте во всю силу,

Любите так, чтоб мир во всю трещал.

Кто дорог вам, тому вы пожелайте

Того, чего б желали и себе,

Мечты своей большой не предавайте

И будьте благосклонными к судьбе.

Настанет час, придёт пора заката

Звезды твоей, не стоит унывать,

Все, как один уйдём, уйдём когда-то,

Чтобы, расставшись, встретиться опять.

В лучах заката догорал пурпурный небосвод,

В их блеске лепестки бутонов роз дрожали,

Твой стан пленительный манил что сладкий, майский мёд,

И водопадом локоны волос на плечи ниспадали.

Обворожительный твой взгляд о тайне чувств вещал,

И профиль томный твой — изящества дыханье,

Он тонкий, нежный аромат собою источал,

К богам взывая, к небесам, к стезе благоуханья.

И влагой воздуха ночи подёрнутость ресниц,

И рдеющих ланит божественный румянец,

Всё меж собой переплелось в мелькании десниц,

И воспылал под сенью звёзд любви протуберанец.

Туч распахнутость рвётся надтреснуто,

Блики вспышек роняя во мглу

По веленью небесного деспота,

Пожелавшего зреть кутерьму:

Перестук межоконными нишами,

Что затеял проказник борей…

Запредельем разверзшимся дышится,

Низошедшим с провальной дали.

Глас привратника адова слышится:

«Не стесняйся! Давай, заходи!»

Калейдоскоп ночи в жемчужном ожерелье

Прочерчивает высь, наискосок, от горизонта,

Муара исчезающей полоскою

С вкраплениями цвета побежалости.

В небесный Пер-лашез с его просперети

Мчит панпсихизм с вселенской одержимостью,

Чтоб в Эйкумену одухотворённости

Предвзятость привнести реминисценции.

Ажурные узоры кружев витиеватых

Из множества сплетений волшебных струй лазоревых

Светятся перманентно в мерцающих провалах

Адажио с аллегро, в глубинах виртуальных.

Багрянца матового тени эфемерные

Блуждают, движимыесилою спонтанною,

Той, что сканирует, на уровне делирия,

Петроглифы на стеллах мироздания.

В перистальтически локальной испещрённости

Прелементарное присутствие возводится

Постнастальгии существа рудиментарного,

Что «на круги своя» к истокам возвращается.

Планеты бег вокруг светила

Неумолимо быстр и вечен,

Отмерен им наш век земной.

А мы коптим как лампа керосиновая

Или поджареная корка апельсиновая,

И дел всего-то, Боже мой!

Как мелочны дела людские

И мизерны в своём начале

Покуда где-то не взорвётся

Сверхновая мирских деяний.

И ни к чему мир умопостижений,

Подвластный лишь мыслительным процессам:

Сумбур царит в нём, хаос вожделений,

Перемежающийся всплеском озарений.

Твои руки —

Птицы крыла,

В поднебесье уносящие;

Гласа звуки —

Звуки Лиры,

Из созвездья исходящие.

Приветаешь,

Приголубишь —

Поцелуешь —

Растворюсь в тумане розовом.

Утону я

В море ласки,

Непорочного деяния,

Иль умчу я

Без оглядки,

Преступив черту сознания.

Лазурным пламенем светится

Душистый май в кругу берёз,

И тенью лёгкою ложится

Средь талых вод, ручьём струится

Весна — родительница грёз.

Зефиром лёгким закружилась

Вуаль ажурная небес

Зарёю алой опушилась

В тумане призрачных завес.

Благоухания блаженство

В тонах изысканных сквозит.

Природы чудной совершенство,

Мир восхитительный вершит.

Лучи небес листву лелеют

В росинках цвета хрусталя.

Цепочки гор вдали синеют,

Роз лепестки истомно млеют

В объятьях трелей соловья.

Памяти А. С. Пушкина посвящается.

Слегка зашторено окно,

За ним метель ворчит сердито,

Кудряшек чёрных волокно

На лоб спадающих открытый.

Перо гусиное в перстах,

Десницей тронуты ланита,

Свеча, чернильница впотьмах,

Ресницы вежд полуприкрытых.

Ваяет памятник поэт

Свой дивный и нерукотворный,

Чтоб воспылал желанный свет

Над сенью мглы тропы народной.

Он всей душою уповал

На благосклонность провиденья,

Чтоб над Россией воссиял

Свободы дух и вожделенья.

Большой, могучий монолит,

Сверхмощный ум, гранита глыба,

Он вечным пламенем горит,

Звездой не меркнущей, счастливой.

Неугасимый, яркий след

Прочерчен им на небосклоне —

Вдали от мелочных сует, —

На поэтическом амвоне.

На острие его пера

Рождался слог неповторимый,

Творящий лиры чудеса

Священной и неукротимой.

Горстями щедро рассыпал

Он гений свой, всупор гоненью,

И перлы музы посвящал

Умов благому просвещенью.

Души и совести людской

Он не приемлел дифферента,

Свободы жаждая святой,

Презрев стезю ангажемента.

И вот — завистников удел, —

Вельмож скабрёзные нападки,

Насмешек злобных беспредел:

Для свиты царской «взятки гладки».

Снести не в силах был поэт

Обид той публики плебейской,

Он к сатисфакции прибег,

И был убит рукой злодейской.

Поборник чести и добра

В своём безудержном полёте

Пал жертвой: были два крыла

Его подрезаны на взлёте.

Но вопреки судьбине злой

Не предан гений был забвенью,

И путеводною звездой

Взметнулся, воссияв над земью.

Великих помыслов и дум

Его великое стремленье

Под звездопада вечный шум

Звучит как неба откровенье.

Поэта чудный, дивный дар

Упрятан в памяти котомки,

иль стар, иль млад, —

Но рать мятежную творений

В сердцах на веки сохранят

Во благо земных поколений.

Затерялся мальчик в подсолнухах,

Заблудился, и рад тому,

Лепестков горсти он бросает жёлтые

Вверх, и ловит их на лету.

И смеётся солнцу и времени,

Звукам, запахам… Счастлив он!

Не подвластный житейскому бремени,

Всласть свободою упоён.

Невдомёк мальчишке, неведомо,

Что и как, когда, почему.

Пусть он радуется жизни, заведомо,

Пусть!.. Не будем мешать ему…

Памяти Ковачик Юрия Михайловича

Души прекрасной был он человеком

И век прожил свой вовсе не напрасно,

Ход уточнял часов, сверяясь с веком,

И стрелки подводил, сему согласно.

Но не был отрок времени подвластен:

Часы, минуты провожая в вечность,

К земным суетам мало был причастен,

Внутрь загоняя жизни быстротечность.

В глазнице линза; с скальпелем, с пинцетом

В руках, хирургом выглядел он, право,

В халате чистеньком, склонясь пред светом,

Он колдовал, и в том была отрада.

Копался он во внутренностях сложных

Систем часов и точных механизмов,

Сбирал их по частям, коль было можно,

От маленьких спасая катаклизмов.

Искусной гравировкой отличался

Часов даримых, даты проставляя…

Он праведником был и сыном Божьим,

Всевышнему душой служил исправно.

Справлял он тризны, правил панихиды,

Был крёстным разным поколеньям века.

Но вот фальцетом взвизгнула пружина

И… лопнула: не стало человека!

Теперь ему поёт привольный ветер

И ветви древ клонит к упокоенью.

Спи, друг, спокойно! Всё на этом свете

Когда-то будет предано забвенью.

В краю божественных берёз,

Их серебристых, сладких слёз,

Пурпурный мак росой искрится.

Дрожит в тумане речки плёс,

Гладь вод зеркальная светится.

Ушло дыхание ночи,

Истома навевает сны,

В плену звенящей тишины

Скворцы либретто сочиняют.

Зарёй пылает небосвод,

Тускнеет звёздный хоровод,

Затеял месяц праздный ход,

Игрой с рассветом забавляясь.

Простор, где небо и стрижи,

Наполнен праздником души,

Сердец цветник благоухает.

Оазис света и любви

Покой земной предвосхищает.

Я с головою утону в глазах твоих

Бездонных, полных тайны и загадки;

В поток любви твоей бурлящей с высоты

Страстей безумных брошусь без оглядки.

Мне сладок упоительных речей

Твоих соблазн; восторженных влечений

В них дух сквозит, достойный вожделений

Средь тысячи пылающих свечей.

Я птицей воспарю под облака

Надежд твоих, волнений и мечтаний,

Я морем разольюсь из ручейка

Высоких чувств и трепетных желаний.

Я дождиком весенним обернусь,

Я стану твоей призрачною тенью,

В тебе я без остатка растворюсь

И пропаду, без слов, без сожаленья.

Лишь только бисером созвездья заискрились,

Вмиг ризы сумерек вечерних опустились

На самый край земли.

Камеей облака

тускнеют,

выгнувшись.

На бархатистые ланита в свете окон,

Спадают.

Гибкий стан

твой ласково манит

Дыханья свежести, изящества движений,

Порывов страстных, безмятежных вожделений.

Под бахромой ресниц

бездонных глаз твоих

Светится робкий луч

намерений благих.

Рассвет занялся мелкой дрожью,

Ночь напролёт

Туман скользит по бездорожью,

Чего-то ждёт.

Светится маревом прозрачным

Кометы шлейф,

Венцом изысканно-изящным

Ложится в дрейф.

Зарницы луч как откровенье

Благих небес,

Лишь показался на мгновенье

И вдруг исчез.

Приобретая очертанья,

Синеет бор,

И спит в плену его молчанья

Ветвей узор.

Как бриллианты в диадеме,

Горит восток,

В струях лазоревой капели —

Тепла поток.

Весь мир звучанием полнится

Равнин седых

И нежным полотном стелится

У ног твоих.

Мне сладок миг прикосновенья

К устам твоим,

Он дарит радость откровенья

Лишь нам двоим.

Любви блаженной, окрылённой,

В пучину лет,

Стезёю одухотворённой

Идём во след.

Остановись, мгновенье, дай налюбоваться

Весны величием в роскошных одеяньях,

Её восторженностью в радужных сияньях,

Дыханьем свежести под звуки тишины.

Душистый май златит в предутреннем тумане

Вершины гор. Занялся хладной, мелкой дрожью

Рассвет, роняя тени к самому подножью

Ущелий диких из небесной синевы.

Кисейным пологом багряно-золотистым

Фиалы древ рукой невидимой покрыты,

И епанчёю, изумрудами расшитой,

Стелится даль в лазурных отблесках зари.

Глядят майоликой цветущие равнины,

Долин и гор седых томительная нега

Объята звуками волшебной кампанеллы

В тиши таинственной, ликующей поры.

Душицы запахами полнятся просторы —

Их лёгкий, призрачный зефир не потревожит, —

Здесь соловей — счастливый баловень природы,

Любовник розы, упоительно поёт.

Лучи взошедшего светила, словно струны,

Весну мелодией одарят, только тронешь,

И тут же в звуках очарованный утонешь,

Как мотылёк в хрустальных капельках росы.

Сплетенья зарослей, что цвета аметиста,

Глядятся жупелом сердитым и мохнатым

Под низким облачком белёсым и лохматым,

Слегка взъерошенным вершиною горы.

Здесь вдохновенье должно черпать несомненно

В полёте мысли, воспаряющей сквозь годы,

И мир, увенчанный изяществом природы,

Порывом сладостным твой разум наградит.

Жемчужные опалы облаков

Нанизаны на солнца златы нити

В причудливом сплетении тонов,

Сияя диадемой Нефертити.

Гирлянд полупрозрачных серпантин

Из дымчатых колец в дрожащем свете

Кружит, роняя цвет аквамарин,

Как шар хрустальный в ультрафиолете.

Стеклянный куб в небесной синеве

Волшебным отражением играет

Зеркальных граней, призраком, извне,

Возникнет вдруг, и снова исчезает.

Цилиндра ось пронизана лучом

И конус у вершины пирамиды,

Сквозь призму возникают миражом

«Висячие сады» Семирамиды.

Воздушная, ажурная спираль,

Что соткана из нежных самоцветов,

Меня с собой уносит в синь и даль,

Оставив без вопросов и ответов.

Минули святки,

канул в Лету

день Крещенья,

А на дворе

И шлёт весне капелью

свой дружеский привет.

Ужель весна спешит

к нам

коварные забавы?

Теплом пахнуло.

Небосвод белесо-ватный

Роняет блики

на проталины и травы.

Дрожаньем воздуха

и свежестью дыханья

На всём лежит печать

стези благоуханья

Рисунком сказочным

божественной вуали.

Я сотку тебе из солнечных лучей

Восхитительной, небесной красоты

Платье. Только знай, что нет любви сильней,

Чем моя! Я ухвачусь за хвост звезды,

Что летит, и притяну её к себе,

И созвездьем к твоим локонам волос

Приколю, и подарю тебе колье

Из волшебных галактических полос.

Усмешками каменных идолов

Глубины веков насмехаются

Над жизнью людской, быстротечною —

С её суетой и проблемами, —

Порою впустую растраченной.

Законам космическим следуя,

Несёмся в пространстве и времени

В полях мировой гравитации

Влекомые «чёрными дырами».

Путь звёздный парсеками меряя,

Коллапсам вселенским подвержены,

И будем, случись апокалипсис,

Как дети беспомощны малые.

Ведь нет ничего в мире вечного:

Настанет день «икс», и в мгновение

На уровне ядерно-атомном,

Блуждая в межзвёздных скоплениях.

И нет ничего в этом странного —

Законам физическим Кеплера

Намного умней и изящнее

Земного, так несовершенного.

Во всём будут мир да согласие —

Согласно «Космическим правилам», —

Греховным делам не подверженный,

О ближнем радеть и любить его

Сочтёт за свою он обязанность…

Да будет блажен тот, кто верует!

Двадцатый век. Начало. Смута, смерть, разруха,

И беспредел повсюду шлёт своих гонцов.

На волю выпорхнули — надо ж, вот везуха, —

Из клеток царских стаи «керенских птенцов».

Средь них был Мойше-Яков Вольфович, налётчик,

С фамильей — Винницкий, большой оригинал.

По полицейским сводкам шёл он как Япончик.

Он не крошил батон, к тому ж пургу не гнал.

Откат от «вышки» по прикиду без отключки,

Гоп-стоп — оттянутый отстой на вираже,

Он всем пижонам, без халявы, делал ручки,

Но без напряга, провансаль блин, бланманже.

Для урканов с одесской, правильной малины

Он был «наставник и отцовский поводЫрь»,

К тому ж, для полной завершающей картины,

Был Аль Капоне против Мишки сущий хмырь.

Поставил нА уши он всю Одессу-маму,

Стеною шла тогда Пересыпь на Фонтан,

А Лонжерон пророчил Молдаванке драму,

И брал на понт всех фрайеров большой кичман.

Овёс не сыпал, керосин на штукатурку

Не лил, не гнул камыш и брёвна не катил,

И порожняк не гнал, спроси любого урку,

Он всем «стрелу забить»*, в натуре, предложил…

И можно было в подворотне ночкой тёмной

В те дни лихие, когда шёл крутой разбор,

Услышать, в общем, совершенно неподъёмный

Такой, примерно, джентльментский разговор:

«Ах, здрасьте вам, мадам! Я дико извиняюсь!..»

«Пардон! Вы что-то там имели мне сказать?»

«Начто вам гАмбель** тот? Браслетик ваш, признАюсь,

Мне по-душе! Прошу комод вас не ломать!»

«Зачем мне «голову беременную делать? «***!

Ты что-то вЯкнул там, дешёвка? Дай откат!

В менЕ шевелится всё! Если знаешь бегать,

Беги, сучок, туда, куда глаза глядят.

Подумать можно, что менЕ вы напугали!

Вы начинаете мне нравиться****, месье!

Вот всё расскажет Циля***** Мишке, чтоб вы знали,

Отправит рвать ботву вас к Дюку Ришелье».

«Слуга покорный ваш, мадам! Вас умоляю!

Откуда ж знать, что вам Япончик — протежЕ!

Ах, извините! Всё, мон шер! Я испаряюсь!»

«Давно бы так! Адьё! Моё вам «силь ву пле»!..

На Дерибасовской, в Порту и на Привозе

Он был грозой; игОрный клуб румынский брал,

И Майсман с Лейтманом почить успели в бозе,

Гольдштейну с Лейтманом устроил он аврал.

А Гепнер с Ланцбергом, с княгиней Любомирской

Подверглись шмону, вместе с ними — Айзенберг, —

«Большие люди» всё, закалки кирасирской,

Но каждый был из них, скажу вам — бизнес-клерк.

С Котовским знался он, с Утёсовым, с Якиром,

Во всех он ракурсах искусство обожал,

Шаляпин был его возвышенным кумиром,

А вот Петлюре он под зад пинка давал.

Но что-то с контрой этой у него не вышло:

Вся разбежалася братва, ни дать ни взять.

Он до Одессы дёру дал — ни в хвост ни в дышло, —

Но пойман был, смекнув, век воли не видать.

И отвернулися от Мойше даже бОги:

Его поставил к стенке красный военком.

Отпетый кАнтором хоральной синагоги —

С Миньковским Пиней, — был Япончик погребён.

Пусть не морочат головЫ мне фарисеи,

Писал, как мог, но всё ж признАюсь — как-нибудь.

Лишь одного желаю Матушке-Рассеи —

Не приведи Господь, чтоб вспять всё повернуть.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Дай людям Бог согласья и добра,

Дай мира, дай хоть чуточку надежды

На лучшее. Ни злата-серебра

Ведь просим мы, ни царские одежды.

Ты сделай так, никто чтоб не страдал,

Не был обманутым, не знал ни зла, ни горя;

Чтобы друг другу каждый ближе стал,

Как две волны соседствующих моря;

Чтоб лени с завистью нас червь не источал…

Дай веры, мудрости имущим и просящим,

Любви большой — начала всех начал,

И нам, совсем чуть-чуть, оставь, творящим!

Под звон хрустальных бокалов,

В преддверье вечерней зари,

Во тьму небесных провалов

Летят заверенья в любви.

И где-то, там, пропадая

В отрогах безмолвных широт,

Надежды луч посылают

В созвездья вселенских высот.

Как вспышка дальней сверхновой

Твой лик предо мною возник,

Мелькнул на мгновенье, и снова

Бесследно исчез в тот же миг.

Чтя законы Аэродинамики,

На предельно низком КПД

Мчусь, согласно правилам механики,

С диким треском, как ПуВРД*.

Создаёт потоки турбулентные

Мой несовершенный фюзеляж —

И другие, им эквивалентные, —

Наводя воздушный макияж.

Лонжероны-стрингеры с обшивкою —

То плоды народной «ляпоты»,

Крылья с элеронами-закрылками,

И рули, конечно, высоты.

Растопырив воздухозаборники,

След инверсионный позади

Оставляю. Шустро пляшут «дворники»,

«Шимми» жмёт переднее шасси.

К некой «этажерке» я лечу своей,

Флаттером забористым крою.

Вот она!.. И тут же попадаю к ней

Прямо в ламинарную струю.

Встретившись, всё продифференцировав,

Мы в едином мнении сошлись,

А затем, всё то проинтегрировав,

В дали голубые унеслись…

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Целуют ветки ивы отшельницу звезду,

И стайки облаков белесая завеса

Причудливые тени роняет на траву,

Приглаживая нежно верхушки кромки леса.

Узоры кружевные соткала гладь реки

Из купы лилий белых, что в заводи ютится,

И хороводит месяц под музыку ночи,

И горизонта даль вся заревом светится.

Заколобродил ветер в лазоревых ветвях,

Затеял кутерьму, запел, закуролесил.

В провалах облаков дрожит Чумацкий Шлях,

Приветно озаряя околицы и веси.

Она нагрянула как вешняя гроза,

Как вспышка молнии, негаданно-нежданно,

В лице эфирно-внеземного существа,

Вот так, внезапно, без причин, как то не странно.

То был какой-то сон волшебный наяву,

Я воспарял душою, в мыслях воскрыляясь,

Искал её следы, как Шерлок, на снегу,

Нахальным образом в покой её внедряясь.

Любовь та, первая, была «из-за угла»,

На расстояньи в общем, скрытная такая,

В мои одиннадцать… Ну как она могла

Не замечать меня — такая-рассякая!

Я даже как-то раз письмо ей написал,

Люблю, мол дескать вас (по Пушкину), и — баста!

Но то письмо втихую некто прочитал

И предал вмиг его общественной огласке.

Да-а, было дело, братцы, были времена,

Страдал я тихо, молча глядя исподбровья,

И где-то тайно раздобыв стакан вина,

Его я хряпнул, враз, за Олино здоровье…

Потом ремень отцовский был… Всему финал!..

Скрывать не стану, по тылам и закоулкам

Он залихватски, этак с присвистом, гулял,

А я орал во всю, увесисто и гулко…

Немало лет уж отшумело с той поры,

А мне всё чудятся её кудряшки локон,

И безответной той последствия любви,

Что вышли мне тогда, совсем немножко, боком.

И так как некому теперь пороть меня,

И создавать цветной букет душевных трещин,

Я поднимаю, смело, свой бокал вина

За Олю-девочку, за наших милых женщин!!!

Органа звуки заполняли свод костёла,

Клубился ладан в бликах пламени свечей

Знаменьем высшего небесного престола

В такт губ дрожанью ваших, трепету бровей

Под тонким кружевом опущенной вуали.

Казалось, где-то колокольчик мелодичный

Слегка позванивал в такт мессе на хорах

Пред алтарём, и словно ангел фееричный

В полуприкрытых ваших возникал глазах,

Вдруг исчезая в глубине вселенской дали.

(шутка)

Фантомная концепция дуальной квинтэссенции

Витральной корреляции в спонтанный ряд Фурье

Локально инвертируется полем дивергенции

На плоскость биполярную Ван-Граафа, в пси-волне.

Дискретный вектор Пойнтинга скалярного акцептора

О грань перцептуальную синхронно резонирует,

Спинально-осциллирующий конус полусектора

Дисперсией фронтальною лавинно коллапсирует.

Спиралью архимедовой, как субортогональною,

Пространственная линия декартовых полей,

Буффально проецируясь на квадроаномальную

Систему, левитирует на уровне осей.

Р.S.

Друзья! Подобным «умностям», прошу, не удивляйтесь,

Всем вам моих, уверен в том, понятен мыслей ход.

Дерзайте, фантазируйте и… присоединяйтесь!

Вперёд! И буду очень рад, что в чём-то вам помог.

О ней написаны обширные трактаты

И испокон веков полемики ведутся,

Перерастая в бесконечные дебаты…

К чему всё то? Есть вещи, что не поддаются

Ни логике, ни разуму, ни умозаключеньям.

Ведь первая любовь — это когда

Весь шар земной вам хочется обнять

исчезают, напрочь,

пребывая вне сознанья.

Одна лишь только мысль — осмыслить и понять

всю правомерность ваших чувств, —

горит всё синим пламенем и кувырком

летит к чертям собачьим!».

Для существа любимого готов ты в воду и в огонь,

Готов на всё, как Дон-Кихот, как рыцарь тот

Иль мощному разряду грозовому,

иль вспышке галактической «сверхновой».

Из сверхъестественного области то чувство

Седьмым назвать бы должно, где в его основе

Шестое чувство, что из сферы подсознанья,

Лежит… Любите! Да и будете любимы!!!

Чресполосица штрих-пунктирная,

Изнутри позолотой взятая,

По краям филигрань ювелирная

В тихих сполохах небом сжатая.

Разноцветный поток нисходящийся

Бахромою, рождает дрожание

Нитей радужных, хладом искрящихся.

Это — Северное Сияние!

Самым ярким, счастливейшим днём моим был —

День, когда вдруг однажды родился,

А явившись на свет, глазенапы раскрыл,

И ни мало тому удивился.

Как-то сразу не в силах был сообразить

Что к чему, в памперс нехотя дуя,

А освоившись, ножками начал сучить,

И подумал: «А ну, зареву я!»

Заревел!.. Заорал словно тот паровоз,

Что в коммуне была остановка,

Где-то там, во-внутрях, надорвался крепёж,

И… сходил я, по счёту большому.

«Ай мале-е-ец! — размышлял. — Ай да я, сукин сын!

Всполошил всех, замаял, замучил!»

А потом, мелкой дробью, ну надо же, блин,

Под конец, свод палаты озвучил.

И легко как-то стало, и радостно мне —

Мать честная будь трижды здорова! —

Зря и бдя, где-то там у меня в голове,

Промелькнуло: «Коза — не корова!»

А под вечер явился какой-то чудак

И назвал меня Вовой-сынишкой,

Кулачком ему тут же заехал в «чердак»,

Чтоб скорее бежал за сберкнижкой…

Слава мне!.. Мама счастлива!.. Счастлив и я!..

Мне, ступившему в мир сей ногою,

Благодарна должна быть планета Земля,

Что её осчастливил собою!!!

(шутка)

Вечер… Тихо сгущаются сумерки;

Небо что-то вдруг распоганилось;

Заржавевший карниз подоконника

Бьёт о плинтус чечёткой в три четверти.

В эту пору гриппозно-простудную

Тучи съёжились, как-то сбундючившись,

Лишь одна из них, вдруг заартачившись,

Повергает мой разум в уныние.

Залетай, не стесняйся, погреемся

У холодного у радиатора;

Не хмурись — и тебе место сыщется

Не такой прохиндей я законченный.

Распоясавшись, скину жилетку я,

Рукава от неё, и подштанники;

Неумытый, небритый, распатланный,

Лишь в носках и рубашке остануся.

К небу длани воздев, брякнусь прямо в кровать:

Чёрту в глаз эту всю пертурбацию.

Маясь негой истомной в прокрустовом ложе,

Молча, тихо впадаю в прострацию.

Двор старинный. Санька с Колькой там в войну играются.

Знают все, что оба друга — «не разлей вода».

Коль обидит кто, за друга тут же друг вступается,

Если вдруг набедокурят… Взбучка?.. Не беда-а!..

«Интерес» у них был общий — это уж как водится, —

Неприступная девчушка с длинною косой.

Сомневаться в смелости мальчишек не приходиться,

Но при ней теряли оба внутренний покой.

Школа, первый класс, звонок и — первая учительница,

Первые учебники, и парта на двоих,

А на первой — та девчушка, круглая отличница.

Ноль внимания?.. Гордя-ячка!.. То всё не для них!

Лето. Лагерь пионерский. Ночь костром взвивается.

«Здравствуй милая картошка!», — в воздухе висит,

Год из года. Всё когда-то, видимо, кончается —

Детство, школа… Что ж ребятам будущность сулит?

Выпускной! Звонок прощальный —

душ младых чистилище.

Ну а вы куда?». «Мы с Санькой в ВДВ-училище!».

«Что ж! Ни пуха ни пера! Пусть вас Господь хранит!»…

«Слышь, Колян! Прикрой! Я мигом… Там —

батяня раненный».

пулей продырявленный

Колька: вынес, сам оставшись на сырой на земле…

«Здравствуй, Сань! — вдруг за спиною.

— А я к вам, наведаться».

«Не сложились!.. Перед Колей мне бы исповедаться:

Ведь любила, только знать гордыня подвела».

Над кладбищенской могилкой шелест трав таинственный.

Осень. Тихо опадают кроны тополей.

«Я с тобою, — Санька шепчет, —

друг ты мой единственный!»

И плывут на юг, курлыча, клинья журавлей.

Много ль смертному в жизни сей надобно!

Мир прекрасен! Живи, не тужи!

Улыбнись, вдруг, нежданно-негаданно,

Над землёй к облакам воспари.

Блажь откинь, оттянись и возрадуйся,

Что ещё один день свыше дан.

На судьбу на свою зря не жалуйся,

В запасник свой возьми «Каро-Кан».

Есть сегодня, а завтра — тем более,

Знай себе лишь — живи и твори,

Надели мир счастливою долею,

На пьету разум свой водвори.

Мне бы лишь всего один, плацкартный —

Я вернусь назад, не обману, —

Да такой, особый, нестандартный, —

В детства благодатную страну,

Где любить друг друга все готовы,

Где царит один шалтай-балтай.

Мне б на них взглянуть, хоть на минутку,

И слегка притронуться рукой,

А потом, приняв как чью-то шутку,

Снова, в настоящее — домой!

Степь… Рассвет… Тишина… Запах гари и трав

В синей дымке. Жужжанье шмеля.

Приглушённая речь. Бьёт металл о металл

Тихим клацаньем, души садня.

Отрешённость. Напряг. Тянет крепкой махрой.

К горизонту прикованный взор.

Звёзд тускнеющих полог над головой.

Сыпет гравий: вернулся дозор.

Свет ракеты шипящей в преддверии дня,

Всё внутри холодящий как лёд…

Первый залп огневой. Всё!.. За ним — шквал огня.

Прозвучало: «В атаку! Вперёд!»

Шумит базар, воскресный день,

Здесь всяк субъект, кому не лень,

Спешит, чтоб отовариться конкретно.

Мелькает лиц знакомых сонм,

Галдёж и дым стоят кругом,

И продавцы вам улыбаются приветно.

Чего тут только не найдёшь:

Ковёр персидский, злату брошь,

И всяко-всяческий продукт,

И вам стараются всучить хреновую редиску.

Для счастья полного свистка

Мне только не хватает.

В карман свой… Хвать!.. Нет кошелька!..

Кто спёр?.. А кто го знает!

Махнул рукой… Пришёл домой,

Укрылся одеялом.

Всё! В монастырь! Судьбы иной

Не надо мне задаром.

Куда уходят поезда

былых несбывшихся мечтаний,

Не состоявшихся надежд

и не свершившихся желаний?

пока что, —

в призрачные дали,

Где есть на вся и всё ответ,

где нет тоски и нет печали.

Времён витиеватость неизбежна.

То — аксиома, древняя, как мир.

Она спонтанна, в корне, и безбрежна.

Ей не подвластен умственный визир.

Событий ход, увы, непредсказуем,

И жизнь вся наша — «суета сует».

Коль мысль напрячь себя не обязуем,

«Вам грабли в лоб!» — звучит. И весь ответ.

Да будет так! Но всё ж таки мы — люди:

Им свойственен превратностей удел.

Тут не до истин на библейском блюде,

Хотя всему на свете свой предел…

Мы жили, как могли, без «виртуала»,

Без «эксклюзива», разных «паутин».

Романтики нас дымка обнимала,

Манил к себе костров таёжных дым.

Здесь физику всупор был каждый лирик,

Здесь лик Булата с Визбором витал.

Экспромтом вдруг рождался панегирик,

Во всю свободы дух торжествовал.

Мы верили, мечтали и любили,

Прокладывали в дали звёздный путь,

По жизни сто дорог исколесили,

И не в чем нас потомкам упрекнуть…

Брикетный чай покрепче мы заварим,

Усядемся плотнее в тесный круг,

Как прежде. Тихо песенку затянем,

В карман запрятав вечный недосуг.

Пошлём, куда подальше, всё плохое,

Хорошее — оставим про запас,

Ведь жизнь прекрасна, как ничто иное.

Мы из эСэСэСэР! И в том весь сказ!

Падая, вставай,

пусть даже в кровь лицо,

Если даже в грязь,

вставай и не ропщи.

Всё в мире преходяще,

Поверь!

Встань —

и иди!

Собрались мы… Немного было нас,

Раз-два, как говорится, и — обчёлся,

Но что то были, право, за друзья —

Мал золотник, да дорог: им прошёлся

Тот сонм по струнам страждущей души,

Что жаждет и страдает и смеётся,

Слова признанья рвутся изнутри:

Да пусть судьба Вам благосклонно улыбнётся!

Друг мой сердечный! В кои веки

С тобою виделись, скажи!

Ведь до сих пор души сусеки

Воспоминаньями полны

Тех лет далёких, сокровенных:

То вправду ль было или нет?!

Всё было — доброе и злое,

Но это — жизнь, как не крути,

Жаль, предсказать никто не может

Нам всех превратностей судьбы.

За всё тебе, друг мой, спасибо —

Уж не сочти сего за лесть, —

За всё, что будет и что было,

За то, что ты на свете есть.

А коли что не так и сталось,

То не серчай друг, не брани

Меня — ну что уж нам осталось, —

И лихом, брат, не помяни!

Проконсультировать однажды попросила

Петра Капицу как-то фирма «Сименс-Куккерт» —

У них, у крупной, важной очень уж машины

Электродвигатель работать отказался, —

Пообещав в награду десять тысяч марок.

Пётр Леонидович машину обошёл ту,

Всю осмотрел, взял молоток, ну, а потом уж

Прицельно этак, с нашим «здорово живёте»,

Мотор на радость «Сименс-Куккерт» заработал.

Всё очень просто! Только хитрой этой фирме

Таких большущих денег стало очень жалко,

На ту удачно проведённую работу

Собственноручно калькуляцию составить.

Как джентльмен он этой фирме не перечил,

Но так составил калькуляцию, что всё же

Тот гонорар пришлось ей выплатить Капице.

А написал он в ней всего-то пару строчек:

«За молотка удар — одна всего лишь марка,

За то что знал кудА ударить — остальное!»

По мостовой шагал мужчина

В пенсне и с портфелем в руках

Держался он весьма солидно,

Но было видно, дело — швах.

Завидев дом, шаги прибавил,

Нырнул за угол вожделен,

Но долго ждать себя заставил

И… чародейкой взят был в плен.

Хоть велика ты роль соблазна,

Терпенью всякому — кранты!

Интеллигент тот, сообразно,

Сухим не вышел из воды.

Край тополино-берёзовый,

Край до конца неизведанный,

Дарящий миг откровения,

Вдруг светотенями памяти

Вспыхнет, мелькнув чресполосицей

В дальних глубинах сознания.

Край васильково-ромашковый,

Компасом жизни отмеченный,

Флёром сребристым подёрнутым,

Грезится в снах упоительных..

Край соловьиный, восторженный —

Праздник души восхитительный, —

Вновь возвращаюсь, чтоб встретиться

С детством своим заблудившимся.

Край, что самарской сторонкою

Зван, люб взахлёб, до беспамятства.

Лёгкою тенью причудливой

Тонкою струйкой живительной

Вдруг обернусь, иль окутаюсь

Дымкою призрачной прошлого.

В два этажа коммуналка. Балкон.

Там, в глубине его, девочка Рита.

Бойко звучит её аккордеон.

«Брызги шампанского»,

«Ночь», «Компарсита».

Ближе к перилам ступает она,

Лик вдохновенной улыбкой сияет,

Ну, а напротив, внизу — пацанва

Вмиг про дворовый футбол забывает.

Рты — в растопырку, враспашку — глаза,

Уши — вразлёт, вся и всем восхищаясь.

Девочка Рита творит чудеса,

Клавиш едва регистровых касаясь.

Боже! Как счастливы были тогда

Мы — бесшабашного племени-рода, —

Дружбой повязанная детвора

Первого, послевоенного года…

Ночью приснилось: в простом неглиже

Девочка Рита, с седой головою,

Та, что жила на втором этаже,

Издали мне помахала рукою.

Мы вышли из боя. Разорван был круг.

Пот градом. В пыли. Сердца яростный стук.

Пропахшие порохом. Нерв, что струна.

Ни чёрт был не страшен, ни сам сатана.

Удар был нежданным. Он был — штыковой.

Прорвались. Все живы. «Ребята! Отбой!»…

А в небе мерцающих звёзд хоровод.

В ночи растворился десантников взвод.

Где те края, где те углы

Того большого камня?

Искал упорно, но — увы!

Уйдя в сень мирозданья,

Лишь только так осмыслить смог:

Его существованье

Придумать разум нам помог

Поступкам в оправданье.

Друг, помни, ты — мишень

на линии огня,

Под чётко выверенным,

снайперским прицелом.

Не стоит делать, брат,

стерню своим уделом.

Лёт быстрый времени —

«парфянская стрела»,

Бьёт наповал. Не дрогнешь,

честь тебе, хвала,

А нет, уйди, и за собой

захлопни дверцу.

Заснежило пути-дороги вьюжными метелями,

Соткал мороз на окнах дивный, вычурный узор.

В трубе каминной «ухает» вселенскими качелями,

Ни зги не видно на дворе, куда б не кинул взор.

Впотьмах листаю старенький альбом, потёртый временем,

И в лабиринтах памяти блуждаю наяву.

Имён и судеб прошлого отягощённый бременем,

На что-то всё ещё надеюсь, всё чего-то жду.

Годами припорошенные фото пожелтевшие,

В них всё, что сердцу дорого, исчезло, без следа —

И вереницы образов и будни отшумевшие

Времён навеки канувших неведомо куда.

Сюжеты штрих-пунктирные, как звёздные скопления,

Дрожат в телесных пустошах, касаясь струн души.

На снимках старых ФЭДовских ловлю судьбы мгновения,

Не более, не менее… Вот блин!.. Хоть свет туши!

Здесь лица всё знакомые — весёлые и грустные,

Смешные и серьёзные, родные и друзья,

Места до боли близкие, всё больше — захолустные…

Ну, всё!.. Вхожу в режим прокачки полузабытья…

То было или не было, кто знает… Может чудятся

Просторы за последним «геркулесовым столбом»…

«Ну вот и всё! — шепчу себе. — Что было, не забудется!»

И нежно прижимаю к сердцу старенький альбом.

За каждым из имён стоит судьба,

А за судьбой стоит сам человек,

И жизнь его есть вечная борьба

За место под Луной. Из века в век

Вторые — прихоть нравов и времён,

Всё вместе — то Всевышнего астрал.

Без яблока ни Ева, ни Адам

Не дали б нам порочной ДНК,

А там… и Казанова… Здрасьте вам!..

(Ему б под зад приличного пинка).

И-и-…заветвилось древо, занялось

Соцветиями судеб и имён,

От А до Я, и к небу вознеслось,

Пусть знают кто есть «ху», и что почём.

Кто б ни был ты, ты — случая дитя

С неподотчётной имени судьбой:

Владеть бы миром мне — Владимир я, —

Но мир меня обходит стороной.

Я кое-что имею вам сказать:

Судьба моя не пафосный гламур,

Пусть и Владимир, всё ж, ядрёна мать,

От жизни той в башке сплошной сумбур.

Меня груз славы не отягощал,

Хоть в голове один эпистоляр,

«Не без царя» в последней, я б сказал,

Ведь не биндюжник я и не фигляр.

Судьба и имя — врозь! И весь ответ!

Тандем их, знать, подобие тому,

Как мухи, что отдельны от котлет,

И потому я на судьбы педали жму.

Стоит у парапета обормот —

Лохматый,

маленький, —

и пряники жуёт.

«Хочу ещё!» —

он громко загундосил.

«А ну-ка,

быстренько,

Мальчонка,

отряхнув свои ладошки,

За маму спрятавшись,

мне кукиш показал

Глубь высот вспышкой молнии взялась,

Обнажив беспросветную хлябь.

Штрих-пунктиром промозглость пронзалась,

Порождая небесную рябь.

Ледяною, колючей шрапнелью

Разрядился трёхмерный простор

Вкупе с чёрного цвета капелью,

Завершившей природный декор.

Задрожав, ходуном заходила

Под ногами зыбучая твердь,

И в мгновенье одно обнажила

Огнедышащих жерл круговерть.

В диких судорогах изошёлся

Планетарной оси дифферент

И корою земною прошёлся

Под проклятий аккомпанемент.

Жуткий треск по Вселенной промчался,

Недра вспучились, горы круша,

То, знать, демон в аду взбунтовался,

Своим мертвенным хладом дыша.

В колебания мерной системы

Жан Бернара Леона Фуко

Погрузились Земли астроблемы,

Воды, суша, земное ядро.

Под пронзительный скрежет и грохот

Шлёт Вселенная смерти гонца,

И зловещий, раскатистый рокот

Предвещает начало конца.

Шлёт истошные вопли и крики

Неживое с живым в пустоту,

Что в агонии бьются безлики,

В мир иной преступая черту.

Жар с огнём заменились на мерзлость

И стенанья уже не слышны,

Мировое пространство разверзлось,

Поглощая осколки Земли…

Плазмой тленной, межзвёздною пылью

В бездне вечности будем блуждать

В тщетном поиске гавани тихой

И покоя мирского не знать.

С лет незапамятных, в багете прихотливом,

В глухом простенке полка книжная стоит,

Напоминанием о времени счастливом,

И тайну памяти ушедшего хранит.

Её, в пять ярусов, из жёрдочек и реек,

В сороковых отец однажды смастерил,

Морилкой, лаком, что по двадцать пять копеек,

Он нежно, кисточкой, рукой своею крыл…

С тех пор немало полка книг перевидала —

Джек Лондон, Грин, Жюль Верн, Фейхтвангер, Пастернак,

То всё друзья мои, без копий и доспехов,

С душой распахнутой и светлой головой.

Мы вместе воды океанов бороздили,

Мы в их пучины погружались; к небесам

В мир звёздный чаянья и помыслы стремили,

Неслись к Ассоль, подвластны алым парусам.

Сажали смело космолёт на астероид,

Бурили скважину сверлом к ядру Земли,

Искали гаринский фантом-гиперболоид

И вечный бой со злом без устали вели.

Нас странствий дали необъятные манили,

Влекла к свершеньям путеводная звезда.

Мечтали мы, смеялись, верили, любили,

Страдали молча, ненавидели врага…

Коль ты читающий «без страха и упрёка»,

Ты, без сомненья, настоящий Вавилон.

Скажи, явившись из далёкого далёка,

Спасибо полке книжной!.. Низкий ей поклон!

«По логову, звериному!.. По кумполу Рейхстага!..

Прямой наводкой, мать его!.. Огонь!.. Гад, получай!»

Сквозь клубы дыма, шквал огня стяг штурмового флага

Взметнулся над Германией в победный первомай.

На Кёнигсплац — в Кроль-опера и в здании гестапо, —

Жестокий бой. Грань «жизнь иль смерть»

Мнёт под себя врага стрелковый семьдесят девятый

Последний бой. Рывок, и… Всё!.. Будь проклята, война!..

Фашист капитулировал на утро дня второго,

Что лично оберстгруппенфюрер Йодль подтвердил.

в нём акт подписан снова:

Союзнички!.. Ну где же всю войну вас чёрт носил?..

Прописаны навечно в землях Трептов и Тиргартен,

Шёнхольце — батальоны, роты, взводы и полки,

Что фрицам не позволили переиначить карты

Планеты круглой и российской матушки-земли.

Так выпьем же за дедов, за отцов, за ветеранов,

За жён их, матерей, за вдов, за тех, кто пал в бою,

Кто замерзал в снегах под Брянском и под Сталинградом,

За Ленинград блокадный, за Великую Страну.

Мой милый друг, мой ангел во-спасенье,

Моя звезда, мой алый свет зари,

Тебя люблю, поверь мне, до забвенья,

Ты для меня — надежды и мечты.

И пусть судьба порой нас не ласкает,

И хлещут нас ненастные дожди,

Но от того любовь не увядает,

И мне легко, когда со мною ты.

Дай руку мне родная, и — в дорогу,

Умчим с тобою вместе в синь и даль,

Обнявшись, как два облака. Ей богу,

Ну что нам все невзгоды и печаль.

Да будут дни твои благословенны,

Мне так порой нужны слова твои,

И тёплых, нежных рук прикосновенье.

Прости меня, за всё меня прости!

Жизнь раздольную, а с ней дорогу дальнюю

Мне цыганка нагадала по руке,

Два колечка — золотые, обручальные

По сиреневой, ромашковой весне.

Ах, лебёдушка моя ты несравненная,

В васильковом небе тают облака,

Ты красой своею необыкновенная

Дай обнять и нежно приласкать тебя.

И когда в своих нарядах полушалковых

Мчишь навстречу мне, не чувствуя земли,

Дымкой призрачной в глазах твоих фиалковых

Растворяется тепло моей любви.

Проворкуй, голубка, мне слова приветные,

А за прошлое — не надо, — не брани,

Прошепчи свои желания заветные.

В веки вечные, Господь тебя храни!

Тир. Кольца. Брусья. Стометровка.

Турник. Прыжки через «коня»…

Во всю кипела подготовка,

Во всём нужна была сноровка:

К БГТО стремился я.

И достремился — чесн слово, —

Значок в усердиях добыл,

И ГТО, что и не ново,

К нему я присовокупил.

Прерогатива коррективы

Меня швырнула в ДОСААФ

Оставив без альтернативы,

Под зад коленкою поддав.

К спорт. достижениям привычен,

Вкусив плодов победных рать,

И от других весьма отличен,

Зачем кому-то там мешать!»

Поставив точку в этом деле,

С ним, как бы, взял и… завязал.

Горжусь наградами доселе,

И духа не подрастерял.

Совет таков: «Займись-ка спортом,

Неважно — стар ты или млад.

Будь весел, бодр, отдайся шортам,

Не увлекайся слишком тортом,

Переключись на шоколад».

Затуманило вокруг, захолодило,

Льёт луна на рощу тусклый, блеклый свет,

И ни сколько мне не жаль всего, что было,

Мне не жаль моих беспутных прошлых лет.

Ты не стой, как прежде, в мамином платочке,

В тихий вечер у раскидистой ветлы,

Было время, были ягоды-цветочки,

Были ноченьки не тёмны, не светлы.

Ты не прячь глаза, когда проходишь мимо,

И не хмурь бровей — всё былью порастёт,

Перетрётся, перемелется, вестимо,

И растает без следа, как вешний лёд.

Я давно уже не тот, ты это знаешь,

Понапрасну старых ран не береди,

Затуманило вокруг, захолодило,

Льёт луна на рощу тусклый, блеклый свет.

Ах как жаль всего что было и не было,

Жаль мне, что тебя со мною рядом нет.

Вот и стрелочника будка,

Полустанок в три избы,

Машинист, лишь на минутку,

Будь так добр, притормози.

В уголок заветный детства,

Из-за тридевять земель,

Я вернулся наконец-то,

Вот какая карусель.

Здравствуй край благословенный,

Здравствуй, дай тебя обнять,

Никому душой и сердцем

Не дано тебя понять.

Я пришёл к тебе из детства

С незапамятной поры,

Снова мы с тобою вместе,

Как когда-то — я и ты.

Вдоль ромашкового поля

По тропинке я пройду,

На лужайке васильковой

В пряных травах утону.

Тёплым, лёгким дуновеньем

Над волной речной промчусь,

Окунусь в неё, и в небе

Без остатка растворюсь.

Обернусь я тучкой серой,

Стану каплями дождя,

Ранним утром в дымке белой,

Бликом первого луча.

Средь берёз, ветвей рябины

Затеряюсь, заблужусь,

В небо с трелью соловьиной

Песней звонкою взовьюсь.

А пока на полустанке

Мне всё чудится в тиши

Звонкий наигрыш тальянки,

Замирающий вдали.

Окружён вишнёвым садом,

Я стою у полотна,

И в обнимку с детством, взглядом,

Провожаю поезда.

В одном дворе, в старинном переулке,

Что весь тонул в сиреневом цвету,

Ютился домик в самом закоулке

В два этажа, с мансардой наверху.

А в доме том Андрюшка жил вихрастый

С овчаркой Стрелкой, маленьким щенком,

Счастливей их, чем он и зверь ушастый,

Никто, пожалуй, не был в мире том.

Когда её в забавах обнимая,

Он говорил: «Подруженька моя!»,

Она хвостом от радости виляя,

На целый двор скулила, как могла.

И видел двор, и видели соседи,

Как даже тот, что каждый день хмельной,

Всегда угрюмый дворник дядя Федя,

Им вслед махал приветливо рукой.

И оба друга были неразлучны,

Где был один, туда спешил другой,

Судьбы иной им не желалось лучшей.

Ну что была за дружба, Боже мой!

Кровей не тех, без почестей, без званий,

В упрёк бросал какой-нибудь пижон,

В ответ звучало: «То, что без регалий,

Уж как-нибудь мы с ней переживём».

А дни летели, множась на недели,

Промчался год, за ним прошёл другой,

Уже давно два друга повзрослели,

И майский сад шумел своей листвой.

Была она грозою хулиганов,

Крутым щитом для местной детворы,

Своих друзей, от лиха отвращая,

Она не раз спасала от беды.

Но вот прошла пора забав ребячьих,

Серьёзных дел настали времена.

Окончен курс премудростей собачьих,

Как вдруг назавтра грянула война.

И встали в строй два друга спозаранку,

Чтоб гнать врага с поруганной земли.

По всем статьям как «истребитель танков»,

Андрей со Стрелкой оба в паре шли.

И сразу — в бой. Вдали стальная свора

Ползла, стеная залпами огня,

Переступил свою черту — и в пропасть

Летишь на крыльях сквозь кромешный ад.

И вот всё ближе, ближе вражья стая,

Уже в ста метрах главная броня.

Хотелось жить! И бремя расставанья

Легло тяжёлой ношей на бойца.

Дай на прощанье лапу, и до боли

Дай обниму тебя в последний раз.

Слеза из глаз скатилась у обоих,

И тут же дал он ей команду: «Фас!»

И через бруствер, с пылом искромётным,

Стрелой помчалась Стрелка на врага,

Была, однако, залпом пулемётным

На полдороге изрешечена.

Тут пелена застлала взор Андрюшки,

Он, стиснув зубы и сомкнув глаза,

Вдруг из окопа бросился к подружке,

А та была пока ещё жива.

Он подхватил, сердечную, на руки,

К её ушам прижав свою щеку.

Прости-прощай!, сказал сквозь грома звуки,

И вместе с ней метнулся под броню.

Под лязг и скрежет вражьего металла

Их на мгновенье встретились глаза.

Ещё рывок! И всё! Друзей не стало!

Их души вмиг взметнулись в небеса…

Давно уж нет старинного проулка,

И дома в нём, что был в два этажа,

Там мир иной, там весело и гулко

Гоняет мяч другая детвора.

А где смертельный бой гремел когда-то,

Там, подчиняясь веянью времён,

Растёт ковыль и пряно пахнет мята,

Зарёй подёрнут синий небосклон.

Но до сих пор, с времён поры жестокой,

Глядят на нас с небесной высоты,

Из глубины далёкого далёка,

Глаза друзей, глаза большой войны.

По-над речкою стёжкой крутой,

Вдоль зелёного гая,

Мчал наездника конь вороной

Из далёкого края.

Вот молодчик коня осадил

Под пушистой ветлою,

И склонялися две головы

Над студёной водою.

Что-то вдруг промелькнуло вдали

Средь равнины пологой,

И возник в отраженьи воды

Лик цыганки убогой.

Хриплый голос промолвил: «Постой!

Дай всю правду открою:

Мчишься ты за своею судьбой,

А она пред тобою.

От меня не сбежишь, не уйдёшь,

Сам порою не знаешь,

Где ты счастье своё подберёшь,

Где его растеряешь.

Трое суток «аллюр три креста»,

Ты с седла не слезаешь,

Променяешь судьбу на коня,

И себя потеряешь».

Прочь с дороги, наездник сказал,

Что? Нагайки не знала?

Злобной искрой блеснули глаза,

И цыганка пропала.

Мчал наездника что было сил

Конь три дня и три ночи.

Показалась станица вдали.

Где ж вы девичьи очи?!

Вороной вдруг убавил свой бег,

Лишь завидев девицу;

Та сияла, как утренний свет,

Цвета ночи ресницы.

Им платочком махнула она,

Вожделеньем пылая,

Бровь дугой, с поволокой глаза —

Синь озёрного края.

Конь вдруг уши свои навострил,

Дрожью мелкой покрылся,

Только пуля, да острый клинок

Разлучат нас с тобою».

«Ты б обнял меня что ли, казак,

Твой скакун на постое

Третий лишний. Прошу, сделай так,

Чтобы нас стало двое».

И наездник, свершая свой рок,

Блеском стали сверкая,

В сердце друга всадил свой клинок,

Сам того не желая.

Оглянулся, а лик уж исчез,

Только ветер, да грохот.

Из развергшихся громом небес

Дикий слышался хохот.

Затуманился взор молодца,

В голове помутилось,

Враз клинком он ударил себя,

Сердце больше не билось.

А казачка в ту пору с крыльца

Всю картину узрела,

И стрелой до милого дружка

Вся в слезах полетела.

Подбежала, и нет больше дел

К тем, кого так любила,

И предвидя свой горький удел,

Вмиг себя порешила.

Хриплый хохот всё нёсся вдали

Над младыми телами,

На устах их застыл крик души,

Свет померк пред глазами.

Только ветер кружил и свистал

В клубах пыли и дыма,

Да склонялися три ясеня

У высокого тына.

Ты зажги свою, путник, свечу,

Нет рассказа печальней,

Помолись, и ступай, в добрый путь,

В путь далёкий, прощальный.

Вот, наконец-то, вернулся я в город,

В тот, где когда-то родился и рос,

Где ребятишками бегали в школу,

Лихо катясь под трамвайный откос.

Здравствуй, родной, вот и снова мы вместе,

Дом мой старинный с провалом двора,

Сколько ж не виделись — может лет двести,

Может — все триста, иль в кои века.

Снова стою у родного подъезда,

Вот мой этаж и заветная дверь,

Только за ней мне не сыщется места,

Мир поколений там новый теперь.

Дом сто четыре, квартира семнадцать,

Первый по счёту подъезд от угла,

Здесь моё детство ушло без оглядки,

Здесь скорым поездом юность прошла.

Медь пятаков оттенялась на биту,

Жареным луком несло из окна,

«Брызги шампанского» и «Рио Риту»

Диск патефонный крутил без конца.

Пленные немцы — губная гармошка,

Баш был на баш — чёрствый хлеб на свисток,

В двери царапалась «Чёрная кошка» —

Финка в кармане, гармошкой сапог.

Лестниц, подъездов, дворов и подвалов,

Крыш гаражей, чердаков короли

Шастали шустро средь рвов и завалов,

От постовых вдруг шныряя в кусты.

Послевоенных времён лихолетье,

Драки, разборки дворовой шпаны,

Шли дом на дом, шли мы стенка на стенку,

Лавки ломая, круша фонари.

Вместе с Утёсовым, с Марком Бернесом

Пели мы песни военной поры,

И Левитан своим голосом века

Миру вещал о победах страны.

Песни какие мы только не пели

В скверике старом под вечной луной,

Под перебор струн гитары балдели

И возвращались под утро домой.

Юные девы, огни танцплощадки,

Дым «Беломора», под кайфом слегка,

Стрелы амура — для них взятки гладки, —

Ну а потом — дальний путь на года.

Сколько же лет, сколько зим пролетело,

Толи всё — сон, толи было когда,

Нынче народ суетится без дела,

Нет в нём в помине того куража.

Нет уж давно ни отца, нет ни мамы,

Их поколенья гражданской войны,

Смелых и злых, добродушных, упрямых,

Нам всё казалось, что вечны они.

Жизнь, то — мгновенье, летит незаметно,

Наши бесследно стирая следы,

Время придёт, мы уйдём безответно

В сети объятий блаженной страны.

Может взгрустнётся кому-то немного,

Кто-то с теплом может вспомнит о нас.

Дом сто четыре, квартира семнадцать,

Пятый по счёту подъезд от угла,

Где моё детство ушло без оглядки,

Где скорым поездом юность прошла.

Весёлые настали времена,

Нам всё теперь до лампочки, ей Богу,

Налей подружка мне бокал вина

И собирайся в дальнюю дорогу.

Нас жизнь с тобой мотала, как могла,

Трепала нас с тобой судьба жестоко,

И вот — настал тот час, пришла пора,

Уходим прочь, в далёкое далёко.

Обнявшись, без оглядки в небеса

Мы белыми умчимся журавлями,

Туда, где куролесят облака,

Туда, где нет тоски и нет печали.

Ведь что такое — Жизнь,

То — вечная любовь

Всем существом,

На грани безрассудства,

Без лжи и суеты,

Когда всё будто вновь

На паперти сценической искусства.

Не приведи Господь

Прокрустов дух обресть,

Непонятым и проклятым считаться.

Когда живой ломоть

Бьёт в грудь, что силы есть,

Так быть должно,

так, значит, должно статься.

Это кто ж в переполненном классе сидит,

С первых парт и до самой «камчатки»?

Что-то очень знакомое в лицах сквозит…

Продырявлены памяти латки:

Вытесняя событий былых саркофаг,

Вдруг нахлынули воспоминанья.

И понятным всё стало: пред статью моей

Очень близкий, но… витиеватый* —

Бахромой паутины**, — сонм учителей

С класса первого и по десятый.

Как один все, такие, какими их знал.

Как живые сидят. Вот забота!

Вопрошающий взгляд. Кто бы слово сказал.

Я стою. Все молчат, ждут чего-то.

Рвут сознанье вопросы бегущей строкой:

«Ну и как? Много ль в жизни добился?

Расскажи, нам, ушедшим на вечный покой.

Ты ж не зря в нашей школе учился?»

На подкорковом уровне шлю свой посыл:

«Извините, прошу!.. Ожиданий

Ваших не оправдал: как уж мог, так и жил —

Ни падений, ни взлётов, ни званий.

Мне мечты своей несостоявшейся жаль,

Жаль иллюзий утраченных блики,

И надежд не свершившихся»… Вижу печаль

Возлегла на поникшие лики.

«…не хитрил и не подличал, в дамки не лез,

Перед вышестоящим не гнулся,

Не скулил и не ныл, и по делу, и без.

Всё!» — сказал в пустоту, и… проснулся.

От дел домашних отрешившись,

прилёг задумчиво всхрапнуть,

Так, на часок, чтоб пробудившись,

душой и телом распушившись,

Своими мыслями взбрыкнуть…

Уснул… Вот я на паровозе

куда-то мчусь в трам-тарары,

читаю молча стих свой в прозе

И на ходу жую блины.

Потом, вдруг, на аэроплане

свершаю дерзкий свой полёт.

частушки шпарю на баяне,

Танцую задом наперёд.

Какой-то негр мешок с деньгами

мне приволок из Сомали —

красуясь на гиппопотаме,

Рисует мой портрет Дали.

Я горд!.. Друзей не успеваю

дарить присутствием своим.

«Куда бы спрятаться, не знаю?

Вас «пруд пруди», а я — один!»

Кто ж те друзья? Да из Самсуда,

все, как один, от «А» до «Я»…

Цепляюсь, вдруг, за хвост верблюда,

Об землю шмякаюсь, плашмя.

Бряк! На полу я, лёжа боком.

Пришёл в себя, продрал глаза

моя соседка, ненароком,

Свой давний долг мне принесла.

Я за компьютер… Лотос-позу

приняв, сижу, как на гвоздях,

мой «состенуто-маэстозо»

В нём был раздолбан «в пух и прах».

Вот так-то вот! Ведь это ж надо?!

Мои вы лапти-сапоги.

Сон в руку — то ль не Эльдорадо?

«Послаще» будет мармелада.

Такие, братцы, пироги!

Плиссе несметного количества ошибок —

Коллекционный груз без фантов и понтов.

Учёт, анализ, вывод — коль умом ты гибок, —

Произведи, во избежание крантов.

Как мы зажили бы, со всем тем согласуясь,

Иль если б всё смогли то к сведенью принять,

Душой и сердцем с тем «клише» сообразуясь,

Тогда б не надо и Эдема нам желать.

И всё же будь полным-полна моя копилка

Ошибок, глупостей, просчётов и грехов,

Без них и жизнь не жизнь, а вечная «коптилка»,

Сродни поэзии, но только без стихов.

Моя родословная писана небом,

То тучкой с грозою, то облаком белым,

Где, кажется, был я… А может и не был.

А может приснилось всё это… Как знать.

Она сплошь и рядом из символов-меток

От самых корней до раскидистых веток,

В которых мой род, не объять, не измерить,

Не стану не врать, не душой лицемерить.

К нему, дайте срок только, я ворочусь

Хоть ветром, хоть птицей, листом пожелтевшим

В приветную гавань от чувств охмелевшим,

Свершив свой обет на крови всем ушедшим,

И тихо струны родословной коснусь.

Деньги… Это что-то вроде счастья мимолётного.

Счастлив тот, кому хватает. Зло или добро

Это «чудо»? Нам решать, от пункта поворотного

До «классической» скульптуры Энтони Каро.

Меньше денег и комфорта — меньше и потребностей,

А чем меньше их, счастливей, значит, человек:

Крепче сон и нет хлопот, и прочих неизбежностей,

Пусть завидует ему тот австралопитек.

Звон монет, купюр шуршанье и других условностей,

Душу, глаз и слух ласкают… Эка благодать!

Деньги счастья не дают нам, но дают возможности,

А последние, вестимо, счастье могут дать.

Представляю: подхожу я к кассе, обособленно,

Ну, а там висит бумажка — «Счастье не в деньгах!»…

Я безденежных счастливых что-то не особенно

Видел, разве что когда-то в разноцветных снах.

Поговорка та не бедным человеком сложена,

Это точно. Кто богат, несчастлив глубоко.

Понапрасну воду черпать бреднем им положено,

Иль за эхом прытью мчаться… Что кому дано.

От излишеств мы тупеем, от нужды, как водится,

Вдруг умнеем. Где богатство, совесть там молчит.

Выбирать меж злом-добром чураться не приходится,

А само понятье «деньги» пусть к чертям летит.

Век не долог наш, он — вспышка, миг, одно мгновение,

Не стяжательство, не жадность не продлят его.

Там, где денежный избыток, видится забвение,

А за ним лишь пустота и… больше ничего.

Одинаково лежать мы будем все на полочках,

Рядом — бедный и богатый, здравый и хромой,

Все, торжественно и гордо, при закрытых шторочках.

Не гонись, брат, за деньгами, этой наркотой!

Стольетье минувшее… Пятидесятый…

Жара… Из-под самого из-под комбайна

Рыдван тянет Зорька. Тот полон пшеницы.

На нём Санька Бахмутов. Я, знамо, рядом.

Он транспорт рулит показушно-лениво

На ток… Под разгрузку… Сегодня суббота…

Доставленным в крынке из жерл печки русской

Ухватом. Им ловко шустрит Марь Иванна.

Из чрев Мокрицов, на Соку что ютятся,

Летим в Кочкари на к/ф «Трактористы»…

А там уже девки во всю бьют чечётку

К частушке «Семёновна», под балалайку.

Завалинка ломится от посиделок

С лузганием семечек, «под подбородок».

Динамо… Расселись, кто где, и как может.

Тут кинопроектор занялся жужжаньем.

Экран-простыня сразу титрами взялся,

И гомон затих… «Марш советских танкистов»

Заполнил окрестности сельского клуба…

Ладынина вместе с Крючковым. Андреев,

Алейников с «Милой моей»… «Три танкиста»…

Картины сюжет промелькнул незаметно,

Оставив свой след в душах неизгладимый…

И вот мы уж с Санькой в плену сеновала.

Друг дрыхнет бесстыдно. Мне что-то не спится…

В провале ночном лунно-звёздного неба

Путь Млечный Медведицей Малой светится…

Как только вдруг мыслью своей оскудеешь,

Под яблонькой коврик персидский стели,

Чтоб яблоко в лоб, чтоб рождались идеи,

В мыслителя позу ложися и жди.

И следуя строго заветам Ньютона,

Решил окунуться я в эксперимент,

Но каркнула громко на ветке ворона,

Послав в правый глаз мой большой экскремент.

Ругнувшись, гордыню в карман свой запрятал,

Ведь опыт научный превыше всего.

Другой ворон левый мне глаз запечатал,

И видеть не стал я почти ничего.

Ещё не оправился от возмущенья,

Как яблочный плод в ухо мне угодил.

А тут ещё пёс пришлый в доли мгновенья

За ногу меня ни за что укусил.

Я не Эдисон, не Капица, не Тесла,

И не Резерфорд, и к тому ж — не Ньютон

А ну их всех в баню. Всему своё место.

Где коврик мой?.. Всё, удаляюсь!.. Пардон!

В словесных дебрях мастаки

Предсказывать чужие судьбы

И с проторённого пути —

Ни-ни, хоть пядь, хоть три во лбу ты.

Как бы не так. Лови момент.

Урвать себе побольше шансов?

Да ладно вам. Дивертисмент

Пройдёт по душам в виде стансов.

И будет день, и будет ночь,

Всё канет в Лету безвозвратно,

Лишь мысль, всего живого дочь,

В нас отзовётся многократно.

К чему всё то

несметное

количество «одежд» —

Мечты несостоявшейся и

Куда-то вдруг исчезнувших

загаданных желаний.

Быть может где-то там,

за горизонтом,

Где слово с добрым делом

заживляют боль и раны.

Всё то,

что полюбив,

нужно просто жить,

Любить и верить,

дорожить

прожитыми летами.

(интерпритация стихотворения

поэта Игоря Царёва «Я мог бы»)

Да мало ль чего в этой жизни могли

Свершить мы: свой шанс вдруг изъяв из петли,

Про бомжа с перрона, что хлещет «боржом»,

От злых тифовшей извиваясь ужом.

Я родом-то сам из читинской Бады.

До Нерченска, Ванино и Воркуты

Не тот коленкор переплёта… Синдром

Словесной руды распластался ковром.

По снегу, босым, через тернии, мглу,

Туда бы мне, к звёздам, ловить тишину.

Я мог бы долбать тот старательский лёд,

Чтоб перья ломать день и ночь напролёт.

Да мало ль чего в этой жизни могли

Свершить мы, свой шанс вдруг изъяв из петли.

Ночь беспросветна в своём одеянии,

Ветер кромсает промозглую мглу,

Будто в не отождествлённом деянии

Режу собой дождевую волну.

Тонны чугунного неба упавшего,

Вкупе со звуками, в проседь огней,

Бьют по загривку «бомжа» загулявшего

И никаких тут тебе, брат, гвоздей.

Вот и трамвай мой… Пора вороватая:

Позднее время — жупел кавардак.

Тьма-таракань моя витиеватая,

В мыслях сумбур и полнейший бардак.

Я попрошу у вагоновожатого —

Чтоб провалиться мне в трам-тарары, —

Чуточку в роли побыть провожатого

В тихую гавань блаженной страны.

Пусть запроторит меня, окоянного,

В самую гущу волшебной луки

Мне ль на манер дурака оловянного

Копья бездумно ломать в две руки?

Чувство — как-будто иду на заклание.

Стоп! Хватит! Приторможу на углу.

Ночь беспросветна в своём одеянии,

Ветер кромсает промозглую мглу…

Алло!.. Мама?.. Здравствуй!.. Ну как ты, родная?

Где ж ты пропадала сто лет и сто зим?

Тебя, ангел мой, часто я вспоминаю.

Давай, хоть немножечко, поговорим.

Прости за молчанье, но верь мне на слово,

Что в мыслях всегда и повсюду с тобой.

В последнее время всё снова и снова

Во снах ты являешься передо мной.

Ах, мамочка-мама, да если б ты знала,

Ну как же порой не хватает тебя,

Душа по тебе ещё не отстрадала

Ну, в общем — вот так вот, такие дела.

Как жизнь, хочешь знать…

Будь спокойна, сложилась.

Чего-то сбылось, а чего-то не сбылось;

Все в здравии полном, включая меня.

Да что обо мне всё… Ты, милая, лучше

Давай о себе… Одолела тоска,

Скучаешь, саднит что-то сердце от стужи,

Мурашки. от пят до седого виска?

Напрасно, не мучь себя, слышишь, не надо,

Сомнения с грустью подальше отбрось,

Ты вспомни-ка лучше, как нам вместе с папой

Мечталось, любилось и просто — жилось.

Ты рядышком с ним, говоришь. Как он, мама?

Всё больше молчит? Ты ему передай.

У сына, мол, чувств к тебе полная гамма,

Что помнит и любит отца, так и знай.

Ничто под Луной в этом мире не вечно,

Всё призрачно, зыбко, как я погляжу

Придёт время, свидимся — жизнь скоротечна, —

Тогда тебе с папой я всё доскажу…

Что это? Гудки… Абонент недоступен…

Привиделось, знать, всё на старости лет

Барьер параллельных миров неприступен

И всё же — то было?.. А может быть нет…

Ошибка ошибке рознь,

Но сколько жизнь не учи,

Свершаем их вновь и вновь,

К судьбе подбирая ключи,

Когда говорят, слышь, брось,

Пытаясь взять на испуг.

Неисправимо всё то,

Ошибок когда результат

Взахлёб за собой влечёт

Невосполнимость утрат.

Где-то заблудилось моё счастье

В закоулках дальней стороны

В поисках страстей червонной масти

В дебрях нерастраченной любви.

Мне в тот уголок благословенный

Вот бы окунуться с головой,

Где шумит, поёт проникновенно

Ветер над раскидистой ольхой.

Глянцевого неба позолота

В лёгких, дивных сполохах зари,

Скрылось всё за дальним поворотом:

Было время, что не говори.

Было всё — падения и взлёты,

Радости с печалью пополам,

Круг друзей — распахнуты ворота,

Да чего уж говорить-то там.

Кем и где б кто не был в самом деле,

Каждый знал — «почём» и «что к чему»,

Чувств, эмоций, шуток не жалели,

Были как один, плечом к плечу.

Тает сладость в горечи полыни,

Нет того шального куража,

Только память о былом, доныне,

На вершине острия ножа.

Светлой памяти

закарпатского поэта

Копинца Карла Фёдоровича

посвящается.

Где ты, поэт, поборник чести,

Где твой высокий, чистый слог,

На метр непревзойдённого стиха,

Иль не предвидел участи печальной.

И лик Марии Магдалины

Оплакивает демона пера,

Светится вольный стих и буриме,

Как Бетельгейзе — альфа-Ориона.

Ашвинов праведный наследник

И Эскулапа верный друг,

Безропотно приняв судьбы наказ,

Чтоб аутодафе скорей свершилось.

И стих, в насмешку Казанове,

Когда Зефиром воспарил,

По наущенью Асмодея прошептать:

«Мафусаилов век» тебе заказан!».

Гекубой путь был уготован

На елисейские поля:

Для душ конгениальных, кто порой,

Как Прометей к Олимпу возносился.

Наперсник славный Аполлона,

В стихах — ваятель Фальконе,

Воздвиг себе акрополь из кракле

На полотне просодии фантомной.

Здесь Калиостро не уместен,

Декорум внешне соблюдён

Поддержкой заручён кариатид

В своём стремлении к вершинам демиурга.

Горнило выспреннего слова

Творец возвышенной стези

Кудесник напророчит Архилоку

Нектар с амброзией в сияющем Эдеме.

Иль там, где вереск и багульник

Средь узких фьордов диких скал

Удел печален твой, анахорет,

Сердец мятущихся и страждущих целитель.

В искусства дивном Пантеоне

Да будет прах твой нерушим,

Скорбим на праведном амвоне

Пред ликом ангела святым.

Поём тебе, поэт, апофеоз

В священном храме фатума Вселенной.

Настроив себя на лирический лад,

Возводим воздушные замки

Мы смолоду: кто бы тому был не рад,

Когда вдруг выходишь ты в дамки.

Любимой своей подарил бы весь мир,

Построил бы дом на приволье,

Сирень под окном бы своим посадил,

Завёл голубей на подворье.

И всё же, куда бы не кинул ты взгляд,

Поймёшь вскоре, жизнь — лотерея,

И белый тот лебедь на чистых прудах

Умчится вдруг, не сожалея.

Ушедшее прошлое — грусть и печаль,

Тоска об утерянной ласке,

Роняемой сердцем, как это ни жаль,

В красивой, непрошеной сказке.

Ушло безвозвратно в туманную даль

Любви негасимое чувство,

Их снежные бури давно замели

В обители проникновенной.

На паперть планиды лазурь облаков

Узором виньетки ложится,

И музыкой льётся в сплетении слов

И в песенном вихре кружится.

Чудесная погода,

На море — пароход,

Весёлого народа

Большой круговорот.

Вдруг — гром средь океана,

Морского ветра шквал,

Каюта капитана,

Шампанского бокал.

Не согрешить? Да что там!

О нет! Никак нельзя!

И стало результатом —

Прекрасное дитя.

А капитан отважный,

Тот, что приветлив был,

Без спроса, спозоранку,

Воскликнув: «Тру-ля-ля!»

Живи пока живётся,

На всю, чего уж там,

Как в песенке поётся,

И всё до печки нам!

Прочь сгинули морозы, в кустах журчат ручьи,

На ветках дикой розы запели соловьи.

Пришла весна в Карпаты, в сей благодатный край,

Комочком снежной ваты искрится водограй.

И журавлиной песней мир полнится окрест,

Летит из дальних весей призывный благовест.

К окошку дальней хаты смерека ветки гнёт,

Там — девичьи палаты, там милая живёт.

Характером не робкий, в плечах одна сажень,

У озерца, вдоль тропки всё бродит целый день

Парнишка, что стремится к заоблачной мечте

О милой о девице, о праведной судьбе.

Любви предвестник — дружба,

Небесный глас живой,

Благословенья служба,

Подарок неземной.

И если двое рядом,

То бишь — он и она,

То лучшего не надо,

И не нужны слова.

Лишь оба были б вместе,

Вдвоём, рука к руке,

Чтоб взор ласкал и нежил,

Благоволя судьбе.

В тот миг, в сердцах и в небе,

Всё вспыхивает вдруг,

И мир ещё светлее

Становится вокруг.

Прощаясь, улыбнёмся,

Храня свою любовь,

Затем и расстаёмся,

Чтоб встретиться нам вновь.

Тот, кто не ест вареники —

Нет слов, — тот не казак,

Ни еники, ни беники,

Скорее — просто так!

Да кто ж не любит их, родных,

В сметане — вот вопрос!

Ведь всё ж украинцы все мы,

Их съели б целый воз.

Казацкий дух и голова,

В ней думы о жинках,

И вся в сметане борода,

И даже на усах.

Ах, вы варенички мои —

Любовь на все года,

Как вдруг учую носом их,

Кружится голова.

Эх! Тем вареникам, друзья,

Я б памятник воздвиг,

Да со сметаной чтоб, вот так,

Чтоб в голове был сдвиг:

Пропитан весь воздух в тиши городской

Акации запахом пряным,

Он сводит с ума, вея над головой,

В сиянье заката багряном.

В весеннем саду, день и ночь напролёт,

Поёт соловей без умолку.

В оврагах вода, праздный звёзд хоровод

Кружит сквозь небесную щёлку.

Летят наши годы: уже седина

Подкралась к вискам незаметно.

Наивная молодость, где ты, куда

Девалась, пропав безответно.

Былое растаяло в дымке времён,

Возникнув прекрасным виденьем,

Мелькнуло на миг колдовским миражом,

Исчезнув цветным сновиденьем.

Ах уж эти брови, ах уж эти очи

Девичьи, ну с чем же нам сравнить бы вас:

С ясным днём погожим, с тёмной летней ночью,

Сжальтесь, не сводите молодца с ума.

Вроде бы и нет вас, в то же время рядом

Вы, как не любить вас, как вас не ласкать,

Любящее сердце одарите взглядом

Нежным, не заставьте милого страдать.

Век на вас смотреть бы, только нет уж мочи:

Спать не будешь ночи, думать лишь про вас;

Ленточками шёлка оттеняют очи,

Знать огонь надежды в сердце не угас…

Ну почему же жизнь людская не сродни

Полёту сокола, взмывающего в небо

На стыке тёмной ночи и зари,

Где не один из нас, пожалуй, там и не был.

И взгляд тот, что прикован к небесам,

Порой невольно думы навевает:

Как хорошо парить свободно там,

Где ветры разухабисто гуляют.

Вот бы умчаться вольной птицей в даль

Туда, где солнце и мерцающие звёзды,

Ко всем чертям прогнав тоску-печаль,

И век свой коротать там вольно и свободно.

Роняет зыбкий блик в ночи хрусталь бокала

Мерцаньем в зеркалах расплавленных свечей,

На суть напрасных слов судьба не уповала,

Но не погас ещё очаг ушедших дней.

В нём теплится зола утраченной надежды,

И наша жизнь вершит свой торопливый бег,

И в тихий час ночной, свои смыкая вежды,

Сквозь сердце пропускаешь земной короткий век.

И колокольчик вдруг не вздрогнет на рассвете,

Средь трав и васильков давно затерян след,

И только лишь сюжет о нежности и лете

Напоминаньем будет поры тех юных лет.

К чему ненужные слова и обещания

И клятв поток в придуманной любви?

Пригубишь их в порыве покаянья,

И всё, погиб!.. Или с ума сходи!

Всё кануло куда-то в одночасье.

На что ещё рассчитывать? Как знать!

Никто не спросит вашего согласья,

И не на что уж больше уповать.

Прощай друг мой, с душой сообразуйся,

Всё это, право, мелочность сует…

Свободен!.. За былое не волнуйся

И не давай пророческий обет…

Куда-то запахи и звуки исчезают,

Приливами находит тяжесть рук,

И душу сонм видений навевает,

Когда от чувств земных устанешь вдруг…

Бушует Днепр широкий,

Подвластный лишь ветрам,

Что шквал волны высокой

Вздымает к небесам,

Луна свой блик роняет

На Днепр в кромешной тьме.

Пастух небесный гонит

Вдаль стаи чёрных туч,

А Днепр ревёт и стонет

Меж берегов и круч.

Ещё не слышен гомон,

И не пропел петух,

Светает… Перекличку

Затеяли сычи,

И пьют из луж водичку

Проворные стрижи.

Хлопцам казак молодой предлагает

Коней разпрячь и прилечь отдохнуть,

Сам же в зелёный садочек мечтает

Хоть бы глазком лишь одним заглянуть.

«Надо б криниченьку вырыть в садочке», —

Он с хитрецою в глазах говорит:

Гибка, стройна, молода, роста малого,

Чёрные брови, озёра — глаза.

Он к ней и так, он и сяк, он и эдак,

Просит водички, она — не даёт,

Как уж аукнется, так отзовётся,

И от ворот поворот получил.

Там, где казацкая доля гуляет,

Степь — мать родная, а сабля — жена

Для казака. Только кто его знает,

Где упокоится прах молодца.

Май. Весна. Конец работы. В скверике сижу,

На поток людской, снующий, нехотя гляжу.

На дворе ещё не поздно, празднично-светло,

Все бегут, куда-то мчатся, будто припекло.

На прохожей части цыган на бордюр уселся;

Рядом с ним его собака о штанину трётся,

Ну а там, через дорогу, около киоска,

Лук, черешня и клубника тёткой продаётся.

На обшарпанной скамейке некуда деваться;

На задворках горизонта солнце ошивается.

Поясняю популярно — что тут удивляться, —

Благочинный муж супругу ждёт с работы, мается.

Ночь светла и звёзды что-то там колдуют

И играют в прятки с серебром реки,

Ветки грустной ивы гладь воды целуют

И роняют слёзы в зыбь речной волны.

Сердце к другу рвётся, плачет и рыдает,

В сновиденьях грёзой к милому летит,

Шепчет его имя, к дланям припадает,

Тихой, сокровенной тайною звучит.

Хлюпают звёзды на небе распластанном,

Кашляет ветер похабно в кустах,

Хрюкнуло где-то нежданно-негаданно.

Господи! Надо ж? Противно-то как!

Холодно! Страшно! Один среди улицы —

Этой злодейки, подружки шпаны,

Как звезданут меня, прямо по кумполу,

Вот, и попробуй потом, догони.

Чу! Где-то свист раздаётся разбойничий,

То не к добру, жизнь моя в растопырь,

Блямкнут в загривок, и жить не захочется.

Всё, чесн… сло.., ухожу, в монастырь.

На ломберном столе шампанского бокал

Искрящегося в бликах полутеней,

Он не допит; в хрустальном башмачке

Дымящийся окурок сигареты.

Надкусанное яблоко со шкуркой апельсина,

Распластанные розы из упавшего вазона

И на сукне следы разлитого вина.

Раскрытый Джона Китса томик небольшой,

Клочок бумаги со словами «Прозит!» и «Прощай!»

И кисть руки в митанке на краю стола

С зажатым в пальцах браунингом дамским…

То, знать, судьба сулит постфактум декаденства!

Сижу, точу своё перо —

гусиное — поэта,

Точу, точу уже давно.

Да что ж такое это?!

Уж половину искромсал —

иль ножик притупился, —

Ко всем чертям его послал,

и сильно возмутился.

Когда от этого пера

огрызок лишь остался,

Второе, третье взял тогда,

за следующее взялся.

Потом я перьев не считал —

пустое, — время трата,

Мешок уж полный источал,

и всё без результата.

Всех кур, гусей пообщипал,

и индюка подружку,

Все разбежались по углам:

стесняются друг дружку.

Ну где ж ещё мне перьев взять —

источник истощился,

Сижу, весь думами объят,

и разум помутнился.

По уши в перьях, в строганьė,

и пух над головою,

Слеза сползла по бороде,

над левою щекою.

Но тут я вспомнил о пере,

о страусином, в шляпке,

Дарил которую жене

под новый год на святки.

Стругал его по четвертям,

сказать коль фигурально,

За что жена меня к чертям

послала виртуально.

А посему же порешил,

что в ножичке всё дело.

В сельпо точило прикупил.

Работа закипела.

Теперь сижу, точу свой нож

на круге абразивном,

На папу Карло стал похож,

ну, прям, смотреть противно.

А не подскажет ли мне кто,

так, в качестве совета,

Кто б одолжить мне смог перо,

великого поэта?!..

Кукушка считает кому-то года,

В гаю — соловьиные трели

Разносятся эхом, и гор череда

Возносит мохнатые ели

Туда, где его в тихом, милом краю

Всё ждёт не дождётся дивчина.

Там буйно, во всю, черемшина цветёт

Меж шапками красной калины;

Там дивчина песню в садочке поёт

О самом желанном, любимом.

Уж так случается, взгрустнётся чуть порой,

И так захочется чего-то, неземного,

И вдруг, откуда ни возьмись, над головой

Взметнётся весточка из прошлого-былого:

Он дивной, сказочной рапсодией звучит,

С собою в неизвестность увлекая.

И зазвучат вдруг «Хризантемы» в тишине

Мелодией чарующей, глубокой

Как-будто бы в туманной пелене

Даём мы волю памяти далёкой.

Красноармеец Сухов

с Петрухой —

суть да дело, —

Обзавелись гаремом

Хафиза, Джамиля

с Саидой.

Басмачи в намереньи гарем тот

вернуть и за границу

Во чтобы то ни стало

решили погубить.

Частично так и сталось,

да вот не тут-то было —

Хоть не везло и в счастье,

зато везло в любви.

То Павел Верещагин,

начальник всей таможни,

Он «Ваше благородие»

с открытою душою

Под звуки струн гитарных

задумчиво поёт.

Спустился с полонины

гуцул — овчар с отарой,

И к ней, гуцулке Ксене,

торопится-спешит.

И статью снежно-белой

к любимому летит.

А он ей на трембите

всё о любви вещает,

До Ксени синеокой,

ну надо ж, хоть убей!

Склонясь над Черемошем,

Грустит гуцулка Ксеня

Ты не грусти, девчонка,

ещё взовьётся звонко

Твоей трембиты песня,

умей лишь ждать её.

Облака белесые покрывалом стелятся

На луга зелёные дивных полонин,

И волшебным образом сказочно шевелятся

По краям сияющих, заснеженных вершин.

Девичьими чарами словно околдованный,

Весь в печали парубок бродит у ручья,

Лёгкой и пленительной статью очарованный,

Чистотой кристальною горного ключа.

Средь дубрав приветливых стёжкою забытою,

Где струится с синих гор быстрая вода,

Паренёк молоденький ходит, ждёт любимую,

Лик и стан её голубит он в своих мечтах.

Вот червонной руты куст нежно рук касается,

Словно хочет что-то там важное сказать,

И приветливо ему мир весь улыбается,

И приемлет всей душою он ту благодать.

Не ищи ты вечерами цвет червонной руты,

Лучше тайной тропкою ты к ручью приди,

Попроси у милого сердечного приюта,

Проворкуй любви слова и нежно обними.

Строптивая девчонка смеётся от души,

Задористо и звонко, хоть кол на лбу теши.

Советуют дивчине любимого забыть

По мелочной причине, она ж: «Тому не быть!»

Условие одно лишь твердят её уста:

«Коль хату не построишь, ну что ж, бывай тогда!

А в хату, где свекруха, не надо, не веди,

Меня ты, молодуху, в свою препроводи».

Ну надо ж какая попалась —

Хитрющая дева-краса,

День изо дня всё обещалась

Прийти, а сама не пришла.

К примеру, зовёт по барвинок,

Иль пуще того — в череду.

Но нет её! В чём же причина?

Смеётся у всех на виду.

Иль вот ещё: где-то раз сорок

Грозилася поцеловать,

Во вторник, мол, люб ты мне, дорог!

И что ж? Обманула опять.

В четверг — на концерт; на пшеницу

Во пятницу снова звала,

Да где уж там, как говорится —

Пролёт! Вот такие дела.

В субботу прельщала работой,

На свадьбу звала в выходной,

Да снова не вышло там что-то.

Совсем свой утратил покой.

Довольно!.. Иссякло терпенье —

Чаплышку мою в растопырь!

Нет сил, лишь недоразуменья!

Ну всё!.. Ухожу в монастырь!

Опадает яблонь цвет,

Даль росой искрится,

Медоносный первоцвет

По земле стелится.

Пахнут мятой и полынью

Травы луговые,

Отливают нежной синью

Васильки живые.

Луч светила за селом

С радугой играет,

Аист белый над прудом

К облаку взмывает.

Ну а там за дальней хатой

У самого броду,

Там, где шмель кружит мохнатый,

«Нэсэ Галя воду».

Несёт Галя чисту воду —

Коромысло гнётся,

А Иванко за дивчиной

Как барвинок вьётся.

То — слова народной песни

По-миру гуляют,

Украину — нэньку нашу

Щиро прославляют.

Была она прекраснее зари:

Глаза её — озёра голубые,

Коса — сиянье Млечного Пути,

Душа, что филиграни кружевные.

И тихий трепет нежных, алых губ,

Бровей, ресниц и пальцев рук движенье

Сплелось всё, только слышен сердца стук

Сквозь пышущую свежесть в юном теле.

Журчанье страстных, пламенных речей

Тех дней далёких памятно доселе,

Объятий жарких власть в тени аллей

Под тихий шёпот серебристых елей.

Наивных клятв на вечные века

В любви, надежд и трепетных лобзаний,

Где ты — любвеобильная пора,

Пора благих свершений и мечтаний.

Уж полстолетья минуло с тех пор,

Всё кануло куда-то в одночасье,

Как в поле ручеёк, сбежавший с гор,

Как дым в преддверье призрачного счастья.

Стирает время прошлого следы,

Всё тоньше, тоньше нить воспоминанья

На гребне убегающей волны

В глубинные причинности сознанья.

Весна, апрель, природа оживает,

Гирлянды белоснежных облаков

На гладь земли живую тень роняют

Средь вешних трав и луговых цветов.

Дрожит в лучах рубиновых светила

Туманом затушёванная даль

Опаловых тонов, неуловимо

С зари снимая тонкую вуаль.

Рассвет подёрнут радужным сияньем,

И россыпь бриллиантовой росы

Лежит на изумрудном одеянье

Бескрайней, оживающей степи.

Бывают минуты в жизни,

Когда нам ни что ни в радость.

Так что же, давай дружище,

Возьмём на поруки слабость!

Тогда нам с тобой не надо

Не петь, не мечтать, не смеяться,

Ведь слабость — удел только слабых,

И с силой куда нам тягаться!

Но вспомни ты лучше о друге,

Когда надвигаются тучи,

Его лишь окликни, и тотчас

Тебе он протянет руки.

Тебе с ним вдвоём будет легче

Тащить этой ноши тяжесть,

Он быстро вдохнёт в тебя силы

И снимет минутную слабость.

Люблю я зимнею порой,

Забрезжит чуть рассвет, —

Уйти заснеженной тропой

В леса, под лунный свет.

Идёт, трещит шальной мороз,

Порог перешагнёшь,

Защиплет уши, щёки, нос,

Ознобом кинет в дрожь.

А на деревне — тишина…

Изба вдали дымит,

И ранний, утренний туман

Над озером лежит.

И только слышатся сквозь сон

Заснеженных полей

Лишь колокольчика трезвон,

Да тихий скрип саней.

Во мгле предутренней рассвет

Заметнее чуть-чуть,

И серебристый лунный свет

Мне освещает путь.

С чего бы это я так сильно загрустил:

По дому что ль, по тройке с бубенцами,

По тем местам, что с детства полюбил

За их берёзы с пышными ветвями?

Не потому ль, что мне всё снятся по ночам

Осиротевший сад и зимняя дорога,

И будто ждёт меня старушка мать

У самого домашнего порога?

А может потому, что вспомнил о друзьях,

О песнях тех, что пели мы когда-то

О дальних странах, о бушующих морях,

О девушках из города Багдада.

Всё было, словно сон… Всё было так давно,

И кануло куда-то, безвозвратно.

То было, или нет? Коль было, то прошло?

Прошло! А жаль!.. И нет пути обратно…

А ну, отбрось-ка друг раздумья, не хандри,

Быть может этого и не было всего.

Творишь — помилуй Бог, — так и твори,

И грусти места быть здесь не должно.

Мне так порою хочется забыться,

Уйти от всех земных, суетных дел,

И вежды смежив, в бездну погрузиться,

Презрев свой обывательский удел,

В сплетеньях нервных, на периферии,

Что в недрах подсознания живёт.

К чему мне те сады Семирамиды —

Сие седьмое чудо из чудес,

Иной навряд ли сыщется планиды —

Юдоли, что ниспослана с небес.

Судьбе угодно милостию Божьей

Мне жизни дар чудесный приподнесть —

Творить, в день непогожий и погожий,

Чтоб в души свет познанья привознесть.

В причудливые формы облачённый,

Мой мир дано не всякому понять:

Иду впотьмах стезёй непроторённой,

Чтоб пламенем потомкам воссиять.

Занесённые снегами

Избы и плетни,

Вьюга стелет под ногами

Белые холмы.

Закружил, запел, заплакал

Братец-буревей,

Гулко ставнями заахал,

Сгинув поскорей.

Впереди ни зги не видно,

Вихрь слепит глаза,

От морозной, жгучей пыли

Катится слеза.

Дымом банек деревенских

Полнится окрест,

Из далёких синих весей

Слышен благовест.

След саней полозьев вьётся

Посреди села,

Клён к осине с дубом жмётся,

Клонится ветла.

За околицей деревни

Стайки детворы,

На коньках, на санках древных

Мчат по льду реки.

Там над прорубью склонился

Молодой рыбак,

Девка вёдра в коромысле

Тащит на плечах.

В покосившейся избушке

Свет в окне горит,

Баба возится с ухватом,

Выпекает хлеб.

Свет лампадки освещает

Образок святой,

Ветер в трубах завывает,

Будто домовой.

Блик звезды дрожит Полярной

Меж разрывов туч,

Свет роняя лучезарный

Средь равнин и круч.

Вот и всё! Навсегда в Лету канули

Все события века двадцатого

С его радостями и печалями,

С чистой, светлой мечтой и надеждами.

Пережиты шесть войн за столетие

Беспощадных и опустошающих,

Революций поток нескончаемый

Разноликих и всеразрушающих.

Всяко было — и злое и доброе,

Идеалы благие, высокие

Свято чтило моё поколение,

Верой в будущее окрылённое.

Первомай, День Победы, Октябрьские —

То казалось нам чем-то незыблемым,

Где лабал джаз-оркестр Глена Миллера,

С золотою трубою армстронговской.

Через край била наша энергия

В пионерлагерях, на субботниках,

Труд ударный соседствовал с доблестью,

С достижениями и победами.

Поражения, взлёты, падения,

То всё было для нас преходящее,

Нам не ведомо было уныние,

Мы мечтали, любили и верили.

Мы подобно «Голландцу летучему»,

Бороздили просторы союзные,

Адрес был наш «не дом и не улица»,

А весь мир необъятный, загадочный.

Нас манили просторы вселенские,

И мечта нас влекла неуёмная,

О морях флибустьерских, о Роджере

О Весёлом слагали мы песенки.

О заморских краях неизведанных,

О креолках с их страстью и нежностью,

О красавицах с Мыса Зелёного

Распевали мы где-нибудь в затиши.

В голубой, зыбкой дымке романтики

Мы тонули, и веси таёжные

Принимали в свои нас объятия

У реки безымянной под звёздами.

Дым костров средь палаток брезентовых,

Споры жаркие физика с лириком,

Окуджавы и Визбора песенки

Под гитару в ночи полыхающей.

Было всё — без вины убиенные

Той эпохи ушедшей, развенчанной,

И ГУЛАГи с их лесоповалами,

Холод, голод и прочие напасти.

И блиц-кригом стращали нас атомным,

И внедрялась во всю уравниловка

С принудиловкой; каждый член общества

Знать был должен лишь то, что положено.

За нас думали, мы — дело делали

И холодный расчёт не приемлили

В мыслях полный разлад и сумятица

С думой о безвозвратно утерянном.

Что сбылось-не сбылось, всё забудется,

Только привкус полыни останется.

С лицемерной инфляцией совести,

С модуляцией пошлой сознания.

Долг и искренность, взаимовыручка,

Где они? Их смело иждивенчество,

И в ходу не духовные ценности,

А скабрезные, материальные.

Жизни цель вкупе с мировоззрением,

Под названием «честь и достоинство»,

Были вмиг, в одночасье, утрачены,

Словно пень из-под ног наших выбиты.

Поколение века ушедшего

Оказалось вдруг не приспособленным

К тем реалиям века грядущего,

Не сумев до конца перестроиться.

Жизнь сломала людей, исковеркала,

Искромсала и перелопатила,

Всё, чем жили когда-то, дышали чем,

Опороченным стало, опошленным.

Музы вдруг замолчали, укрытые

Прозаическим пологом плесени,

В забытьи стала лирика Галича

Вместе с лирой Сергея Есенина.

Словно тряпка сердца были выжаты

Поколения века ушедшего,

Душ плисе стало чем-то обыденным

В том фарватере жизни утерянном.

Правда, были средь нас перевёртыши

С подлым нравом и приспособленчеством,

Не о них будут песенки сложены,

А о тех, кто боролся и выстоял.

И не мало свечей уж загашено

Тех, чьим смехом круг дружеский полнился,

Кто не смог сбросить с плеч груза прошлого

И понять, что живём мы один лишь раз.

А ведь жизнь хороша, как бы ни было,

Ведь не зря, для чего-то родились мы,

Значит жить надо так, как предписано,

Наверху, там, самим Проведением…

Минут годы, пронзённые грозами,

Штормовыми ветрами омытые,

И палатки с кострами в тиши ночной,

С затянувшимися посиделками.

Чай брикетный покрепче заварим мы,

Поплотнее в круг тесный усядемся,

Тихо вспомним о тех, кого с нами нет,

Помечтаем о завтрашнем, будущем.

Всё плохое, что было, ко всем чертям

Мы пошлём, и за всё за хорошее

Выпьем, вздрогнем, закусим и снова нальём:

Жизнь прекрасна, и этим всё сказано!

Ты меня не любила… Так что же?

Но зато я любил тебя,

И любил тебя страстно и нежно,

Только ты отвернулась тогда,

Не о том я сейчас сожалею,

Что нет рядом со мною тебя.

Просто вспомнил далёкое детство,

Старый дом, где когда-то я жил,

Песни, мать мне которые пела,

Что часами я слушать любил.

Вспомнил я о задумчивых клёнах,

Что росли в нашем старом саду,

И про иву с густыми ветвями,

Что так низко склонялась к земле.

Так чего ж мне порой не хватает,

Что так сильно волнует меня?

Знать судьба у меня уж такая,

Что нет рядом со мною тебя.

Ну что сказать мне о Самаре,

О сердце юности моей.

Уже не та!.. Узнать?.. Едва ли!..

Ушла пора тех давних дней

Шалили, бегали, галдели,

И мамы звали нас домой.

На третьем номере трамвая,

Передний буфер оседлав,

Решил «проехать», припевая,

За что был бит, ремня познав.

На «Театральном» в яму прыгал,

Желал её перелететь,

Пистоны бил, ногами дрыгал,

И запрещал себе реветь.

Дрались мы лихо… В стенку бита,

И «жошка» пляшет на ноге,

Из Окон льётся «Рио-Рита»,

Лапта мелькает во дворе.

Всех нас пугали «Чёрной кошкой»:

Скребётся подлая, мол, в дверь;

Откроешь, бац в загривок сошкой,

И ты покойничек теперь.

Но, к счастью, мы преград не знали,

И не боялись ничего,

В конфликте вечном пребывали

С учениками ФЗО.

Автобус помню допотопный,

На коем дядя Елизар

С работы вёз состав весь лётный,

И привокзальный наш базар.

На самокате самодельном,

С рогаткой в закате штанов;

Гоняли с крыш сараев дельно

Мы сизокрылых турманов.

А «пугачём» на спичках серных

Пугал пугливых… Вот дурак!..

Без всяких там привычек скверных

Не обходилось ну никак.

На речке Сок ловили раков,

А на Самарке — окуней.

Тонул на Волге, лез и в драку,

Терял и находил друзей.

Но вот Тимур всё ж был в почёте,

Чапай — большой авторитет,

Крючков с У-два на самом взлёте,

И был в том свой менталитет.

Детсад и лагерь пионерский

В лета, на просеке седьмой,

С ПриВО, конечно, по-соседству,

Над Волгой-матушкой рекой.

Врезался в землю ТУ-четвёртый

И все пятнадцать тех, что в нём.

Горел соседский дом четвёртый,

Но тут мы были не причём.

Каток, гитара, танцплощадка,

Меркулов Лёнька, и — Она,

Да, Оля-Олечка! Но хватка

Моя была, видать, не та.

Учёба, армия, работа,

Женитьба, вид седых Карпат,

Придёт пора иль нет, кто знает,

Быть может свидимся мы с ней.

Здесь запахом Авиапрома

Пропитан воздух Безымянки,

И без него, поверьте слову,

Я как шарманщик без шарманки.

От деревянной той Самары

Уж не осталось ничего,

Вся обрядилась в тротуары,

В бетон, железо и стекло.

«Прощай, и… Здравствуй!», —

в недрах зреет,

Упокоен прах навеки

моих папы с мамой.

Путник, шаг умерь ты свой

и тихо помолись!

Самара детства моего.

Полно киосков с газировкой.

Ларьки пивные у дорог

Перед трамвайной остановкой.

Ложилась бита на пятак.

Звук «Рио-Риты» патефонный.

И запанской шпаны кулак,

След «Чёрной кошки» затаённый.

У пленных немцев, баш на баш,

На хлеб — свисток с губной гармошкой.

Послевоенный бил кураж,

И пахло жареной картошкой.

«Дуката» дым, чуть под-шафе,

Рядов базарных суматоха.

«Тарзан» трофейный. В галифе

Сосед-военный, выпивоха.

Старик-еврей, Алямс, без ног

В нас спьяну метил костылями.

Колёсный волжский теплоход,

Рёв «ИЛов-два» над тополями.

Бернес, Утёсов, Левитан —

Столпы народного признанья.

Всё тО ютится где-то там

В котомках тёмных подсознания.

Ну что сказать бы вам о нём — Рязанове, Эльдаре,

Силён, ну прям хорош мужик, не скажешь ничего!

Хоть с Дня Рожденья прожил Он лишь тридцать дней в Самаре,

Но и доселе, где-то там, витает дух его —

Где М. Калинин-дедушка, так — в шутку, залихватски,

Вдруг делал братику его «рогатую козу».

Потом была Москва… Война… И вот опять — Самара,

За нею — Н. Тагил, и вновь: «Привет тебе, Москва!»

Затем уж — ВГИК, и-и-… закружило нашего Эльдара,

И завертело, понесло — долой «печаль-тоска»!

«Одна беда: всё ем да ем, никак остановиться

Ну не могу я до сих пор с поры военных лет, —

Я сыт по горло этой вашей рыбой заливною!

Кака-а-ая гадость! На неё я век бы не смотрел!»…

Порой берёт Он телескоп, взор обращая к небу,

И зрит: на нём он шибко любит звёздочки считать,

К тому же женщину одну, хорошую такую,

Успел, бесстыдник, не «сухой», а «мокрою» назвать.

Да ладно уж, простим Ему все шалости-проделки,

Всё ж библиограф, сценарист, актёр, продюсер Он,

Орденоносец, режиссёр… К нему на посиделки,

Да этак в баньку, с веничком, давай, братва, рванём!…

Люблю Есенина читать,

Какой размах, какую удаль

Умел в словах он передать

И покорять сердца людские всюду.

Немного надо для того,

Поэтом надо лишь родиться,

Чтоб людям дать своё тепло,

К единым с ними помыслам стремиться.

Его простой нехитрый слог,

Что облетел почти полсвета,

Беру себе я на перо

В честь светлой, доброй памяти поэта.

Поднимем, ребята, бокалы

И горькую выпьем без слов,

Здесь тостов, пожалуй, не надо,

Мы пьём за погибших отцов,

Хоть сами мы родом — солдаты

Огромной, прекрасной страны,

За то всё же выпьем ребята,

Чтоб не было больше войны.

Я тебя зацелую до-смерти

В сладострастных порывах нежности,

Обовью паутиной тонкою

Неуёмной любви пламенеющей.

Я тебя до каления белого

Доведу; сам влюблюсь, неприкаянный,

До потери рассудка и памяти,

Прикасаясь к губам твоим чувственным.

Напророчу любовь обоюдную,

С жизнью, в общем-то, несовместимую,

Заласкаю, замучаю дó пьяна,

До полнейшего изнеможения.

Я умчу тебя в дали бездонные

В сто парсек, через всю галактику,

Через Млечный Путь, там, где тишь да гладь,

Весь сгорая огнём одержимости.

Увлеку тебя в мир подсознания,

Из кружев нервных клеток сотканный,

В мир неведомый, фейерверический,

Весь горя вдохновением трепетным.

Источая флюиды душевные,

Погрузившись в эфир милосердия,

Мы в коктейле любви пенящемся

Сыщем суть всех страстей нескончаемых.

На одном затаённом дыхании

Вознесёмся к вершинам безумия,

Возведя в степень все прегрешения,

Им не всýе свершиться положено.

В мире всё хрупко и недолговечно

То, что красиво и радует глаз,

Людям даря наслажденье извечно

В день редкий, в упокоения час.

Радуга, молния, солнечный зайчик,

Сполох зари и ночной звездопад,

Мыльный пузырь, светлячок, одуванчик,

Бликов мерцание, ласковый взгляд.

Бабочка та однодневка, сияний

Северных краски, блеск капель дождя,

Листьев опавших в круженьи мельканье,

Некая прелесть в полёте шмеля.

Яркой кометы шлейф, первый подснежник…

Много ещё кой-чего, чёт-нечёт,

Всё это вкупе — мгновенье мгновенья,

Ежели Вечности выставить счёт.

Ночь беспросветна в своём одеянии,

Ветер кромсает промозглую мглу,

Будто в не отождествлённом деянии

Режу собой дождевую волну.

Тонны чугунного неба упавшего,

Вкупе со звуками, в проседь огней,

Бьют по загривку «бомжа» загулявшего

И никаких тут тебе, брат, гвоздей.

Вот и трамвай мой… Пора вороватая:

Позднее время — жупел кавардак.

Тьма-таракань моя витиеватая,

В мыслях сумбур и полнейший бардак.

Я попрошу у вагоновожатого —

Чтоб провалиться мне в трам-тарары, —

Чуточку в роли побыть провожатого

В тихую гавань блаженной страны.

Пусть запроторит меня, окоянного,

В самую гущу волшебной луки,

Мне ль на манер дурака оловянного

Копья бездумно ломать в две руки?

Чувство — как-будто иду на заклание.

Стоп! Хватит! Приторможу на углу.

Ночь беспросветна в своём одеянии,

Ветер кромсает промозглую мглу…

***

Есть во всём своя конечность,

Наше будущее — Вечность

***

Нужно жить уметь в рассрочку,

Счастливо-дозированно

И на том поставить точку

После «Завизировано!»

***

Женщина, к слову, есть тот ещё фрукт,

То — наркотический, сладкий продукт.

***

В формы пространства,

Гравивселенская

величина.

***

Малым довольствуйся, зря не ропщи,

Счастье придёт, но не переборщи

***

Юбилей за юбилеем, ну не жизнь, малина,

У артистов… Это ж надо? Просто чертовщина!

***

Усовершенствованье вместе с обновленьем

И мысль летит, летит за грань воображенья

Туда, где новые открытия грядут.

***

Коль вдруг судьба от вас случайно отвернётся,

Она лицом к вам непременно повернётся,

Дабы узнать, кто сообщил ей ускорение.

***

Звон монет, купюр шуршанье и других условностей,

Деньги счастья не дают нам, но дают возможности,

А последние, вестимо, счастье могут дать.

***

Беда вся наша, кажется мне, в том,

Мы совершенствовать пытаемся притом

Всё старое, к тому ж на руку скорую.

***

Где победа, там друзья,

Любовь — то сродни, понимаете сами,

Электродуге меж двумя полюсами.

***

В насмешку людям благостную внешность

То надо принимать как неизбежность,

Ведь мир не мир без них, чего уж там.

***

Здоровье, в общем-то, разменная монета,

Тебе наркотик дьявол, ты ему за это —

Своё здоровье, без оглядки, без возврата.

***

Об одиночестве… Как должно ему быть —

Есть телефон… Да только не кому звонить.

***

Коль огорчение тебя постигло вдруг,

А это значит, нечто лучшее, мой друг,

Судьба тебе желает приподнесть.

***

Когда б делами и поступками своими

То большего не надо и в помине,

И день ещё один покажется светлей.

***

Каждый из нас, без большого сомнения,

Жалкий субъект своего потрясения.

***

Есть люди, которым всё время неймётся,

Откинься в своём нескончаемом блуде,

Расслабься, скукожшься, потом — распрямись!»

***

Мы всё торопимся куда-то

На этот мир, что дан издревле

Тебе. Лишь думай и твори!

***

Всегда, во всём держи по ветру нос,

Кричи: «Спасите наши души! SOS!»,

Когда реальность разрушает сказку.

***

Проступки наши есть ни что иное,

Кривую рожу зеркало кривое

Исправит… Только где ж его сыскать?..

***

Каждый к чему-то стремится…

Умный — тот любит учиться,

Ну а дурак — поучать.

***

Не приведи Господь непонятым остаться,

Когда ни что ни кем не станет возбраняться…

В кулак сожми всю волю и стойкость сохрани.

***

Нахрапистость, бездарность, беспардонность

Где нет заслона им, там — тля и забубённость,

Там места нет Творцу. Там бал свой правит жмудь.

***

Не пожелай другому зла, и да воздастся

Ведь он имеет свойство возвращаться

Назад, а то покруче, чем цугцванг.

***

Не жди добра от худа,

Худое всё от блуда,

Блуд — совести хандра.

***

Всего томительней на свете ожиданье.

Отдайте чёрту неизвестность на закланье:

Шутить начните, чтоб того пробрала дрожь.

***

Умей довольствоваться малым,

Приют дай путникам усталым,

И будешь счастлив. Ты поверь.

***

Не прогибайся, не ропщи,

Красивой жизни не ищи,

То путь прямой в бедлам.

***

Как глубины вселенские звёздных миров

Так и вся наша жизнь — то понятно без слов, —

Лишь всего предисловие к Вечности.

***

Когда суждения бушуют разной масти,

Тогда во всю кипят эмоции и страсти,

А правда с истиной бесследно испаряются.

***

На грабли второй раз не наступай,

Ты лучше раскошелься-ка давай,

Купи себе, на всякий случай, новые.

***

На слог, строфу иль рифму не ропщите,

В стихах особый смысл не ищите,

Ищите музыку и вдохновенье в них.

***

Жизнь по сути своей — суета сует.

Станет понятным на склоне лет,

Она сродни броуновскому движению.

***

Ты не ищи сокровищ кладезь

Не зреть его сквозь тайны завесь, —

Тот клад зарыт в самом тебе.

***

У многочленного ЕС,

Его «кондратий» хватанул,

не тихо, этак — громко.

***

Коли в супружестве ты выстоять желаешь,

Стань львом в овечьей шкуре и не прогадаешь.

***

Бытует мнение, что правду говорить,

В одном лишь не могу не возразить:

Порой случается, что правда хуже лжи.

***

Существо двуногое,

Ни к чему знать многое,

Надо знать лишь нужное.

***

Нет-нет, порой, да и ловлю себя на мысли:

Поверь в ту сказку, сотню раз, а может — двести,

В неё тогда уж непременно попадёшь.

***

Испортить напрочь бочку мёда ложкой дёгтя?..

Но дёгтя бочку, как сказать бы это проще,

Ты ложкой мёда ну никак не подсластишь.

***

Когда грозит большая драка

А рядом друг, без тени страха —

Спина к спине и враг не страшен.

***

У нас ведь как?.. Проворовался —

Честь потерял… Мундир остался…

***

Один — хорошо, к совершенству тропа,

А двое, то это уже, знать, толпа.

***

Хороший человек на вид обязан быть красивым,

То было бы, мне кажется, железно-справедливым.

Обидно ведь, когда у нас ну всё наоборот.

***

Те, кто пишет, обитая в джунглях общелита,

Что с протянутой рукою вечно клянчат, просят

Толстосумов, вопрошая: «Где вас черти носят?».

А поэты… Что за люди… Вот один всё ноет,

Не сбылось, мол, нечто в жизни, и хореем кроет.

За любовь, надежду, веру пьёт другой, условно,

Тост за тостом, беспробудно… Всё! Дышите ровно.

Третий, где-то там, на небе, в облаках витает,

От избытка чувств цветами радуги играет…

Да-а уж! В целом, для ума, всё это как-то сложно.

Что сказать тут, господа… Позвольте!..

Сколько ж можно?!..

***

«Златые горы» депутаты разных партий

А если взять бы да сложить те обещанья,

Эх, как бы зажили мы, братцы, нету слов.

А посему, ввести графу бы в бюллетени,

Мол, голосую за все партии подряд,

Всё остальное пусть летит к едрени-фени.

Вот будет здорово, и каждый будет рад.

***

Русь ты моя древняя, пьяно-забубённая,

С песней под гармонику с балалайкой звучною —

Именно такою, Русь, ты мне и дорога.

***

Что современники о вас гласят, поверьте,

Мерило деяний в сей жизни круговерти,

Важней, что скажут о вас дальние потомки.

***

Прощай, друг мой! Прощай и до свиданья!

Неведомы судьбы предначертанья,

Не спрятаться от них и не уйти.

Наш век так скоротечен под звездою,

Что от того порой душа кричит,

Не довелось нам встретиться с тобою,

Но будущее встречу нам сулит.

***

Нехорошо врать, это — факт,

Но, коли врёшь, то ври уж так,

Чтобы тебе поверили.

***

«У этого мужчины вот отличная жена,

«Так что же вы всё тянете, скажите ж, кто она».

«Лишь по секрету, тет-а-тет, конкретно, это… Я!!!»

***

Три ложки столовые майского мёда —

Один поцелуй заменяют, ей Богу,

Но первое всё ж предпочтительней.

***

Прискорбно, коль обида переходит в однобокость,

Зло порождает ненависть, а ненависть — жестокость,

Жестокость же плодит опустошение души.

***

Много мало не бывает,

Кто же этого не знает.

***

Мы все бываем иногда

Скажи мне кто твоя жена,

И я скажу кто ты.

***

Друзей своих судить ты не берись,

Количеством же их ты не гордись,

Пустое это всё, гордись их качеством.

***

Вся наша жизнь — цирк «шапито»!

В клеть с тигром смело входит, но

Рискует всем… согласно штату.

А вон трапеция парит

В объятьях цепких акробата.

Неверный хват, и он — летит

В тьму неизвестности куда-то.

А сколько клоунов… Не счесть!

Паяц паяцем погоняет…

Всех нас — кто будет, был и есть, —

Что завтра ждёт? Никто не знает.

***

Сотворив для кого-то, однажды, добро,

Освободись! Будь проще! Без усталости

Давай как можно больше, меньше жди!

Всегда надейся только лишь на лучшее,

Однако, будь и к худшему готов.

Что сбудется, а нет, то — позабудется.

Да будет так, без всяких лишних слов!

***

Для чего мы живём в этом мире —

Во вселенской, глобальной квартире,

В коей с каждого будет свой спрос.

Жить по совести — это ль не повесть

О высоком, скрижаль бытия.

Архитектор судьбы нашей — совесть,

Долг и честь — адвокат и судья.

***

Юмор не вреден тем, кто понимает

Ну а тому, кто не воспринимает

Суть всю её, то и не хрен читать.

***

В семейной иерархии все роли в распределе:

А что касательно дитя, оно на самом деле —

Упорного их творчества совместный результат.

***

Есть нечто такое, что душу не греет:

Правда одна, ложь границ не имеет.

***

К лéтам относись своим как к вожделенной пáссии,

С возрастом своим жить нужно в мире и согласии.

***

Желаешь иль нет, хоть крути не крути,

У каждой ошибки есть метки свои —

Фамилия, имя и отчество.

***

У пушки есть свойство одно, так сказать,

Она, не поверите, может стрелять.

***

Каждый отходящий в мир иной, ему неведомый,

Или слово, пусть одно, каким бы оно не было…

Кто-то вдруг пожмёт плечами, мол, и что с того.

Как сказать… Ведь все мы вместе — дети Провидения,

Слов подобных наберётся с море-океан.

Вот сложить бы их все вместе, нет того сомнения,

Потрясающий наверно вышел бы роман.

***

Когда в супружестве ты выстоять желаешь,

Стань львом в овечьей шкуре и не прогадаешь.

***

Бед своих напоказ не спеши выставлять,

Источник, знамо дело, затеряется,

А мнение хорошее останется.

***

Противостояний и противоречий

То путь к нестабильности извечной

И к непредсказуемости мнения.

***

Источника единого весьма энергетического

Есть, как бы это выразиться, нечто электрическое,

Им аналог, скажем прямо, есть — муж и жена.

***

Будь приверженным тому —

Никогда и никому

ничего не обещай.

***

Зря не рядись в мирскую, ханжескую тогу,

Грех отнимать у человека веру в Бога

***

Коли в круги великосветского сообщества

Рекомендую, непременно, мой вы гладенький,

Поверьте, с ними не придётся вам скучать».

Всё!.. Дело шляпе!.. И желанье ваше сбудется,

Так как с большим прицелом выбран был момент,

Чтоб на 15см. вам вырасти и сузиться,

И покорить собою весь истеблишмент.

***

Из глубины веков беда вся наша в том,

Что не привыкли жить мы собственным умом.

***

Со всем старым — прочь гоните совести мучения, —

Расставайтесь безвозвратно и без сожаления.

***

Певец эстрадный на подмостках на сценических

Он и сегодня поступает так, стоически,

Но всё ж ведёт себя к тому же и развязано.

***

Последнее дело — во всём и без всякого

В чём-то кого-то искать виноватого.

***

Брось кирпич в того, кто скажет,

«У меня, любезный, право,

У тебя — обязанность».

***

Ту или иную в нашей жизни ситуацию

Создаёт нам наш язык, кромсая репутацию.

***

Коль с совестью своей ты не в ладах

Унизь себя в своих глазах,

Дабы душой возвыситься.