автордың кітабын онлайн тегін оқу Кама-река. Сплав в Якутии
Геннадий Попонин

Тегін үзінді

Кітап туралы Қазір оқып жатыр2 Тегін фрагмент

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Уважаемый читатель, в этой книге собраны стихи и рассказы. События, описанные в рассказах, не выдумка, всё взято из моей личной жизни. С уважением, Геннадий Попонин.

18+

В 1983 году устроился я на работу в геодезическую экспедицию в Хабаровске, партия работала на Камчатке. Из Хабаровска в Петропавловск-Камчатский летели на самолёте, самолёт приземлился в аэропорту Елизово. Вышли из аэропорта на улицу, была середина мая, день был ясный, кое-где висели небольшие облака. Перед глазами открылась чудесная картина, как будто художник нарисовал! Напротив возвышался вулкан, я спросил, как называется. Мне ответили — Авачинский вулкан. Но местных людей не было рядом, некому было поправить, все были хабаровчане, сезонные рабочие, как я. Потом я узнал, что это был не Авачинский, а Вилючинский вулкан, 2175 метров над уровнем моря. Вулканы тут были везде вокруг бухты и в высоту посолиднее, есть повыше, не говоря уже о Ключевской сопке. Но он был самый красивый здесь! За Авачинской бухтой возвышалась конусная гора, внизу у подножия которой уже зеленела тайга, чем выше, тем меньше зелени, середина горы была серо-коричневая, и там почти всю гору поперёк опоясывало белое плоское, как тарелка, облако, а шапка горы была в снегу. Из вершины поднималась прямая струя дыма, как будто вулкан курил — курил трубку мира, приветствуя пассажиров. Такие красивые вулканы я видел только на картинках, и то почему-то не камчатские, а японские и другие на южных островах. Я и не знал, что у нас в России бывает такая красота-красотища!

Из аэропорта мы поехали в морской порт, дальше пошли на пассажирском пароходе на север Камчатки в посёлок Пахачи, там была база партии. Время в пути — четверо суток. Скучно! Полежишь в каюте, выходишь на палубу покурить, а смотреть не на что. Море не штормило, но был туман, облачность, Ключевскую сопку — самый высокий вулкан на Камчатке и в Евразии — не удалось посмотреть из-за облаков. Когда на самолёте подлетали к городу, тоже была сплошная облачность, землю было не видно, и только одна большая гора возвышалась над облаками, а хотелось бы посмотреть на неё снизу вверх во всю мощь. По пути останавливались на рейде у Командорских островов, высаживали пассажиров, здесь было село Никольское. Жили в нём учёные — научники, как звали их на Камчатке.

Как-то сидел на палубе, курил на свежем воздухе, море немного штормило. Вдруг я увидел — метрах в ста от парохода по волне плывут два бревна в нашу сторону. Я никогда не видел боевые торпеды, но мне почему-то стукнуло в голову, что это торпеды с подводной лодки запустили в наш корабль, я отмахнулся от такой страшной мысли. Рядом сидели мужики, тоже дышали свежим воздухом, я спросил у них:

— Кто это?

— Да касатки это, — ответили мужики, отмахнувшись. А мне было интересно, никогда не видел касаток, да и по морю на пароходе путешествовал в первый раз в жизни! А касатки ушли под воду, жаль, не подошли близко, чтобы рассмотреть их.

На четвёртые сутки пришли в Пахачи. Наш пароход встал недалеко от устья реки Пахачи, вход в лиман был узкий. Из посёлка пришёл катер с плашкоутом на буксире, с плашкоута краном подали поддон с сеткой, опустили на палубу парохода — сетка сложилась, на поддон положили пассажирский багаж, чемоданы, сумки. Крановщик сделал подъём — сетка поднялась, не давая чемоданам выпасть — и по воздуху перекинул их на плашкоут. Таким же способом, как багаж, перегрузили и нас, пассажиров. Катер прошёл через устье в лиман и пошёл в посёлок к пристани. Из реки плыли льдины, на них лежали нерпы, лениво поглядывая на нас. На пристани нас встретил шофёр на ГАЗ-66, привёз на базу, здесь жили до отлёта в поле. Ни телевизора, ни радио — ничего не было. Вечерами после ужина мужики рассказывали разные истории из полевой жизни, байки, анекдоты, кто что. Я стал рассказывать байку, которую я слышал в Охотском районе в геологии, как мужик летал в Москву на Ленина посмотреть. Я-то думал, это просто байка, как анекдот, но мужики прервали меня и показали на мужика:

— Вот он, этот мужик, Виктор!

— Неужели? — удивился я.

— Да, это я летал в Москву, хотел Ленина в мавзолее посмотреть, — ответил Виктор. Ну и дальше он уже сам рассказывал о своей турпоездке в столицу родины Москву.

— Сезон закончился, прилетел в Хабаровск с Камчатки. Была пятница. С самолёта на такси в контору, успел получить зарплату за весь сезон — три тысячи рублей. Пошли с мужиками в магазин, взяли вино, отметили окончание сезона, мужики разошлись по домам, а я один, дома никто не ждёт, пилить некому. Сел на такси, поехал в аэропорт, что-то стукнуло в голову, захотелось в Москву слетать, Ленина посмотреть в мавзолее, Красную площадь! Билет купил свободно, хотя время предпраздничное, наступал праздник 7 ноября — день Октябрьской революции, обычно перед праздниками с билетами всегда туго. Прилетел в Москву в одежде, в которой был в поле, — в овчинном полушубке, в болотных сапогах, в шапке-ушанке кроличьей, и борода лопатой чёрная, прокопчённая у костра — весь сезон не брился. В магазине взял бутылку вина «Портвейн» 0,7 литра. Пошёл на Красную площадь, очередь в мавзолей была длинная, в конце очереди стояла группа негров, наверное, туристы, пристроился к ним. Подумал, что к иностранцам милиция не придирается, ну и я сойду за африканца. Стою в очереди, бутылка с вином во внутреннем кармане полушубка, на груди. Достаю, отпиваю понемножку, половину уже отпил, и откуда он взялся? Подходит сзади милиционер.

— Здесь пить нельзя, пройдёмте со мной.

В те годы только создали медвытрезвители. Заставили раздеться до трусов — и в душ, вода в душе была тёплая, это потом, позже, стали холодной водой мыть или вообще не водили в душ. Помылся — и спать на чистой постели. Утром вызывают, выдают одежду, противоэнцефалитный костюм — наша полевая спецодежда — постиранный, чистенький и даже поглаженный! Начальник достал из ящика стола документы, деньги, дал мне квитанцию на десять рублей — то, что высчитал за услуги, за ночлег, остальные пересчитал, отдал всё до копейки, по-честному, ни рубля не своровал, как потом в последующие годы это стало обычным делом.

— Мужик, ты откуда такой? — спросил начальник.

— Из Хабаровска, в паспорте написано, — отвечаю я.

— И что ты делаешь в Москве в таком виде, подвыпивши, мужик из Хабаровска?

— Приехал на экскурсию, на Ленина посмотреть, на Красную площадь.

— Ты, мужик, давай-ка на самолёт и лети в свой Хабаровск, чтобы я тебя не видел в Москве в праздничные дни, ещё попадёшь, посажу на пятнадцать суток, понял?

— Понял, — отвечаю я.

— С билетами сейчас сложно перед праздником, я дам сержанта, он отвезёт тебя в аэропорт, купит билет, и давай, мужик, не увлекайся здесь.

Сержант, как было приказано, отвёз меня в аэропорт, купил билет без очереди. Смотрю — знакомый человек сидит, инженер Николай из соседней экспедиции. Я подошёл, поздоровался, спросил:

— Куда летишь?

— Домой, в Хабаровск, в командировку приезжал, да билетов нету, жду рейс, может, на подсадку места будут, — ответил Николай. — А ты куда? — в свою очередь спросил он.

— Я тоже домой, в Хабаровск, вот билет.

— Хорошо тебе, а я боюсь, как бы не застрять здесь на праздники.

— Могу поделиться советом, как не застрять.

— Ну поделись, если не жалко.

— Если не улетишь сегодня, выпей немножко, погуляй по Красной площади, переночуешь в вытрезвителе и завтра будешь дома. Видел сержанта со мной? Он меня привёз сюда, купил билет, я в пятницу с Камчатки прилетел, а в понедельник мне на работу надо.

— Ну ты и насоветовал! Придёт бумага в контору, меня же с работы уволят, — возмутился Николай.

— Ну, может, не уволят, — говорю я. — Ну, премии лишат, ну выговор в устном виде.

— А как я на работе людям в глаза смотреть буду? Стыдно же, засмеют. И отношение-то какое будет? Нет уж, Виктор, лети ты со своим советом домой, а я как-нибудь по-трезвому доберусь.

— Ну ладно, давай, посадку объявили, пошёл я, а ты иди на подсадку, может, и улетишь.

Прилетел я в Хабаровск в воскресенье, утром в понедельник вышел на работу. Никто не знает, что я в Москву летал на Ленина посмотреть.

Но где-то недели через две из соседней экспедиции приносят бумагу из московского вытрезвителя с моей фамилией! Фамилия-то моя на бумаге, а номер экспедиции их! Там на одной улице рядышком стояли три экспедиции с одного предприятия. Когда спрашивали, где работаю, дал номер соседней экспедиции.

Через отдел кадров нашли меня, и вызывает к себе начальник экспедиции на ковёр:

— Рассказывай, Виктор Иванович.

— Что рассказывать?

— Как в Москву попал, когда успел побывать в московском вытрезвителе?

— Николай Васильевич, вы же знаете, я в пятницу прилетел с Камчатки, а в понедельник утром был на работе как огурчик.

— Огурчик огурчиком, а фамилия твоя на бумаге! Мне теперь надо собирать профсоюзное собрание, воспитывать тебя, выносить какое-то решение, лишать премии, может быть.

— Николай Васильевич, фамилия-то моя, но ведь экспедиция другая, как же вы будете отчитываться за чужую контору?

— Но мне и перед соседями надо оправдываться, почему бумага на моего работника приходит к ним, а им, в свою очередь, надо писать отписку, что работник с такой фамилией у них не числится, понял?

— Понял, Николай Васильевич, это я ошибся, моя вина.

— Ладно, Виктор Иванович, иди работай, разберёмся! Но смотри, ещё раз попадёшь в вытрезвитель в Москве, в Хабаровск не приезжай — уволю!

Не знаю, посылали соседи бумагу в Москву с отпиской или не посылали, — в Москве своих таких хватает, зачем им нужен мужик из Хабаровска.

Вот так я съездил Ленина посмотреть. Жаль, конечно, что не увидел, ну да ладно, как-нибудь в другой раз. В другой раз — в трезвом виде, и оденусь поприличнее!

Сплав в Якутии

Зимой в 1985 году между сезонами жил я у друга Кольки Макарова в деревне. Он после сезона в геологии приехал сюда на шабашку, местная доярка Таня на обед приносила ему молоко, видимо, подкупила она его молочком парным, он и остался в деревне, женился на ней, с геологией завязал.

А я с нетерпением ждал весну: свежий ветер, птицы перелётные летят, и хочется с ними на Север, в тайгу, в тундру, в горы. Ну вот пришла весна, разлилась река Тунгуска — приток Амура, кругом вода, местность здесь равнинная, совхозные поля разработаны на осушенных болотах.

Мне бы подняться на сопку и посмотреть сверху на землю, как на карту — внизу ручьи, речки бурные, а вокруг до горизонта, куда ни глянь, горы до облаков и выше, в пасмурную погоду небо кажется низко, а когда ясно и редкие облака высоко, смотришь на эту красоту, кажется, что попал на другую планету.

Внизу слышатся голоса, женские, первое время я прислушивался и не мог понять, откуда люди, ведь никого нету, кроме нас, отряда геологов, соседи километров за двадцать стоят, а до ближайшего посёлка, может, километров сто. Сказал геологу Сергею, что слышу голоса, а он говорит, что это ручей шумит, но я ещё спорил, доказывал, что люди разговаривают, потом привык, не стал обращать внимания.

На Камчатку я опоздал в тот год, так как Камчатка, Сахалин, Магадан, Чукотка — всё это были погранзоны, въезд по пропускам, пропуск делали десять дней через Москву.

Поехал в Хабаровск в аэропорт, посмотрел расписание, куда есть свободные билеты, — в Якутск было свободно, там я ещё не был, узнал в кассе, что пропуск не нужен, взял билет да и полетел в Якутск. Пришлось побегать по городу, так как в основном сезонных рабочих в экспедиции, старателей в артели уже набрали. Нашёл тематическую экспедицию объединения «Якутскгеология», устроился. Со мной вместе устроился ещё один рабочий — местный парень, звать Петя, двадцать лет, в армии не служил, хулиган, и в тайгу пошёл из-за проблем с милицией.

Геолога звали Толя, лет за сорок было ему, у него была напарница из института геологии Академии наук, геологиня Светлана, итого отряд был четыре человека.

Поехали на базу, получили продукты, палатки, лодки резиновые, спецодежду — и в малый аэропорт. День прождали зря, погоды не было, по трассе вертолёты не летали. Толя поселил меня на турбазу, далеко за городом в сосновом лесу, ехать туда с пересадками через весь город неудобно. Я остался ночевать на вокзале, пассажиров было немного, места свободные, диваны мягкие. Познакомился с парнем — старателем-бульдозеристом, он ехал в артель на Алдан. Вечером ходили в кино в деревню. Деревни тут на тракте расположены так: одна улица вдоль дороги несколько километров, не помню уж сколько километров эта улица была, три или пять, магазин и клуб были посередине. А бывают деревни по десять километров, и всё одна улица вдоль дороги.

Так прожил я два дня на вокзале, в субботу утром дали добро на вылет, стали грузиться в вертолёт. Я сразу переоделся в рабочую одежду, надел болотные сапоги, пока грузились, опять дали отбой — погоды нету по трассе, день прождали зря, пришлось разгружаться. Я почему-то не успел переодеться, склад закрыли, так и остался в рабочей одежде.

Геологи уехали домой, а мы с Васей пошли в ближайший магазин, он был тут рядом с аэропортом, удобно. Взяли по одной бутылке красного вина «Портвейн» 0,7, ушли куда-то на край оврага за высокий забор, чистая зелёная поляна, красивый вид. Солнце уже садилось, было тепло, но не жарко, невдалеке местные мужики отдыхали, так же, как мы, с красным вином.

Сапоги болотные я снял, чтоб ноги не потели, расположились на травке, вино попиваем, потихоньку разморило, мы и уснули. Проснулся я первый, хотел надеть сапоги да идти на вокзал досыпать, а сапог-то и нету! Растормошил Васю-старателя, он смотрит на руку время узнать — часов нету на руке! Погнал на меня:

— Ты часы снял!..

— Ты что, Вася, думай давай, что говоришь, — я у тебя часы снял, а ты у меня сапоги украл? Я в носках остался! Ладно, пошли на вокзал.

Идём, ругаемся, препираемся: «Ты проспал!» — «Нет, ты проспал мои новые болотники!» Думал, попрошу у работников аэропорта, дадут же какие-нибудь обутки.

Время было раннее, вокзал ещё не работал, пассажиры спали на диванах.

Заглянул случайно за стойку — там стояли тапочки, женские, натянул я их на ноги, размер, конечно, не мой, а что делать? Мне ещё в город ехать надо — Толя попросил помочь крышу на гараже перекрыть.

Приезжаю к нему, показываю на тапочки, говорю:

— Сапоги украли, что делать?

Я думал, он дома у себя найдёт старые.

— Ну ладно, украли так украли, сегодня выходной в магазине, если завтра не улетим, купим, давай крышу крыть.

Однако, как назло, в понедельник с утра дают погоду, мы грузимся и первым рейсом улетаем в тайгу. Сижу в вертолёте, смотрю на тапочки, настроение ноль, думаю, как же я в тапочках буду по тайге да по сопкам ходить.

Работы в этом районе было примерно на месяц, потом должны были вылететь в город, дальше по плану лететь на север в Усть-Куйгу, туда, где мамонтовое кладбище. Но месяц мне надо как-то ходить на работу, сижу соображаю: рабочих нас двое, может, один будет на кухне дежурить целый день, а второй на работу ходить, по очереди, в одних сапогах.

Оторвался от тапочек, стал смотреть в иллюминатор. Местность была равнинная, сосновый лес, много озёр красивых — я таких не видел! Некоторые озёра были круглые, а посередине — круглый островок, заросший соснами, в каждом озере остров. Красота!

Пролетели над рекой Алдан, дальше пошла горная гряда. Прилетели на место, выгрузились в русле сухой реки, текли только небольшие ручьи метра по два-три шириной. Светлана дала мне свои болотники, 39 размер, натянул на босу ногу, надо было переносить груз через ручей на берег.

Стали носить, вдруг раздались выстрелы, пять раз подряд. Прибегаем с Петей на косу — лежит медведь!

Потом Толя рассказывает: «Взял мешок, пошёл, оглянулся — медведь! И он увидел — кинулся на меня! Я успел до карабина добежать!» Он, видимо, был неподалёку, когда мы прилетели, видел и слышал вертолёт, лётчики не заметили его сверху — тут были густые кусты ивняка. А когда вертолёт улетел, он и пошёл проверить, кто тут и что, может, геологи сгущёнку привезли? Сгущёнку медведи все пробовали, воровали у геологов, где есть геологи, там, наверное, ни одного медведя нету, который бы не ел сгущёнку.

Ну, теперь будем со свежим мясом! Медведи здесь не больные, как на море, которые на красной рыбе живут. У здешних мясо съедобное, а у тех не едят, опасно для жизни. В Охотске москвичи отравились, поели вяленое мясо и умерли, его варёное-то не едят, если не голод. Было такое: когда я был на Камчатке, мы голодали, продукты кончились, непогода, вертолёт не летит. Рядом с нами стояли сенокосчики с рыбозавода, к ним катер не может прийти — море штормит. Взяли они медведя небольшого, поделились мясом с нами, но предупредили, чтобы варили не меньше четырёх часов, так я его часов шесть, наверное, парил. Съели — все живые остались.

День ушёл на обустройство, поставили палатку, разделали медведя.

Берег русла здесь был невысокий, если дожди пойдут — затопит, но надеялись, что погода с неделю постоит, а потом будем переезжать на новое место.

На следующий день все ушли на работу, меня оставили дежурным на кухне.

Днём стал изучать окрестности в надежде найти сапоги, про себя смеялся, где тут сапоги найдёшь — вокруг ни души, тайга, медведь-хозяин, ни геологов, ни пастухов близко нету. В тапочках по камням перепрыгнул через ручей шириной метра три, он впадал в русло реки. А там, на небольшой террасе, старая стоянка пастухов, лежит куча рогов снежного барана и куча сапог-болотников, пар десять-пятнадцать, но все худые, выбрал пару, что получше, и один сапог взял на заплаты. У меня с собой были нитки капроновые, нарезал заплатки, пришил, ну и сапоги получились! Все в латках — круглых, квадратных, длинных, узких, пришитых нитками. Самому смешно стало, в жизни не видел таких сапог! Пошёл испытывать — зашёл по колено в воду, постоял, конечно, протекают, но ходить через ручьи можно, уже не в тапочках! Так я обзавёлся сапогами в тайге.

Делать было нечего до вечера. Над нами была крутая почти отвесная терраса, а немного ниже по ручью — вертикальная, как стена, обрывалась в воду. Я заметил, что из неё наполовину торчат какие-то каменные плоские кругляши правильной формы, похожие на диск. Я стал их выковыривать осторожно, они были хрупкие, ломались, на них был рисунок по краю круга. Достал один кругляш маленький, сантиметров десять в диаметре, не похожий на другие — у него форма была, как колесо от машины: баллон, диск внутри и даже протектор был какой-то — по краю круга рисунок, как на тех плоских.

Первый раз видел такие камни! Стал соображать-фантазировать: «Может, это летающие тарелки, окаменевшие?» Мне даже не по себе стало от такой мысли! «Но говорят же ерунду всякую про тарелки. А почему такие мелкие? Самая большая была сантиметров двадцать в диаметре, уменьшились, что ли, за миллионы лет, усохли?» Потом геологи мне говорили, что в Усть-Нере бывают до шестидесяти сантиметров в диаметре! Аммониты называются, или аммоноидеи по-научному. Мне было интересно, что внутри у них. Расколотил все, и даже ту единственную, которая была не похожа на другие! Но в них только были белые кристаллы кальцита, ничего интересного.

Пришли геологи с работы, высыпали из рюкзаков такие же круглые камни.

Я спросил:

— Что это такое?

— Ракушки, не видишь, что ли, — ответил мне Толя.

— Да я их целую кучу наколотил, вон из борта торчат, здесь их много!

Показал ту, которая на колесо похожа была. Толя как рот открыл, заругался!

— Зачем ты их поломал, плоские-то ладно, их много, но вот эта редкая, и нужна она целая для работы, а разбитая не годится.

Только теперь я узнал, что они, палеонтологи, по этим ракушкам изучают возраст породы, а возраст им, в общем, миллионов двести плюс-минус пятнадцать! Миллионы лет назад здесь было море! Ну а я-то думал, геологи как геологи, камни собирают, золотишко ищут, они ничего не говорили про свою работу, могли бы и объяснить, предупредить, чтоб ничего не ломал.

На следующий день на работу пошёл я, а Петя остался дежурным на кухне.

Идти надо было вверх по руслу километров пять, потом по ручью в распадок. Попадались камни разные-интересные, нашёл графит размером с полспичечного коробка! Толя сказал, что это чистый графит, в природе редко встречается. Были чёрные слоистые камни, на слоях были отпечатки иголок, веточек, похожих на лиственничные, видимо, ещё не сформировавшийся каменный уголь. В ручье нашёл чёрный камень, как кусок дерева, с годовыми кольцами, капелька смолы белого цвета, красивая, выглядела как драгоценный камень! Я отломил её, хотел себе взять, но оказалась слабой, рассыпчатой. На обеде камень бросил в костёр, он нагрелся докрасна, я думал, будет гореть, как уголь, — не дождался. Я смотрел на огонь, на камень, миллионы лет назад этот камень был деревом, сколько же ещё миллионов лет надо, чтобы он стал горючим углём.

Я работал на Камчатке на восточном побережье — Берингово море, на западном, на Охотском, не был, а мужики, кто там был, рассказывали, что там целые деревья лежат, как дрова, окаменевшие, ствол, сучья, корни — всё сохранилось.

Так ходили мы неделю, ковыряли ракушки в ручьях, в бортах скал.

Работу заканчивали, в последний день Света не пошла, свою работу она сделала, надо было переезжать на другой участок.

Утром погода была ясная, солнечная, но в обед пошёл сильный дождь. Толя сказал, что надо выходить, пока вода не поднялась. Вода поднималась на глазах, дождь усиливался, ручьи разлились, хватало только болотников перейти, успели, но пришли насквозь мокрые. Света топила печку в палатке, переживала, что не успеем прийти. Ливень хлестал как из ведра всю ночь без перерыва. Вышли утром из палатки — местность не узнать, перед нами бурлящая река, плывут деревья с корнями, стоит гул! Посередине русла был остров, там росли тополя метров двадцать высотой, это сколько им лет было? Смотрим: тополей как не бывало — смыло! Ручей, который я переходил в тапочках на стоянку пастухов, поднялся метра на полтора, грохот стоит от камней-валунов, катящихся по дну! Вода стала затапливать берег, надо было уходить наверх, на террасу, но неохота карабкаться — круто, снимать палатку, перетаскивать всё хозяйство, там опять обустраиваться на сырой земле.

Дождь прекратился наконец, сутки лил, гром, и молния сверкала. Сидим у костра, пьём чай, а вода уже подходит к палатке, решили держаться до последнего, пока костёр не зальёт, Толя бросил окурок от сигареты — «Затопит окурок, будем сматываться». Сидим, ждём, осталось немного, но тут вода и стала, остановилась, мы вздохнули с облегчением — теперь дня два надо ждать, пока она стечёт со всех сопок. Мы стояли на высоте 750 метров над уровнем моря, над нами была гора 1400 метров, вот пока вся вода не сойдёт, падать не будет. Ночь прошла спокойно, гул на реке затихал, гром не гремел. Выходим утром — красотища-то какая! Середина июня, и выпал снег, побелил вершины сопок, граница как раз по нашей стоянке проходила, ниже он выпал дождём. На том берегу поросшая лиственницей сопка полого поднималась вверх, вершины деревьев были жёлтыми, а нижняя часть кроны зелёная, чем выше сопка, тем больше жёлтого цвета, меньше зелёного.

Разожгли костёр, сварили чай. Толя сказал:

— Завтра будем спускаться вниз на большую речку, пока вся вода не ушла и русло не пересохло, иначе придётся пять километров тащиться по камням, если воды будет мало, но сегодня ещё многовато, течение сильное, опасно.

Сидим, чай пьём, курим, обсуждаем завтрашний сплав, а по тому берегу медведь идёт, большой, чёрный, да на белом снегу — машина! Не торопясь шёл по берегу, нас он не учуял, что ли, хотя костёр горел, расстояние от него до нас было метров сто пятьдесят. Немного выше по руслу у пастухов был новый лабаз, в ту сторону он и шёл. Только вчера нас предупредили по рации, чтоб были осторожнее, медведь убил человека в какой-то экспедиции: механик пошёл пешком на соседний участок — не дошёл, нашли мёртвого.

А Толя ещё и карабин не пристреливал. Того небольшого медведя он стрелял с близкого расстояния, а пристреливать надо метров за сто. Дело в том, что он получил новый карабин. Старый был надёжный, но привезли партию новых, понадеялся, что новый будет лучше, поменял, как потом оказалось, зря. Когда голодали и ходили за баранами на гору, до конца сезона плевался и ругал себя.

На следующий день стали собираться на сплав. У нас было три лодки: пятисотка грузоподъёмностью 500 килограммов, на ней плыл Толя, и две трёхсотки. Я должен плыть один, а на третьей Света и Петя.

Толя спросил у меня:

— На лодке сплавлялся когда-нибудь?

— Да нет, — ответил я, — только в море рыбачил, сетку ставил.

— Ну, если на море, значит, поплывёшь, — решил он.

Но в море мы не плавали на резинках — опасно, может ветром унести или течением сильным во время отлива, не выгребешь. Просто ставили сетки от берега на красную рыбу, если был прилив, пережидали большую волну, за ней шла малая, бросали лодку на волну, прыгали в неё, и надо было быстро отгрести от берега, пока не подошла следующая волна. Успели — хорошо, не успели — лодку выкидывает волной на берег, мы из лодки валимся в воду в бушлатах, в болотных сапогах, плаваем, весело, смешно, идём в палатку переодеваться.

Ну ладно, днище лодок мы обтянули брезентом, чтобы не порвать о камни, когда будем тащить волоком через перекаты, оказывается, это придумал ещё Григорий Федосеев, геодезист, писатель, когда сплавлялся по реке Мае.

Я свою лодку загрузил полностью, оставил для себя место на корме.

— А как ты будешь грести? — спросил Толя.

— Я не буду грести, буду просто рулить одним веслом, течение быстрое, чё грести.

— Ну смотри, как знаешь.

Тронулись. Толя первый, нас предупредил вперёд не заплывать.

Небольшие плёсы мы проходили на вёслах или тащили лодки за верёвки по перекатам волоком по камням. Чем ниже спускались, тем глубже была речка, уже можно было плыть на вёслах. Толя на повороте налетел на завал, пропорол лодку сучком — остановились. Заклеили — поплыли дальше. Спустились до большой речки, речка широкая, глубокая, но с перекатами, конечно, всё-таки горная.

Стали осматривать лодки, я заметил, что у меня порвался брезент, посередине был шов, и получилось так, что я привязал брезент швом вдоль лодки, он и порвался, когда тащил по камням.

— У меня брезент порвался, снять его? — сказал я Толе.

— Ну, порвался так порвался, — пробурчал он.

Я подумал, что ничего страшного, поплыву так. Отчалили, Толя первый, за ним Петя со Светой, я последний. Сижу на корме, пытаюсь рулить, но из-за порванного брезента лодка оказалась неуправляемая. Еле выгребся на середину реки, чтобы к берегу не прибило. И надо же, прямо на середине оказался валун под водой, я его не заметил. Лодку развернуло боком, брезент зацепился за валун, и я по инерции вылетел из лодки! За мной летит чайник, я его на лету поймал, встал, воды по колено! Стащил лодку с камня, поплыл дальше. Впереди был перекат. Толя-то обошёл его по глубокому месту, а Петя сел на мель, вылез из лодки протащил за верёвку вместе со Светой, дальше подхватило течение и потащило лодку, запрыгнуть он не успел и удержать за верёвку не смог — слишком сильное было течение, лодка тяжёлая, гружённая килограммов двести. Петя бросил верёвку и остался ждать меня. Света одна в лодке, сидит на носу, хотела до вёсел добраться, но лодку потащило под завал — с берега низко над водой висели вершины лежащих деревьев. Как потом рассказывала Света: «Я с перепуга упала на спину, закрыла глаза руками, боялась, что глаза останутся на сучках!» Пронесло, однако! Лодка пролетела под завалом, прибило к берегу, а я забрал Петю, высадил его у завала, сам поплыл за Толей. Толя ушёл по другому руслу, встал на перекате, смотрел, как дальше плыть, я остановился рядом — он же сказал не заплывать вперёд его. Я стоял на краю ямы, пока мы смотрели и думали, как плыть, мою лодочку потихоньку у меня за спиной течением стащило на глубину и потащило, запрыгнуть не успел, пытался удержать за верёвку, да куда там! Меня самого стащило в яму, дна не достал, но верёвку не бросил, подтянулся к лодке, кое-как вскарабкался в болотных сапогах, полных воды. Толя кричал что-то, сталкивал свою лодку, чтобы спасать меня. Я взял весло и как ни в чём не бывало стал рулить, безуспешно, лодка совсем не слушалась.

И понесло меня течением, как дрова! Впереди была отвесная скала и резкий поворот под девяносто градусов, лодку несёт прямо на скалу, а на скале торчали острые тонкие камни, как будто железные штыри. «Ну всё, — думаю, — повисну я сейчас на этих гвоздях каменных вместе с лодкой». На всякий случай выставил весло вперёд — оттолкнуться, если хватит силы. Оставалось метра два до скалы, лодка вдруг плавно встала. Я смотрел на скалу, на эти камни острые, как гвозди, ничего не понимал. А лодка постояла немного, поднялась на волне и плавненько пошла вдоль берега. Тут я понял: течение очень сильное, бьёт в скалу, и его отбивает назад, поэтому и лодка остановилась, а потом пошла вниз по течению.

Пропустил вперёд Толю, плыть оставалось немного, добрались все живы-здоровы, не покалеченные, только я искупался да Света страха натерпелась. Причалили к новой стоянке, стали разгружаться, я уже приготовился нагоняй получать от начальника, а он говорит:

— Ну ты молодец, не растерялся! Хорошо, что верёвку не бросил. Я испугался, поплыл спасать тебя, а успел бы? — это вопрос, течение сильное, глубина.

Ну я успокоился, даже похвалили сам себя, молча, про себя, а Петю-то начальник отругал, за то что лодку бросил с человеком.

Обустроились на новом месте, тут рядом была наледь, вечная, не успевает стаять за лето, топором вырубили яму в ней, поставили туда флягу с мясом, как в холодильнике.

Неделю отработали ровно, погода позволяла. Интересно в горах эхо отдаётся от выстрела! Однажды Толя догнал нас:

— Слышали, я стрелял? Звал вас?

— Нет, не слышали, мы внизу были.

На следующий день он ушёл вниз раньше нас, тут я услышал, как отдаётся эхо, от одной сопки как от стенки переходит через распадок на противоположную сопку, от неё назад, постепенно в шахматном порядке вверх к вершинам сопок и там растворяется, звук чёткий — бах-бах-бах, интересно!

В последний день Толя ушёл с Петей, Света свою работу закончила, мы остались. Нагрели воду во фляге, помылись в бане, постирались. Для бани возили одноместную палатку, сначала разводили костёр на камнях, нагревали их, потом сверху ставили палатку, при желании можно было париться, только камни надо было накалять сильно.

Вечером пришли Толя с Петей, Петя хмурый, сразу залез в палатку, даже чай пить не стал. Толя сел к костру, налил чай, закурил и ухмыляется, головой показывает в сторону Пети, рассказывает:

— Идём по лесу, я из карабина отстрелил гриб с тополя, положил в рюкзак, Петя спрашивает: «Зачем гриб?» — «В аптеку сдам, деньги будут, „Москвич“ есть, хочу „Волгу“ купить, денег не хватало, теперь хватит». Идём дальше, я назад косяка давлю, Петя по деревьям глазами зыркает, я увидел гриб, отошёл в сторону, просвет для него сделал, а сам вроде и не вижу. Петька заметил, закричал: «Ы-ы-ы, мой гриб, я первый увидел!» Руку выставил вперёд и бегом к дереву, давай прыгать на него, достать не может, мне кричит: «Давай отстрели из карабина!» — «Ну да, у меня патронов лишних нету, твой гриб — ты и доставай как хочешь». Попрыгал Петя вокруг дерева — не достаёт, стал камнями сбивать — не получается, палку взял — бесполезно! «Ну что, Петь, не достал?» — «Да ну его, этот гриб, у меня „Москвича“ нету, и „Волгу“ мне не надо, ты патрон пожалел». Расстроился очень Петя: «Анатолий, ты, наверное, пошутил надо мной?!» — «Да нет, честно „Волгу“ хочу купить, найдёшь ещё — они, бывает, низко растут, топором срубишь».

Но потом втихаря гриб этот он в речку выкинул, чтоб совсем не расстраивать парня.

Надо было переезжать на новый участок, заказали вертолёт, так как там другой водораздел, на лодках не доберёшься. Утром собрались, пока ждали вертолёт, я бродил по берегу речки. Услышал гул, смотрю вверх, не вижу, звук близко то в одной стороне, то в другой, оглянулся назад, а вертолёт вылетел из-за поворота речки, уже рядом, идёт низко, заходит на посадку — шёл по ущелью по-над руслом. Я не был на войне, но так подумал про себя: «Жути-то эти „восьмёрки“ наводили, наверное, на вояк-душманов. Голову поднял на звук, а он уже над тобой из пулемёта строчит!» Да, машина, однако, ничего не скажешь!

Мы погрузились, перелёт был недолгий, перелетели через перевал, выгрузились на новом месте. Высота восемьсот пятьдесят метров над уровнем моря, вокруг горки под две тысячи метров. Здесь, как на первой стоянке, было сухое русло метров сто шириной, посередине сверху весело бежал быстрый ручей. Поставили палатку на берегу у небольшой проточки. Ходили по ключам, собирали ракушки, мне было интересно, я и себе уже стал собирать личную коллекцию.

Справа от нас, если смотреть вверх по ущелью, была гора — тысяча восемьсот метров. Толя смотрел в бинокль, в солнечный день там на скалах грелись и отдыхали снежные бараны. Скалы были отвесные, метров сто в высоту, прямо никак не подняться. Осталось недолго до конца работы, продуктов должно было хватить, а потом вылет в Якутск и на новый участок в Усть-Куйгу, в низовья Лены к Северному Ледовитому океану. Там есть мамонтовое кладбище под охраной государства, интересно было бы побывать, рассказывают, что кости мамонтов там лежат, как дрова, как валежник. Неделю отработали, снова заказали вертолёт, но из-за погоды опять застряли — невезуха какая-то! Продукты на исходе, осталось немного гречки, риса, гороха и банка тушёнки, чай кончился, сигареты тоже. Толя решил идти на первую нашу стоянку, недалеко, километров двадцать за перевал, там был новый лабаз с продуктами у пастухов, надеялись, что в нём есть продукты, сигареты. Я в то время не курил, бросил, мне было легче. Взял он с собой Петю, ушли. Мы со Светой остались ждать с надеждой, что сегодня хорошо покушаем, попьём свежий крепкий чай, а Света ещё и накурится от души. Однако обманулись мы в ожиданиях — они пришли пустые, Толя злой!

Я спросил:

— Ничего нет?

— А что, что-то должно быть? — пробурчал он.

Больше вопросы я не задавал, с ним, когда он не в настроении, лучше не говорить, как будто ты виноватый в чём-то. А когда отошёл, рассказал, что там медведь побывал до них, наверное, тот самый, которого мы видели. Лабаз — это склад для продуктов, строится на столбах высотой метра два или выше от земли, от мелких грызунов и зверя, с досками в тайге туго, поэтому их рубили из брёвен, как маленькая избушка на курьих ножках. Пастухи пол настелили неправильно, половые доски не положили сверху на брёвна, как это обычно делается, а снизу прибили их гвоздями. Медведь не дурак, встал на задние лапы, роста ему хватило, чтобы дотянуться до пола, метра два, не меньше, он был на задних лапах. Оторвал с одной стороны две плахи, концы положил на землю, вторую сторону не отрывал, как по лесенке по доскам залез в лабаз. Но продуктов в лабазе не было, видимо, пастухи ещё не загрузили. Были оленьи шкуры, медведь их порвал, как тряпки, чай в пачках не тронул, сигарет не было. Взяли двадцать пачек чая да на нашей стоянке собрали намокшие окурки, вот и вся удача.

Табак из окурков поделили на троих, дня на два хватило. Вечером пошёл я за дровами по косе, смотрю — из кустов дым идёт. Не понял: кто тут? Подошёл ближе — Света спряталась, курит втихаря. Спрашиваю:

— Ты что прячешься?

— Да надоел этот Петя, свой табак выкурил, теперь ко мне на хвост, как самокрутку, он тут как тут: «Покурим, Света?», а у меня у самой кончается, вот и прячусь от него.

Стали мы ходить за грибами, у Светы было ружьё-одностволка, она дала его мне — может, дичь какая попадётся. Почему-то женщинам-геологам оружие не давали, только мужикам положено по технике безопасности для защиты от зверя. Бывало так, что стоит один отряд геологов, начальник геолог-женщина, а сезонным рабочим вообще не положено оружие, вот женщины и умудрялись возить простые одностволки в спальных мешках, нелегально.

Добыл я одного рябчика, набрали мы полные рюкзаки грибов, грибы были только маслята, говорят, один килограмм грибов заменяет двести граммов мяса, но это сколько надо грибов на один килограмм? На опыте потом убедились, что ничего они не заменяют. Но делать нечего, стали жить на грибах, рябчик, правда, попался один, но он птица мелкая, его одному-то мало, поделили его на четверых, сварили ведро грибов, добавили по ложке гречки, гороха, риса. Вечером половину съели, а половину оставили на завтра, поели и сразу спать, спали до обеда, чтобы меньше двигаться — так меньше есть хочется. В обед разогревали вчерашние грибы, набивали желудки и снова уходили в лес. Силы покидали, ходить было тяжело. Увидел соболя, но выстрелить не успел — соболь был на дереве, заметил меня, прыгнул на землю, ушёл, зараза! Вечером у Толи спрашиваю:

— Соболя можно есть?

— Да какая разница, хоть лягушку — голод не тётка.

«Хорошо, — подумал я про себя, — что на севере ни лягушек, ни змей нету, а так бы пришлось ловить их, да ещё и есть — голод ведь не тётка».

Толя ходил с карабином в надежде добыть зверя, но здесь тоже пошли дожди — лось, медведь ушли вниз, в долину. Решил он сходить на наледь. Внизу километрах в двадцати от нас была наледь, обычно летом на наледях спасаются от комаров и овода лоси, олени. Ушли опять вдвоём с Петей, приходят вечером, и — снова пустые! Толя, как всегда, злой! На следующий день он решил идти на гору за баранами, взял меня с собой, я со Светиной одностволкой. Идти надо было в обход, прямо никак не подняться по скалам. Километров пять шли вверх по руслу, потом пошли на подъём. В одном месте подъём был очень крутой, хватались за кусты кедрового стланника, подтягивались. Вышли на пологую осыпь. Толя упал, еле дышит, я не стал садиться, отдыхал стоя, сядешь — потом вставать тяжело, да и мне было легче, я же не курил. Возраст тоже даёт о себе знать. Толе за сорок, двадцать лет всё-таки в поле — прошёл тайгу и тундру, реки и горы; а мне ещё тридцати нету. Отдышались, пошли дальше. Подъём уже не был такой крутой. Я шёл впереди — чистая серая осыпь, никого не видно. Вдруг за спиной слышу, Толя шипит:

— Стой! Куда прёшь, не видишь, бараны?!

Я увидел, как по склону хребтика не спеша поднимались снежные бараны, они как тени сливались с камнями, серые, дымчатого цвета, под цвет камней, крупные самцы-рогачи, килограммов под девяносто, наверное, рога закрученные! Четыре барана! Расстояние — метров сто пятьдесят! Толя присел на колено, прицелился в среднего… Выстрелил! Мимо! Мне хорошо было видно, как между ног у барана от пули поднялась пыль от камня, как дымок. Я стал корректировать:

— Бери выше!

Он берёт выше — пуля ложится над спиной у барана.

— Бери ниже!

Бьёт, и опять мимо, между ног! Расстрелял всю обойму — ни разу не попал! А бараны как шли, так и ушли спокойно, поднялись на хребтик, последний баран как бы ещё поиздевался над нами — оглянулся, покачал рогами и пошёл за своими.

Бараны ушли… Мы поднялись на хребтик. Дальше к вершине горы подъём был пологий, высота была примерно тысяча семьсот метров над уровнем моря. Чувствовалась нехватка кислорода, расстояние до вершины было километра полтора или два, ноги были как ватные, шли медленно. Подошли к скалам, где были лёжки баранов, мы должны были ночевать и ждать их утром. Здесь почти на самом верху горы россыпью валялись ракушки, можно было собирать как картошку. Когда-то, двести миллионов лет назад, это было морское дно! Так же россыпью валялись конкреции — обкатанные водой камни из глины, формой похожие на картошку. Из таких конкреций есть сейчас целые месторождения на шельфе морского дна, из них можно добывать разные металлы — медь, никель и другие.

Я нашёл кость, похожую на звериную, но Толя сказал, что это кость доисторической рыбы, редкая, поэтому он забрал её себе для работы.

Спустились ночевать в распадок, спугнули двух каменушек — горных куропаток, стрелять не стали, чтобы не пугать баранов. Развели костёр, сварили чай, открыли последнюю банку тушёнки — НЗ, разделили на два раза, на вечер и на утро.

Переночевав, утром пошли в засаду ждать баранов на тропе. Как назло, заморосил дождь.

— Ну, если дождь пойдёт, то они не придут, — сказал Толя.

Просидели мы часа три, наверное, в надежде, что дождь прекратится и выглянет солнце, — всё бесполезно, неудача! Пошли бродить по распадкам, может, так нарвёмся на них. Шли по склону вдоль распадка, в одном месте была осыпь из крупных камней, лежали плиты метровые, я встал на одну, а она тихонько поехала вниз, а я, не успев испугаться, отошёл от неё и стою наблюдаю, как ротозей. Толя зарычал:

— Ну что ты стоишь, смотришь, переходи быстрей через осыпь! Если она вся поедет, из тебя фарш получится!

Барана мы так и не добыли и даже куропаток не видели, пришли пустые, голодные. Толя рассказал Свете, как он баранов стрелял:

— Я не пойму, или у меня со зрением плохо стало, или карабин так бьёт, не кучно, раскидывает. Давай, Свет, пристреляй ты, — попросил он её. Света села на бревно, расстреляла обойму — пять патронов метров за сто, пошли смотреть.

— Да он у тебя на метр в сторону бьёт, — говорит Света.

Толя опять стал ругать себя, плеваться

— Вот дурак так дурак, был старый карабин надёжный, нет, надо поменять, думал, новый лучше, обманул сам себя.

Так мы остались без мяса и без продуктов, опять зарядили дожди, и всё повторилось, как в начале сезона на первой стоянке. Ручей три метра шириной превратился в бурную реку сто метров в ширину, река кипела, бурлила, стоял гул, грохот, по дну катились камни, плыли деревья. Вода поднималась. Уже затопило костёр… Пришлось нам переселяться наверх, хорошо, что терраса была невысокая и не крутая, правда, заболоченная. Поставили палатку на мокрый мох, затопили печку, обсушили внутри, постелили войлочную кошму, спальные мешки… Прожили тут ещё несколько дней, ничего интересного не произошло за эти дни. Голодали и ждали погоду две недели!

Наконец дали погоду, по рации сообщили: «Ждите борт, собирайтесь!» Прилетел долгожданный вертолёт! Я с голодухи-то думал, что лётчики нам и еду привезут, в голове одна мысль — пожрать бы! Но они прилетели вывозить нас, а не кормить. Быстро погрузились, взлетели. Пролетали рядом со скалами, куда мы с Толей ходили. Бараны лежали, грелись на солнышке, провожая нас глазами и качая рогами, прощались, наверное, счастливого пути пожелали и чтоб больше не появлялись здесь бродяги-геологи. Они же здесь дома, а мы в гостях у них.

Прилетели в город Сангар на Алдане, дальше в Якутск надо было лететь на самолёте. Разгрузились, пошли в столовую. Толя разрешил: берите, кто сколько хочет. Я набрал в два раза больше, чем ем обычно, и всё съел, после грибов еда казалась ну очень вкусная!!! В гостинице упали на кровати кверху животами, лежали как неживые. Отлежались, отдышались, выпили по рюмке, расслабились. В соседней комнате жили лётчики-вертолётчики. В гостинице было душно, двери в комнаты не закрывали. Лётчики рассказывали про охоту на волков с вертолёта, когда только начинали отстреливать их. Волки зимой ходят цепочкой, след в след. Охотники догоняют на вертолёте стаю, стрелок из автомата Калашникова начинает бить с последнего волка вперёд по цепочке, и так можно было взять всю стаю, когда как получится. Но волки потом поумнели, как услышат вертолёт, бросаются врассыпную! Приходится за каждым гоняться отдельно, всех уже не возьмёшь, уходят. Вожак у волков хитрый был, догоняют его на вертолёте, а он разворачивается и бежит на вертолёт под брюхо, под винты, уходит с линии огня. Пока делают разворот, волк зарывается в снег, только один хвост торчит… Вот так регулировали численность волков в те годы, сейчас с вертолётов не отстреливают, дорого, поэтому и волков развелось много, наносят огромный ущерб оленеводству. Волк убивает оленей не сколько ему надо для еды, а сколько может в зверином волчьем азарте, пьянея от крови!.. Так незаметно я уснул с рассказами про охоту на волков.

А утром погрузились в самолёт и полетели в Якутск, на этом участке наши приключения закончились. Прощай, тайга!

Сваренные листы железа.

Посёлок у кладбища.

Подвозчик снарядов.

На юг.

Посёлок у кладбища.

Горюче-смазочные материалы.

Ударно-спусковой механизм у оружия.

«Катерпиллер».

На юг.

Подвозчик снарядов.

Посёлок у кладбища.

Сваренные листы железа.

«Катерпиллер».

Ударно-спусковой механизм у оружия.

Горюче-смазочные материалы.

Посёлок у кладбища.

Как мужик Хабарова мыл

В экспедициях у геологов, геодезистов, старателей на золоте ходит много разных анекдотов и баек. Байки эти я слушал, как сказки, то ли верить, то ли нет. Одну такую я услышал в Охотске.

Из Якутии в Хабаровск каждый год в отпуск приезжал мужик. Приходил на железнодорожный вокзал, набирал бригаду из вокзальных бичей, брал у уборщиц ведра, швабры и давал задание — помыть памятник Хабарову. Платил за всё по десять рублей. Люди старались за десять рублей, — где такие деньги заработаешь? За эти деньги целый день вагоны нужно разгружать, а тут на пару часов, может, работы. Мужик ходил контролировал, командовал, придирался, требовал, чтобы хорошо мыли. Помыли они памятник, построил он их в ряд, каждому выдал по червонцу — свободны! Снял шляпу:

— Ну всё, Ерофей Павлович, стой до следующего моего приезда.

Мужик был одинокий, родственников не было, зарабатывал в геологии хорошие деньги — девать некуда было.

Заходит он на вокзал — сидит его начальник экспедиции, скучает, поезд ждёт, тоже в отпуске. Поздоровались. Начальник говорит:

— Хотел в кино сходить до поезда, тут недалеко на Амурском бульваре есть кинотеатр «Амур».

— Ну и что?

— Да билетов нету.

— И не будет, пойдём со мной, у меня есть лишний билет.

Пришли, сели в зале — начинается кино. Начальник смотрит по сторонам — никого, кроме них двоих, спрашивает:

— Почему народа нету?

— И не будет, — отвечает мужик, — не люблю, когда народу много, — шумят, смотреть мешают, семечки щёлкают, мусорят.

Начальник понял, что он купил все билеты на этот сеанс… Посмотрели фильм, пошли на вокзал, проводил он начальника на поезд.

Когда я работал в Якутии, рассказал эту байку геологам, ну как сказку, а они мне говорят:

— Да знаем мы этого мужика, в Усть-Нере работает канавщиком-проходчиком канав.

Я спрашиваю:

— Так это правда? Я-то думал, просто легенда, много таких легенд ходит по экспедициям.

— Да правда, мы лично знаем его.

Вот слушаешь такие рассказы как сказки, а оказывается, это всё из жизни: мужик Хабарова мыл!

Как медведь приходил борщ кушать

В восьмидесятых годах работал я на Сахалине в геодезической экспедиции сезонным рабочим. Сезон подходил к концу, надо было доделать участок работы. Из Хабаровска прилетели на базу Лонгари в конце августа. Лонгари — бывший железнодорожный разъезд. Погода стояла тёплая, сухая, но не было свободных бортов, поэтому мы неделю маялись без дела. Мы — это бригада геодезистов: начальник-исполнитель Женя, его помощница девушка Галя и пятеро рабочих: я — первый раз в геодезии, Иван — раньше работал на Камчатке, Миша и Толя работали в геологии, и бывший повар с парохода Володя. Речки рыбной близко не было, был только небольшой ручей, где водилась мелкая форелька. Ну вот наконец прилетел вертолёт, «восьмёрка» МИ-8, — погрузились. По пути с нами (или мы с ними) летели охотовед с егерями по своим делам охотничьим. Мы высаживались первые, лётчик нашёл хорошую поляну недалеко от речки и посадил вертолёт, мы выгрузились; охотовед с егерями полетели дальше, как потом оказалось, недалеко, на соседнюю речку Берёзовую, а наша речка называлась Богатая, она и правда была богата рыбой; горбуша уже отошла, сейчас шла осенняя кета на нерест. Поставили палатки на поляне — тут была такая красота, не материковская: зелёная поляна, а по краю стояли голубые ели и пихты, я с материка, первый раз видел голубые деревья в тайге!

Кухню обустроили в лесу на маленьком ручье, метрах в тридцати от поляны. Когда полностью обустроились, до вечера ещё было свободное время — мы с рабочим Иваном пошли на речку, на разведку со спиннингом. Речка неширокая, метров двадцать-тридцать шириной, перекаты, ямы, неглубокие плёсы. В одной из ям я увидел косяк крупных рыб, мелькнули как тени и ушли на глубину; я сказал Ивану: «Тут рыба есть!» Иван закинул спиннинг. На второй или третий раз кетина схватила блесну и начала таскать, натянутая леска звенела как струна! Она таскала её кругами, свечкой выпрыгивала из воды. Но Иван был опытный рыбак — не первый раз в тайге на горной речке рыбачит; он подводил рыбу к берегу, а я ногами откидывал её подальше от воды. В общем, поймали мы двух самочек кеты килограмма по три с икрой.

На следующий день пошли на работу, гнали нивелировку 3-й класс, вниз по речке до устья. На склоне сопки помощница начальника Галя набрала горсть ягод — ягода крупная, ярко-красная, называется клоповка, растёт только на Сахалине, очень полезная! Вкус мне не понравился, не распробовал, но компот был вкусный.

Спустились до устья речки дальше шли по косе. Красивая песчаная коса тянулась вдоль моря, а вдоль косы невысокая крутая со стороны моря сопка полого спускалась к устью речки. За речкой коса небольшим мысом, заросшим лиственницей, уходила в море, там, видимо, было мелко, потому что волны прилива далеко от берега заворачивались белыми барашками. Я первый раз в жизни был на берегу моря, красота красотой! Такое я видел только на картинках, да в кино про южные моря, а тут — средний Сахалин и море Охотское, совсем не южное! Любопытная нерпа провожала нас, мне почему-то показалось, что это водолаз, но что он тут делает? А нерпа любопытная, вынырнет, где мы стоим, и наблюдает за нами, мы идём — она плывёт или ныряет и заплывает вперёд, выныривает — ждёт нас. Дошли до устья речки Берёзовой — тут наши попутчики охотовед Николай с егерями Володей и Алексеем расположились, костёр горит; накормили нас свежей ухой из тайменя. Егеря на резиновых лодках буксируют медведей с того берега. Четыре медведя было — трёх взяли, один ушёл раненый, нас предупредили, чтобы поосторожней ходили, они его возьмут, конечно, подранка не оставят, но когда?

Медведи паслись на сопке на бруснике, мужики рыбачили на речке, увидели людей и кинулись. Медведи тут злые, не те, что на материке от людей убегают, двух егеря сразу завалили, третий ушёл раненый. Последний, четвёртый, летит на Николая — он только что получил новый карабин СКС, ещё не привык к нему, затвор передёрнул и жмёт на курок, а карабин не стреляет, уже хотел ножом отмахиваться, но догадался с предохранителя снять. Стрелял почти в упор, метров с трёх, медведю осталось только прыжок сделать, он уж лапу вперёд выставил… «В другой раз, — рассказывает Николай, — рыбачил спиннингом на море, кижуч шёл, коса чистая — далеко видно, никого нету, карабин не взял с собой — лень таскать. И откуда он взялся? Летит по косе прыжками на меня! Я спиннинг бросил да и бегом в избушку, думаю, успею, не успею добежать? Однако успел, забежал, схватил карабин, выхожу готовый к бою, а нету его, ушёл, зараза, в избушку побоялся лезть, почувствовал, видно, что опасно!»

Я рассказал такой же случай с новым карабином. Было это в Охотском районе. На базе подсел ко мне на брёвнышко покурить Коля, каюр местный, и хвастается: «Вот, новый карабин получил, СКС, со штыком даже». Ну и рассказывает: «Сплавлялся на плоту с геологами по реке Охоте, а шёл морской голец на нерест. Медведи, как обычно, рыбачили — четыре медведя было. Увидели плот с людьми и поплыли к нему. Как обычно, затвор передёрнул, жму на курок — он не стреляет; когда догадался снять с предохранителя, были уже близко; трёх завалил на воде, а четвёртый успел лапу закинуть на плот — стрелял уже в упор, прям в лоб!..»

Рабочий день на сегодня у нас закончился, поблагодарили мужиков за вкусную уху и пошли домой. По дороге наши мужики нашли дэль японскую, жилковую, ячея семидесятка, на кету, насобирали поплавки-балберы на берегу моря, посадили на верёвку, вместо грузов привязали камни и поставили недалеко от палаток. Ночью сидим в палатке, чай пьём, разговоры разговариваем, слышим — плеск на речке! Вышли, прислушались — точно в том месте ходит медведь, где у нас сетка стоит. Всё ясно: зачем самому ловить рыбу, когда можно готовую без трудов из сетки взять! Начальник Женя выстрелил пару раз из карабина в воздух — возня прекратилась, но идти туда ночью в темень опасно — ладно, утром посмотрим! Рассвело. Пошли смотреть — ну конечно, сетка в клочья, рыбы нету! Вечером после работы сильно рваную часть сетки отрезали, небольшие дыры заштопали. На следующий день на обратном пути с работы поставили сетку на яме, где мы с Иваном рыбачили в первый день, набрали камни в охапку и стали бросать в яму — просто выгнали рыбу из ямы в сетку. Выбрали штук пятьдесят рыбин: кета крупная! Засолили бочку рыбы и ведро икры. На ужин сварили макароны, накладывали половину тарелки макарон и половину икры, вот тут я и понял по-настоящему вкус красной икры! А до этого в Охотске ел гольцовую икру, но не понял вкуса — с первого раза не понравилась.

В общем-то, всё шло ровно: работа, кухня, палатка, но тут повадился на кухню тот самый медведь. Мы, рабочие, дежурили по очереди на кухне, подошла моя смена. Вечером сварил ведро борща, половину мы съедали за ужин, а половину оставляли на утро, чтобы не терять время, быстро разогреть, позавтракать и на работу. После ужина перемыл посуду, сложил стопкой тарелки, заготовил дрова на утро и пошёл спать. Ночью слышим — на кухне звон, треск, грохот, понятно, пришёл медведь! Вышел Женя с карабином, стал стрелять в воздух, чтобы отпугнуть, но, кажется, не очень-то он испугался, ходит по кущам в чащобе. Опять что-то прозвенело, как будто ведро об дерево стукнулось, мы постояли, послушали да и пошли спать.

Утром приходим на кухню — бардак полный! Ведро из-под борща валяется в лесу под деревом, тарелки все в ручье, как будто он их мыл после меня, дрова раскиданы, посудный ящик закинул в кусты, из бочки достал солёную рыбу, раскидал по кустам, сковородку чугунную хватил пастью так, что она погнулась и вмятины от клыков остались.

Но делать нечего, пришлось наводить порядок, готовить завтрак. Вечером на ужин я сварил ведро ухи — половину съели, а остальное я унёс от костра метров за двадцать в ту сторону, откуда он приходил, я так подумал по неопытности: «Он поест уху и сытый не пойдёт пакостить на кухню». Не угадал, однако. Ночью опять слышим: начинается то же, что и вчера, Женя даже стрелять не стал — что зря патроны тратить! Приходим утром — порядок! Посуда в ручье, дрова разбросаны, ящик опять в кустах, ведро в лесу валяется, пустое, конечно, уху-то съел, а бочку с рыбой мы унесли на лабаз к палаткам.

На третью ночь не пришёл — мы ещё тут три дня жили, тишина была, может, не понравилась еда наша, ему сгущёнку надо, а тут какой-то борщ да уха, сгущёнка у нас на лабазе была, а лабаз на поляне рядом с палатками, не рискнул, видно.

Работу на этом участке мы закончили, надо было переезжать на новое место. Стали собираться… Скоро прилетела «восьмёрка», погрузились, взлетели.

С грустью смотрели сверху на речку Богатую рыбную, на красивую поляну с голубыми елями. Высматривали медведя, но днём он, наверное, отдыхает, а ночью, может, придёт, проверит стоянку нашу — нет ли сгущёнки?

Вот так вот на Сахалине медведь приходил к нам кушать борщ и уху из красной рыбы.