Red Violet. Магия Азии

FEBRUARYKR

ТОМ 3

ПОТЕРЯВШИЙ
СОЛНЦЕ

Москва
МИФ
2026

Информация
от издательства

FebruaryKr

Потерявший солнце. Том 3 / FebruaryKr. — Москва : МИФ, 2026. — (Red Violet. Магия Азии).

ISBN 978-5-00214-790-8

Заключительный том новеллы «Потерявший солнце».

Древний демон пробудился. Огромная магическая волна надвигается на опустевшую империю, грозя уничтожить последних выживших.

Судьба снова сталкивает темного правителя, бывшего маршала, раба и ветреного министра. Только все изменилось. Как теперь понять, кто друг, кто враг, а кто оказался случайной жертвой в этой жестокой игре? Никто из героев даже не подозревает о своей роли, пока в оболочке мира не появляется первая трещина.

На каких весах измерить, что важнее — жизни близких или спасение мира?

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

 

 

Вся эта длинная история никогда не обрела бы голос без участия близких мне людей

 

Благодарю:

Катю Мурыгину — за веру, заботу и поддержку самых бредовых идей;

Яра Зарина — за вклад в сюжет и подработку жилеткой для нытья;

Катю Овчинникову — за критический взгляд на все, что я делаю;

Юлю Малясову — за первые комментарии и правки;

Ланье — за поддержку в самые трудные дни

Глава 1

— Ты ведь сама понимаешь, что я прав, — настойчиво проговорил Фэн Юань.

Он стоял на коленях, безжалостно сминая плотную светлую ткань верхнего платья. Поймав подрагивающие пальцы девушки в капкан своих ладоней, он легонько погладил бледные кисти.

— Причини ты ему вред — и кому стало бы лучше? Он уничтожил бы тебя не моргнув и глазом. Не нам обманываться его беспомощным видом!

В комнатах принцессы было жарко. В воздухе висел душный, сладкий цветочный аромат, от которого давило виски и щекотало в носу. Фэн Жулань выглядела отстраненной и равнодушной, в ней больше не было податливости и прежнего тепла. Принцу вдруг показалось, что тонкие белые пальцы в его руках были пальцами одной из его кукол: жесткими и только снаружи напоминающими человеческие.

Глаза Фэн Жулань были двумя озерами черной стоячей воды; даже легкая рябь не нарушала их безжизненности. С трудом очнувшись от своих размышлений, принцесса с недоумением посмотрела на коленопреклоненного брата и, с гримасой отвращения отняв руки, отвела взгляд.

— Уйди, — ровно попросила она. В голосе не было ни силы, ни жизни, однако даже этот тусклый отзвук прежней принцессы был непреклонен. — Ты всегда делаешь то, что до́лжно. Только вот почему каждый раз оказываешься на стороне моих врагов?

В глубине глаз Фэн Юаня промелькнуло нетерпение, однако злой огонек быстро погас.

— Ты совершаешь много ошибок. — Голос его стал ниже и мягче, окутывая девушку коконом мнимого спокойствия. — Всё позади. Мастера здесь больше нет, теперь мы можем…

— Мы? — переспросила Фэн Жулань. Тонкие брови приподнялись в искреннем изумлении. — Почему ты вдруг вспомнил такое ненужное слово, брат? Какие такие «мы»?

Не успевший верно отреагировать на язвительный тон, Фэн Юань опешил. Его уставшее тревожное лицо приобрело выражение крайнего удивления. Внимательно наблюдающая за ним принцесса глухо усмехнулась:

— Думаешь, каждый раз будешь прибегать ко мне, ползать на коленях и получать прощение?

Двумя пальцами подхватив подол, девушка резким движением поднялась на ноги, едва не опрокинув потерявшего равновесие Фэн Юаня.

— Ты хотел, чтобы трон и венец приняла я? Ты выиграл, я проиграла. У меня теперь не осталось права выбора, быть правительницей Сибая или нет, но я все еще могу решать, кто будет рядом со мной. Убирайся.

Сверху вниз она посмотрела на самого дорогого, самого близкого и надежного человека, но ощутила лишь холод. Принцесса давно запуталась в плену своих мыслей и чувств, словно неудачливая птица в силках, — любовь ли это была, ненависть или привычка, — но больше она не могла верить в бесконечную ложь. Довериться ведь совсем несложно. Этому мешает только страх быть преданными, и ей бояться больше нечего: кроме предательства и ломких воспоминаний, между ними уже ничего не осталось.

— Не говори, что ничего не чувствуешь, — с отвращением выплюнула она. — Отец решился. Он поднял Волну.

— Волну?.. — ошеломленно переспросил принц. Он тяжело осел на пол, вцепившись в плотную ткань туго затянутого ворота — ему вдруг стало нечем дышать.

Брови принцессы сошлись в одну безупречную линию. Приподняв подол, она осторожно толкнула принца носком расшитого жемчугом сапога.

— Как демон не сожрал тебя, пока мы спускались в его подземное логово? — насмешливо спросила она. Казалось, к ней вернулась часть прежнего высокомерия. — Мы ведь все связаны с нашим отцом-правителем. Ты не почуял его счастья и злости? В тебе нет ни капли нашей крови, клянусь собственной жизнью. Северная синеглазая девка понесла, теперь у него будет еще один ребенок, и снова ублюдок. Однако он так влюблен и счастлив, что вполне может сделать это дитя следующим правителем. Юкай оскорбил отца, не приняв ветвь мира, такого пренебрежения тот никому не спустит. Зачем идти войной, если можно отправить Волну? До столицы она вряд ли дотянется, не столько у отца сил, но разрушения будут огромны. Последние дни во мне кипело чужое торжество, его торжество, не давая думать здраво. Ты действительно не почувствовал ничего?

— Если Волна будет достаточно велика, она высосет все его силы. — Фэн Юань потер переносицу. Скрестив ноги, он устроился удобнее и замер, смотря невидящим взглядом прямо перед собой.

Принцесса против воли залюбовалась точеным профилем и длинными ресницами, но тут же с горечью одернула себя. Ни один посторонний, ни один враг никогда не наносил столько порезов ее сердцу. Сколько можно бросать душу под ноги этому ледяному лгуну с теплым и участливым взглядом?

Ей больше нечего отдавать.

— Значит, совсем скоро королевой станешь ты. — Фэн Юань поднял голову. На бледной нижней губе наливался багрянцем отпечаток зубов. — Волна пройдет и уничтожит отца; и тебе больше не нужно думать о том, как свергнуть его.

— Нет. — Фэн Жулань покачала головой и прикрыла глаза ладонью, в горле у нее пересохло. — Знаешь ли ты, что такое Волна? Это не просто шторм, не просто гнев стихии. Вода будет отравлена тем чудовищем, которое дарует отцу силу. Волна поднимется на горизонте и будет приближаться медленно, как божественная кара. Каждый день ты будешь просыпаться и видеть эту неподвижную стену воды все ближе и ближе, и защиты от нее не существует. Потом она достигнет берегов Данита и Силана и сотрет их, уничтожит до основания. Если не утратит силы, хлынет на Лойцзы. Почва на многие десятки лет пропитается ядом, не останется ни одного чистого водоема или колодца, ни рыбы, ни животных. Выживут только люди, и их отчаяние и злость будут питать чудовище. Волна — это не объявление войны, а наш конец. Отец восстанет против всего мира и умрет, а чудовище наденет венец на меня. Я стану новым сердцем Сибая, и к ответу призовут меня. Каждый человек, которого коснется Волна, будет мечтать о моей смерти.

— Милая, ну и что с того? — Фэн Юань равнодушно пожал плечами. — У тебя хватит сил утопить любой флот. Императору с тобой не сравниться, он не сможет отразить силу древнего бога, но обязательно попытается. Погибнет и отец, и Юкай, и разве после такого у кого-то хватит сил подняться против нас?

— Сил моих хватит, только сколько лет моей жизни заберет очередная Волна? — холодно отозвалась девушка. — Море не потерпит столько Волн подряд… Нет, все должно было быть не так. Я со временем убедила бы Юкая напасть на отца и свергнуть его вместе с чудовищем, и тогда ничто больше не держало бы меня.

— Юкай даже не сможет подойти к нашим берегам. — Фэн Юань говорил рассеянно, однако глаза его цепко следили за задумчивой принцессой. — Тебя вода не тронет. Ты ведь не такая, как отец. Став королевой, ты сможешь все изменить.

— Это невозможно. — Фэн Жулань стиснула виски. Обреченность смешивалась в ней с равнодушием, превращаясь в новое, совсем незнакомое ей ощущение готовности к смерти. — Невозможно.

— Не вздумай предупреждать императора. — Фэн Юань поднялся и обхватил плечи девушки. Лицо его было ожесточенным и холодным. — Император не верит тебе. Он безрассуден. Просто промолчи и прими свою ношу. Он не сможет противостоять силе бога; Юкай — мальчишка, создавший свой инструмент случайно и даже не осознающий его сил! Он не сможет без нашей помощи подойти к Сибаю. Если ты предупредишь его, Юкай попытается опередить Волну. Мы станем его заложниками и пропуском в воды островов. Тебе ничего не грозит: чудовище никогда не причинит вреда следующему своему хозяину, но меня оно не пощадит. Я погибну вместе со всеми. Столько птиц мы убьем одним камнем, Жулань! Нужно всего лишь промолчать. Юкай ничего не должен узнать, ты поняла меня?

— Он не верит мне, — спокойно согласилась девушка и криво улыбнулась. — Я не верю тебе, а ты не веришь никому. Но одному из нас придется сделать ход. Думаешь, твоя смерть все еще будет для меня что-то значить?

Лицо принца посерело. Его блеклая, нездорового оттенка кожа покрылась мелкими бусинками пота.

— Что ты сможешь сделать без меня? — прошипел он в лицо Фэн Жулань. Зрачки его расширились, а черты исказились в гневе. — Я никогда не обманывал тебя, я с самого начала помогал тебе, и чем ты решила мне отплатить? Где ты была бы без моих кукол?

Фэн Жулань с легким любопытством посмотрела на ставшее незнакомым лицо. Ее мысли витали где-то далеко, выдергивая непрошеные воспоминания из самых дальних уголков памяти.

— Знаешь, — тихо заговорила она, по одному отцепляя судорожно сжатые пальцы Фэн Юаня от своих плеч, — даже я не смогла бы придумать унижение страшнее того, которое преподнесла тебе судьба. Ты превратился в червя, который ползает у ног в ожидании чужой милости. Добровольно надел на себя ошейник и цепи и отдался в руки врагу, но оказался ему не нужен. Это так трогательно и смешно.

— Разве ты не держала меня такими же цепями? — прошептал принц. Уголки его губ приподнялись, но улыбка была горькой. — Мне не сравниться с той силой, которой ты обладала раньше. Я действительно любил тебя. Кто кого обманывал, милая?

Шепот его был похож на тихий шелест прибоя.

— Я никогда ни к чему не принуждала тебя. — Фэн Жулань закрыла глаза. — Я просто тебя любила. Я устала от тебя, и от себя устала, и от наших планов. Мне уже не нужно ничего, совсем ничего. Я не держу тебя, будь свободен. В твоих глазах уже давно нет моего отражения, за что мне цепляться? Позволь только сохранить в памяти те дни, когда ты был рядом по собственному выбору, а не через силу. Помнишь, как раньше мы сбега́ли вечерами и встречали закат на дальнем пляже и ты общался со мной на каком-то странном языке? Поговори со мной на прощание, скажи хоть что-нибудь.

Фэн Юань мгновение изучал равнодушное лицо сестры, а после бегло улыбнулся и заговорил. Холодный, резкий язык его настоящей родины нарезал теплый воздух комнаты на неравные куски — язык чеканный, как шаги тысячи воинов.

Для Фэн Жулань этот язык звучал эхом каменистого побережья и пеной, которую море бросает прямо под ноги. В нем слышались голоса птиц и далекая, едва уловимая брань рыбаков; знакомые звуки обнимали ее так робко и невесомо, как когда-то обнимал Фэн Юань.

Она никогда не просила перевести слова, да и вряд ли принц ответил бы честно. А если и правда выучил всего пару фраз из книг, так о чем могли быть те слова? Просьба о помощи или вопрос о том, как пройти к ближайшему рынку, а может, строки о любви и ненависти?

Может, когда-нибудь она узнает их смысл.

Фэн Юань проговаривал слова с ласковой улыбкой, но его оглушало эхо собственной ненависти.

Вся моя прошлая жизнь была борьбой, и здесь не стало легче. Если бы ты только знала, зачем мне этот мальчишка с мечом, то убила бы меня! Только он теперь имеет значение, только он…

Глубоко вздохнув, принцесса отстранилась. Взгляд ее снова ускользал.

— Мне пора, — скомканно проговорила она и змеей выскользнула из рук Фэн Юаня, не давая себя удержать. Одежды ее, прежде роскошные, становились все более простыми, украшения исчезали одно за другим; оттолкнув принца, Фэн Жулань глубоко вздохнула, поправила рукава и вышла, надменно вздернув подбородок.

Прислушиваясь к удаляющимся мягким шагам, принц запрокинул голову и глубоко вдохнул.

— Дура, — едва слышно процедил он. — Какая же ты дура… Будь ты хоть каплю умнее — ни дня лишнего бы не прожила.

В этом мире умных людей оказалось слишком мало. Будь их отец рассудительнее и хоть немного прозорливее, семья вообще не попала бы в эту странную сеть из обмана и ненависти; будь Юкай способен отпустить прошлое и пойти дальше, то не угодил бы в свою же ловушку. Запертая в клетке из воспоминаний и собственного отчаяния, принцесса уже вечером будет обивать пороги императора, и вспыльчивый юнец не упустит возможности предотвратить беду, надеясь вернуть хоть каплю смысла в свою пустую жизнь.

Чужие промахи множились, прокладывая Фэн Юаню путь к светлому будущему. Только одну деталь он не учел и поначалу посчитал неважной, но теперь не мог унять беспокойства. Странный ушастый мальчик, при виде которого начинал неприятно ныть затылок. Полудикое капризное существо, в глазах которого было что-то слишком знакомое.

Тихий шорох привлек внимание принца. Под дверью его покоев торчал уголок простой сероватой бумаги; лист был небрежно сложен пополам.

Не касаясь письма, принц приоткрыл дверь и выглянул наружу. В дальней части коридора маячило несколько солдат, исправно охраняющих покои Фэн Юаня; от скуки они бесцельно бродили туда-сюда. Вряд ли им пришло бы в голову обмениваться записками.

Закрыв дверь, Фэн Юань поднял бумагу и развернул немного смятый лист. Строки были начертаны твердо и с сильным наклоном: «Я могу помочь вам выбраться из заточения. Вместе мы сможем обезвредить орудие. Если вы готовы принять руку помощи, прошу указать время и место для встречи. После ужина оставьте свой ответ на подносе, я буду ждать его не дольше десяти дней».

Фэн Юань нахмурился.

— Совершенно некстати, — пробормотал он.

Смяв послание, принц на мгновение задумался, и в глазах его промелькнуло сомнение.

Может ли существовать способ уничтожить меч? Или это письмо — чья-то глупая шутка?

Опустив бумажный ком на глиняную подставку, принц наклонил свечу. Яркие языки пламени охватили письмо своими колючими рыжими лапами, превращая в плотный серый пепел.

Боги или демоны, тот мир или этот — слабые навсегда останутся инструментом в руках сильных. Нечистое, неправильное, больное должно быть уничтожено, но порядок этого мира никак его не касался.

В последние дни в голове Кота бушевал такой шторм, что он перестал бороться с инстинктами и часто засыпал, свернувшись клубком на одном из широких дворцовых подоконников. Плотные шторы скрывали его от чужих взглядов, а в сонных зеленых глазах отражался снегопад.

Очередной день неспешно проплыл мимо, отгорел закатом и канул в темноту. Кот потянулся всем телом, едва не свалившись; внезапное острое раздражение вырвало его из дремы, заставляя дыбом вздернуть хвост и прижать уши к голове. Вздрогнув, он в растерянности спустил босые ноги на пол.

Чувства путались, и свое сливалось с чужим. Тряхнув головой, Кот зевнул во весь рот и метнулся по коридору, разбрасывая остатки душного сна.

У императорских покоев навытяжку замерли несколько солдат. Будь у них кошачьи уши, наверняка бы дрожали сейчас от возбуждения, ловя отголоски разгорающейся ссоры. От дверей тянулся тяжелый шлейф цветочного аромата и искрящееся чувство напряжения.

Не обратив на посторонних никакого внимания, Кот ужом скользнул мимо них к двери и бесшумно чихнул. Запах забивал ноздри и проваливался в горло, оставляя горький привкус во рту.

Из-за осторожно приоткрытой двери повеяло холодом.

Принцесса стояла на коленях, прямая и строгая. Волосы ее были заплетены в тугие косы и короной уложены вокруг головы, и ни единый камень или жемчужина не оскорбляли их гладкой темноты. Строгое синее платье казалось ученическим, придавая ей вид покорный и бледный.

Тонкая струйка сквозняка заставила огни свечей трепетать.

— Войди и закрой дверь, — нетерпеливо приказал Юкай откуда-то из глубины комнаты. Голос его прозвучал глухо и раздраженно.

Кот опустил уши и проскользнул внутрь. Поймав заинтересованный взгляд одного из охранников, мальчишка с невинным видом показал ему язык и захлопнул дверь.

— Я отвечу так, как посчитаю нужным, — продолжил Юкай и проводил взглядом взъерошенного Кота.

Мальчишка мигом осмотрел всю комнату, сморщился при виде Фэн Жулань и забился в большое кресло, блестящими глазами наблюдая за происходящим.

Принцесса склонила голову.

— Я должна была предупредить, — просто ответила она. — Не знаю, хватит ли у вас сил справиться с мощью моего отца, но я готова помочь вам и провести к Сибаю. Границу врагам не пересечь, однако корабль с наследницей пройдет без помех. Если справитесь с Волной и сумеете ее отразить, я помогу вам уничтожить отца и того монстра, которого он мнит богом. Пока хоть один из них жив, покоя вам не будет — обид не спустят ни один ни другой. Это и было моей целью с самого начала, однако я не имею возможности собрать войско или отдать приказ. Кровная клятва не даст мне напрямую навредить правителю, но она не помешает мне встать за вашей спиной.

— Сказки о богах? Я чуял пару богов в степях, но они не показались мне серьезными противниками. Мощь вашего отца существует на самом деле — или только в ваших фантазиях?

— Мне незачем врать, — отрезала Фэн Жулань. — Ничего не знаю о других богах, но монстр, обитающий в наших пещерах, никогда не чурался крови. Его сил хватает, чтобы отрезать Сибай от всего мира, а каждого жителя сдерживать клятвой. Я не знаю пределов его мощи.

— Переворот моими руками? — Юкай подошел ближе.

Невзирая на поздний час, он был полностью одет, и даже истрепанный доспех занял свое место. Волнистые, коротко обрезанные пряди завивались сильнее, едва касаясь плеч.

— Не переворот. — Фэн Жулань подняла голову, снизу вверх глядя на императора. В глазах ее плескалось спокойствие, одним коротким шагом отделенное от безумия. — Уничтожение. Уничтожение ради свободы. В награду вы получите покой, море и острова, а то и благодарный народ в придачу — разве этого мало? Я не стану ни на что претендовать, я просто хочу увидеть их крах своими глазами.

— Вы казались мне женщиной, которая выживет вопреки всему. Что изменилось? — В глазах Юкая медленно разгоралось серебристое пламя.

Заметив смутные тени, мелькающие вокруг высокой фигуры императора, Кот свалился с кресла и перебежал ближе, бесшумно фырча на шарахнувшихся призраков. Плечи Юкая немного расслабились, а лицо стало спокойнее. Не глядя, он протянул руку в сторону и опустил ладонь на пушистую макушку между ушей.

Туманная фигура призрака зло оскалилась, блеснув серебром глаз, но не исчезла; Кот показал ей средний палец и испуганно замер под тяжелым взглядом.

— Что это означает? — спросил Юкай, приподняв бровь. Отвернувшись от Фэн Жулань, он словно позабыл о ее присутствии.

— Это… крайнее неуважение, — путано объяснил Кот. Хвост его неспокойно задергался из стороны в сторону. — Хотите, научу? Будете врагам показывать.

— Вам ли не знать, куда исчезает желание жить, — сумрачно отозвалась Фэн Жулань. Она с недоумением наблюдала за поведением Кота, но не посмела сказать ничего лишнего. — Вам ли не знать… Однако свою жизнь я тоже надеюсь выкупить.

— Зря, — равнодушно отозвался Юкай и почесал указательным пальцем основание серебристого уха.

Кот блаженно зажмурился.

Принцесса неопределенно улыбнулась.

— Поверьте, за эту информацию вы согласитесь на все. — На щеках ее появились ямочки, а в глазах зажегся лукавый огонек. — Принесите мне клятву на мече, а я принесу свою. Я знаю, как карают орудия. Вы отпустите меня и брата и не будете преследовать, а я открою вам правду. Обнажите свое оружие, господин. Оно уже давно не проливало кровь. Вы чуете его голод?

Юкай секунду рассматривал хрупкую фигуру девушки.

— Пока ваша жизнь не стоит ничего, — лениво произнес он. Темный меч покинул ножны, и тихий гул прошелся по комнате, вызывая невольную дрожь. — Каким способом вы пытаетесь сделать ее ценнее?

Зрачки принцессы расширились. Она безотрывно смотрела на острие меча, ощущая поднимающийся из глубин души ужас. Пальцы ее повлажнели, но она резким движением вытерла их о подол и положила ладонь на лезвие.

— Я клянусь, что больше не совру вам ни единым словом. — Голос девушки сорвался, и она с трудом вернула себе самообладание. — Я проведу вас на Сибай, и вы должны будете победить и лишить жизни моего отца и бога, прячущегося в пещерах центрального острова. После этого я расскажу вам, что случилось с вашим наставником. Сообщу, как он выжил и где его найти. Я могу показать вам на карте то место, где он живет до сих пор. Он уверен, что вы мертвы, — и представить не могу его страдания. Вы готовы обменять свою клятву на такую цену, император?

Алая капля из порезанной ладони скользнула по темному металлу и впиталась внутрь; само же лезвие медленно опустилось к полу и тихо звякнуло, оставив на плите глубокую зарубку.

— Если вы попытаетесь силой вытянуть из меня информацию, то ни слова не услышите. Никакие пытки не заставят меня заговорить. Я боюсь боли и умру сразу, а вы останетесь в незнании. — Фэн Жулань спокойно смотрела на окаменевшую фигуру императора. — Жизнь вашего наставника — моя последняя надежда, мой отравленный клинок. Вы принимаете цену, господин?

Глава 2

Низкорослая, пегой масти лошадка косила испуганным глазом и нервно всхрапывала, пытаясь увернуться от узкой ладони.

Звери вечно чуяли в Мастере родство и вместе с тем опасность. Тело его казалось человеческим, но запах заводил животных в тупик: для них он был таким же зверем, только в неподходящей оболочке.

Благо, хоть люди ничего странного не ощущали и проблем не доставляли. Смирно соглашались на все: хоть деньги свои отдать, хоть жизнью пожертвовать, хоть разваливающуюся прибрежную посудину отправить сквозь шторма к далекому северному берегу. Всего-то и расплаты, что слабость да алая капе́ль под носом.

Мастер только скривился и сильнее сжал бока лошади. Ветер пробрался под слишком легкие одежды и ледяными пальцами касался кожи, выдавливая остатки тепла. Лицо и руки казались чужими.

Дорогу наверх замело. Ни одного отпечатка не пятнало ровной, искрящейся белизны свежевыпавшего снега.

Ши Мин не беспомощный мальчик и не юная дева. Он спасался из разных ловушек и ускользал от опасности множество раз, несмотря на раны; выберется и сейчас. А если не сможет, значит, так распорядилась судьба.

Метку опалило жаром. Нарастающий приступ боли скрутил все тело, выворачивая суставы наизнанку. Скорчившись и опустив голову на грудь, Мастер тихо зашипел. Крупные капли пота скатывались по его лицу и замерзшими в полете бусинами падали на снег, окутанные едва заметным паром.

Испуганная лошадь дернулась и попыталась скинуть своего странного наездника.

Тот выпрямился и прикусил губу. Даже перед никчемным животным нельзя показывать слабости, а уж перед людьми и подавно.

Что-то огромное происходило с миром, меняло местами восток и запад, кровавым пятном растекалось в небесах. Непостижимое, таящее в себе погибель и заставляющее не бояться смерти, а идти ей навстречу; что-то, названия чему Мастер не знал и не хотел знать.

Впервые он понял, каково это — искать помощи и поддержки у высших сил, только вот просить не посмел. Самому себе он казался глупым: отчаявшийся живой огонек в бесконечной ледяной пустоши, привязанный накрепко, но ничей; верный и ненужный раб, всю жизнь пытающийся оборвать свою цепь.

Боги не откликаются на крики никчемных.

Цветком мака алое пятнышко упрямо карабкалось вверх, открытое всем ветрам; горное эхо смеялось ему вслед и засыпа́ло следы снежной пылью.

Перед последним поворотом Мастер почуял привкус гари в воздухе, и его сердце тоскливо сжалось в предчувствии беды. Преодолев последние метры, уставшая лошадь вынесла седока на заметенную площадь.

Никто не выскочил из дома ему навстречу, ни одна дверь не хлопнула — только ветер взвыл еще пронзительнее, таща за собой хвост поземки.

Дома́ смотрели слепыми обгоревшими дырами и щетинились изломанными балками. Через провалившиеся крыши намело сугробы, смутно белеющие сквозь покосившиеся рамы. Ни звука, ни живого запаха, ни дыма из труб; да и самих труб больше не осталось.

Деревня была мертва, и мертва давно. Зима иначе вытягивала время, скрывала потухшие угли и страшную черноту тонкой кожей свежевыпавшего снега, но пепел и безмолвный крик изуродованных стен упрямо вылезали наружу.

Скатившись с седла, Мастер шагнул навстречу своему изломанному огнем прошлому. Снег скрипел под ногами, отмечая каждый шаг. Его лицо было сосредоточенным и спокойным, только алые пятна ползли по щекам, оттеняя неестественную белизну ушных раковин. Безжизненным жестом он вытащил из-за пояса ярко-красный, золотом расшитый веер и с хрустом сжал его в ладонях.

Поверх цепочки следов закапало горячо и ало, оставляя дымящиеся отметины.

Ступени остались нетронуты. Поднявшись, Мастер остановился, уткнувшись носками сапог в прогоревший до углей порог. Блеклый свет изнутри озарял почерневшую мертвую пустоту.

Сквозь покосившийся проем он смотрел в глубину дома, который оставался его единственным пристанищем, его болью и памятью; смотрел и не мог отвести глаз, будто завороженный. Не решившись переступить порог, он медленно превращал веер в горсть изломанных спиц и окровавленных лоскутьев.

Память всегда была самым великим проклятием магических игрушек. Каждый раб обязан помнить все, что связано с его хозяином; вместе с тем он хранит и воспоминания о собственной жизни с момента появления на свет.

Первый дом его остался в глубине лесов. Он пах ужасом и кровью, звенел ржавыми цепями и едва слышно шептал голосом матери, который тогда еще не сочился ненавистью и могильным холодом.

Сумасшедший Кот с рыжими, цвета заката волосами и пушистым хвостом. Его руки казались такими огромными, а за уши было удобно держаться, сидя на его плечах. Сумасшедший Кот, который однажды сбежал за пределы деревни и нашел себе хозяйку, а после вернулся вместе с ней, потому что им некуда было идти. Сумасшедший Кот, который был вынужден жить в цепях.

Дом их обходили стороной и следили только за тем, чтобы ни он, ни его невеста не сбежали. И изгнать бы их, да женщина могла рассказать о деревне, и тогда все труды насмарку; убить же одну из хозяек коты не решались.

Так и тянулась бы эта странная монотонная жизнь, но появился ребенок. Крошечный котенок с огненно-рыжей шерстью и черными материнскими глазами, существование которого допустить было невозможно.

Перед смертью рыжий Кот умолял сородичей отпустить их, оставить в живых и позволить бежать. Его жена до конца не могла поверить, что судьба может быть так жестока и что другого выхода нет. Ей ли, рожденной в семье правителей и завоевателей, смиряться?

Ночь и горящие холодным огнем кошачьи глаза навсегда остались тем самым кошмарным сном, от которого просыпаешься без крика, только с болью в онемевшем горле.

Рыжий Кот был силен, он защищал то, за что умереть было не жаль.

Ценой его жизни им удалось уйти. Казалось, теперь будет проще, ведь больше не нужно бояться: коты никогда не пойдут на поиски за пределы своих границ, не рискнут высунуть даже носа — но мир вне лесной чащи оказался еще страшнее.

Вечный бег без возможности остановиться. Тогда Мастер не знал, была ли опасность настоящей или только мнилась матери, однако покой она нашла лишь здесь, среди снегов.

К тому времени клыки его уже были подпилены точильным камнем, а раны на месте отрезанных ушей совсем зажили. Мастер стал похожим на человека, но маленькая семья распалась, развалилась на два кривых осколка. В темных глазах его все чаще пробивалась зелень, от которой становилось так странно смотреть на слишком яркий и шумный мир.

Невозможно отпустить того, кто ушел за грань. Боль уводила разум матери все глубже, а сын из якоря превратился в обузу, не дающую утонуть в воспоминаниях.

Яд сочился сквозь нее, и отравлял все вокруг, и причинял мучительную боль. Закрывшись стеной безразличия, Мастер молча смотрел на ее медленное угасание и не смел больше протянуть руку.

Много лет спустя ему удалось по крупицам восстановить свою историю и узнать, кто стал причиной скитаний матери. Во дворец он пришел с жаждой мести, и месть эта оказалась такой же далекой и недостижимой, как обледенелые горные пики с шапками нетающего снега. Осознав весь ужас своего положения, юноша возвел непреодолимые стены вокруг собственного сердца. Человеческая половина его была гордой и горячей, она тащила молодого министра наверх, к власти и силе; рабская же тянула вниз, вынуждая склонять голову. Ни на секунду не дано было утихнуть этой разрывающей изнутри битве. Не подходить слишком близко, не дать себе даже малейшей возможности привязаться, оттолкнуть каждого, кто покажется слишком теплым для вечной его внутренней зимы, — но все-таки рухнуть в этот ад вслед за отцом.

Одна крошечная капля оставила обжигающе горячий след на щеке и звонко щелкнула об изуродованный веер. Мастер медленно поднял глаза и рассеянно коснулся почерневшего проема, испачкав пальцы.

Сюда он возвращался время от времени, но теперь возвращаться больше некуда.

Искореженный до неузнаваемости веер полетел на ступеньки и покатился вниз, оставляя кровавые следы. Ветер подхватил новую игрушку и потащил за собой, заставляя подпрыгивать и рисуя на снегу тающие красные узоры. Колючий ком быстро уменьшился, докатился до обрыва и на мгновение замер в воздухе, подхваченный сильным ледяным потоком; качнувшись, он нырнул в пропасть.

Проводив его взглядом, Мастер легко сбежал по ступеням и зашагал прочь, не оборачиваясь. Душевная боль заставила разум замолчать, и метка загорелась в полную силу, настойчиво подталкивая и подсказывая направление. Невидимая нить натянулась между двумя объединенными судьбой людьми, будто обнаружив давно остывшие следы.

Вара испуганно шарахнулась, широко раскрытыми глазами глядя на Мастера.

— Господин… — ошеломленно пробормотала она и прикусила губу, стараясь не смотреть слишком уж пристально на покрытые изморозью волосы и в покрасневшие глаза. Поспешно отступив в сторону, девушка пригласила его войти и быстро оглянулась.

Снизу доносились голоса и мелодичная музыка; тепло быстро превратило иней на темных прядях в капли воды.

— Ваш друг жив, господин, — торопливо зашептала она. — Он вернулся сюда и украл у госпожи деньги, а потом уехал; я не смогла передать еще одно письмо. Госпоже в последнее время нехорошо, сейчас она принимает у себя врача.

Мастер молча посмотрел на прикрытую дверь.

— Запах гнили и боли, — прошептал он и хищно принюхался, приподняв точеный подбородок. Непроглядную темноту его глаз разбили изумрудные искры. — Коты умеют преподносить сюрпризы. Ты ознакомилась с ведением дел?

— Да, господин. — Вара, не скрывая страха, сжалась в комок и опасливо кивнула.

— Кого она отправила за мальчишкой? — все с тем же мечтательным выражением спросил Мастер и перевел взгляд на перепуганную помощницу. — Кто сжег деревню?

— Они только ваш дом подожгли… — У Вары ком встал в горле. — Ветер был сильный… Выжившие разбежались и попрятались, она ищет их и… способы заставить их замолчать. А половину охотников мальчишка перебил.

— Жаль, очень жаль. Подготовь мне список оставшихся, — приказал господин Ло. Не обращая больше на девушку никакого внимания, он отжал концы волос и шагнул к кабинету. Коротко постучав, тут же толкнул дверь и вошел, не дожидаясь разрешения. Намокший и заледеневший подол платья с шорохом полз позади, оставляя влажные следы.

Госпожа Уна полулежала на кушетке. С момента последней встречи она болезненно похудела, голубые глаза ввалились, а губы обметало серой коркой. Пожилой лекарь колдовал над ее распухшей ладонью, меняя повязки; по комнате полз неприятный сладковатый запах. От каждого прикосновения женщина вздрагивала, как от удара. При виде вошедшего брови ее взлетели к самой кромке волос.

— Я продолжаю настаивать на том, что руку нужно будет отнять, — негромко пробормотал лекарь и с легким испугом посмотрел на Уну.

— Не поможет, — усмехнулся Мастер. Подобрав подол, он присел на край стола, с интересом глядя на черные отметины на распухшем запястье. — Коты — существа грязные и агрессивные. Тебе не стоило трогать мальчишку.

— Я попозже к вам поднимусь, — пробормотал лекарь и суетливо кинулся к двери; помощница выпустила его и снова исчезла.

— Тебя слишком долго не было, — холодно отозвалась Уна и тяжело приподнялась, опираясь на кушетку здоровой рукой. — Пришлось принимать решения самой. Мне показалось, что ты вовсе больше не заинтересован в нашем деле. Ты ведь понимаешь, что только владение информацией до сих пор сохраняло твою жизнь? Что за манеры — врываться без разрешения, еще и стол мой на прочность проверять?

Мастер коротко кивнул. На лице его снова появилась доброжелательная и немного рассеянная улыбка, израненные ладони прятались в рукавах.

— Твой друг и вовсе потерял последний рассудок. Наверняка это влияние мальчишки.

Уна фыркнула и с трудом поднялась. Открыв одну из многочисленных шкатулок, теснящихся на столе, она вытащила массивную серьгу и бросила ее господину Ло.

— Он слишком многое себе позволяет.

Вытянув руку, Мастер на лету перехватил украшение и сжал, разглядывая серебряные чешуйки и бережно расправляя спутавшуюся цепочку.

— Позволяет себе… «слишком многое»? — с запинкой проговорил он. — А мне показалось, что он позволил себе куда меньше, чем должен был. Разве нет?

Уна сморщилась и подошла ближе. Несмотря на плохой цвет лица и темные круги под глазами, она все еще казалась величественной.

— Только не рассказывай мне сказки о твоей привязанности, я все равно не поверю, — отрезала она.

Мастер опустил голову и пожал плечами, словно признавая свое поражение.

— Хорошо, — спокойно согласился он. — Я не стану говорить тебе о привязанности.

Поднявшись, он оказался совсем рядом с Уной и брезгливо сморщился. На столе он нашел только короткий нож для вскрытия писем: слишком много украшений и неудобное лезвие.

— Коты — весьма беспокойный народ, и привязанность никогда не была их достоинством, — задумчиво пробормотал он. — Как и верность. Но у каждого кота есть одно исключение. Всего одно.

Острое лезвие коснулось щеки Уны, оставив тонкую красную полосу. Женщина замерла.

— А еще коты — грязные агрессивные животные, — едва слышно договорил Мастер, наклонившись ближе. — Точно такие же, как и я. Они не видят причин сохранять жизнь врагу. Я тоже их не вижу.

Клинок бесшумно вошел между ребер; вокруг него постепенно расползалось темное пятно. Зеленые искры в глубине глаз завораживали, но Уна захлебнулась от ужаса. Подавшись назад, она готова была закричать, но вместо пронзительного вопля изо рта вырвался только тихий беспомощный хрип. Глаза ее еще жили, расширенные до предела, но тело уже умирало.

— Ты и без того прожила куда дольше, чем должна была, — с укором проговорил Мастер и вытер лезвие об алые одежды. — И благодарить за это следует моего добросердечного друга.

Оттолкнув от себя отяжелевшее тело, он несколько минут наблюдал за танцем смерти. Кровавая лужа медленно расползалась по полу, скрывая под собой дерево. Досмотрев представление до конца, он вздохнул, осторожно опустил нож на стол и вышел.

Вара безмолвной статуей охраняла дверь.

— С этой секунды «Источник» — твоя забота. — Мастер брезгливо приподнял промокший край одежды, будто только сейчас ощутив тяжесть и влагу. — Приготовь комнату. Я задержусь здесь, нам с тобой многое нужно обсудить.

Глава 3

Громкий сухой треск ломаемой мебели заставлял Кота сжиматься и дышать неглубоко, вполсилы. Впервые он ощутил все могущество метки на теле и свою полную беспомощность перед ней.

Его выбросило в открытый океан чужих чувств, разбуженных и неспособных прийти в равновесие. Волны ярости и боли окунали его то в леденящий холод, то в пылающую бездну; временами Кот и вовсе забывал, где находится. В такие моменты иллюзорная вода попадала внутрь, перекрывала горло и хлестала в легкие.

Темный меч валялся в углу, выдвинутый из ножен наполовину. Лезвие было тусклым, а ремни — разорваны в клочья.

Дерево поддавалось легко, раскрывалось занозистыми изломами, будто Юкаю и не приходилось прилагать силы. Мелкие щепки засы́пали пол и хрустели под ногами, пока император с каменным лицом выламывал ножку у чудом уцелевшего стола.

Дождавшись недолгой тишины, Кот неуверенно спросил:

— Не хочешь поговорить?

Император по-детски упрямо мотнул головой, не поднимая глаз.

— Я же знаю, что надо, — с нажимом добавил Кот и шагнул ближе, осторожно наступая на обломки.

По-прежнему пряча лицо, Юкай выставил в его сторону ладонь — не приближайся! — носком сапога отшвырнул несколько крупных кусков подальше и спокойно опустился на пол. Запрокинув голову, он уперся затылком в стену и закрыл глаза. Тяжелое дыхание понемногу становилось легче.

— Не подходи, когда я не в себе, — хрипло предупредил Юкай, не открывая глаз. — Могу не заметить и навредить. Задеть.

— Чтобы мне навредить, надо сначала меня догнать, — философски заметил Кот и извернулся, разглядывая длинную занозу в пятке. — А потом еще как-нибудь по мне попасть.

— Чего ты хочешь? — устало спросил Юкай, опуская голову. Растрепанные пряди рассыпались по лицу, скрывая загнанный взгляд.

— Счастья для всех, даром, и чтоб никто не ушел обиженным, — фыркнул Кот, подцепил занозу и вырвал, болезненно сморщившись. — Я тут сяду, ты не против?

Не дожидаясь ответа, он коротко дернул хвостом и уселся на расстоянии вытянутой руки от Юкая. Совсем рядом валялась плотная ткань, сорванная со стены и пестрящая дырами; ухватив ее за краешек, Кот подтянул тяжелый бархат поближе и влез на него, подобрав под себя ноги.

— Не думай, что мне очень хочется совать нос в твои дела. — Зеленые глаза под пушистой светлой челкой смотрели холодно и остро, и взгляд был слишком серьезен для мальчишки-подростка. — Просто все, что у тебя внутри кипит, оно как каша. Тебе надо вытащить это все и рассказать, и тогда ты сам поймешь, что с тобой происходит. А иначе ты и сам утонешь, и меня утопишь.

Юкай замолчал и молчал так долго, что Кот смирился с очередным провалом и задумался, пытаясь сочинить новые веские причины.

— Откуда я должен начать? — наконец произнес император.

Глаза его были широко раскрыты, губы двигались, но почему-то он показался Коту глубоко спящим. Боясь ненароком разорвать тоненькую ниточку доверия, Кот подобрался и заговорил тихим успокаивающим тоном:

— С самого начала. С первого дня вспомни все, что хотел бы сказать ему. Не надо имен, дат, ничего этого. Просто не молчи.

— Мне тяжело говорить об этом. Как будто я добровольно отдам все тебе, ничего не оставив себе, — признался Юкай. Согнув ноги, он локтями уперся в колени и спрятал лицо в сплетении рук. — Ты ведь тоже многое скрываешь.

— Хочешь устроить торг? — с интересом спросил Кот и дернул ухом. Наводняющая его волна чужого отчаяния понемногу отступала, обнажая берега. — Договорились. Расскажешь ты — расскажу я.

Юкай снова замолчал. Тишина звучала хрупко и нервно, как туго натянутая тетива.

— Что я хотел сказать ему… — рассеянно повторил он. — Я ничего не хотел ему сказать. Я хотел, чтобы он оставался рядом. У меня никогда не было своего — ни семьи, ни людей, ни вещей. Отец решает, сын ты ему или не сын, решает судьбу твоей матери и братьев с сестрами, решает, кем ты станешь и какую пользу принесешь. Я не жалею о его смерти, но она ничего не исправила. У меня был брат, но он старался быть достойным императором и уходил все дальше. Нельзя стать хорошим правителем и остаться целым. Он разбирал себя на кусочки и раздавал сразу всем, для всех находил время… Но зачем ему я? Нельзя было требовать от него преданности, внимания и заботы. Я был как нищий, который и не знает толком, чего лишен. А потом вдруг увидел человека, который точно так же раздавал себя, потому что иначе просто не умел. У него тоже не было ничего своего, только гордость и тоска, груз родовой славы камнем на шее и страх, что он не справится. Тогда я не мог понять этих страхов. Ну какая разница, что было до нашего рождения, что будет после? И вот теперь я сломал все то, что строили мои предки на протяжении сотен лет, сломал и не могу собрать заново. Наверняка духи их прокляли, и меня, и всех моих потомков заранее. Я оказался совсем никудышным сыном, и это действительно страшно. Я не только не смог создать что-то сам — я сломал даже то, что было выстроено чужой кровью. Разве может человек пасть еще ниже, стать еще ничтожнее?

В голосе его не было ни тоски, ни боли. Все оказалось давно сожжено и пеплом разлетелось, а на обугленной земле выросло только безразличие.

— Я так по-глупому метался, — продолжил император и поднял голову. Глаза его влажно блестели. — Не знал, что чувствую и как с этим жить, не понимал, что люди меняются и ценность их меняется тоже. Его было так много, что во мне не нашлось места для самого себя. Ради него я впервые убил человека, и убил без сомнения. Уже тогда нужно было понять, что не стоит ждать от меня добра. Я пытался заботиться так, как он обо мне заботился, но у меня ничего не вышло. Я придумал за него, как ему следует дальше жить, но даже не спросил, чего он хочет; поступив безрассудно, столкнул камень с горы — и этот камень разрушил все, что мне дорого. Я смотрю на тебя и вижу ребенка, так почему до сих пор считаю, что он должен был видеть во мне взрослого? А ведь ты намного умнее и старше, чем я был в те годы, когда впервые переступил порог его дома. Он не успел увидеть во мне человека, на которого можно опереться, потому что я никогда не был таким человеком. Кого в этом винить, если не себя?

Каждое слово эхом отдавалось в голове Кота, вызывая вспышки. Мальчишка закусил губу, незаметно для самого себя сжимаясь и становясь будто бы чуть меньше. Чужие чувства и воспоминания укладывались внутри, вынуждая понимать еще яснее и ощущать сильнее.

— Потом я узнал, что он согласен на брак и готов уйти. — Болезненная ухмылка искривила губы, но взгляд Юкая остался сосредоточенным и глубоким, как ледяная вода. — Какое право я имел его осуждать? Завести семью, жить в спокойствии и достатке — разве это плохо? Я должен был желать ему добра, но хотел только разрушить этот брак. Даже придумывал все новые и новые причины, пока не понял главного: ему было все равно. Для него что жизнь со мной, что жизнь с женой — никакой разницы, потому что он никогда и не жил ради себя и для себя ничего не хотел. Чужое сердце не запертая дверь, которую можно выбить. Он был для меня всем, а я для него только семьей, ребенком, младшим братом, воспитанником; он гордился мной больше, чем собой. Всеми он гордился больше, чем собой, и от этого становилось только хуже. Если птица рождена летать, как заставить ее любить клетку? Она может только смириться. Мне хватало одного человека — ему было недостаточно всего мира; я не мог довериться никому, кроме него, — он за пару минут мог стать своим среди чужаков. А потом он заговорил о моем браке, словно силясь и меня запереть в клетку, и я окончательно растерялся. Откуда мне знать, кто такие девушки и как с ними обращаться? Мы появились на свет в гареме и в нем же взрослели. Наша мать любила нас, но больше никто. С самого детства я видел, как женщины идут к своей цели, не боясь ничего. Как они вливают яд в чаши вчерашних подруг, как толкают друг друга с лестниц, вредят новорожденным или беременным. Цель их всегда так высоко, что добраться к ней можно только нечестным путем, по чужим жизням. А потом я вырос и сам стал не то целью, не то лестницей, по которой нужно взобраться повыше. О какой любви я мог думать, пока видел в их глазах только жажду?

Слова давались Юкаю всё с бо́льшим трудом. Глубоко выдохнув, он зажмурился.

— Когда мы ждем от человека чего-то, мы судим о нем по себе. Представляем, что он думает и что ощущает, но по-настоящему понять не можем. Человек поступит не так, как хотелось бы нам, а так, как нужно ему. Вот это я осознал слишком поздно. А потом его не стало. Я видел, как люди теряют близких, но оказался совершенно не готов пережить это сам. Другие страдали, а после смирялись. Перешагивали и жили дальше, сохранив в сердце грусть с болью напополам, но жили, а я не мог. Наверное, я болен? Разве может один человек быть дороже всего остального мира? Без него и мир уже не стал прежним, он другой, только никто этого не замечает. Солнце встает, луна по ночам светит, и звезды с неба не падают, но все вокруг неправильное. На самом деле это уже просто не тот ты. Этого мира ты больше не хочешь, но другого у тебя не будет.

Кот съежился. Он ощущал над собой нависшую тяжесть камней, готовых обрушиться на голову. Комната показалась ему пустой и одинокой — крохотная коробка в темном гулком дворце, под огромными немыми небесами, в которых нет и надежды на свет.

— Еще и ты, малыш. — Покосившись на Кота, Юкай коротко и с удивлением покачал головой. — Не любят тебя боги, раз привязали ко мне. Не тебе тащить часть моего груза.

— А ты за меня не решай, — огрызнулся Кот и выпрямился, сверкнув сердитой зеленью глаз. — Говори дальше, пока слова не закончатся.

— Дальше… Дальше просто стало темно. Идти некуда. Везде темнота: впереди, позади, справа, слева. Ни единого проблеска, никакой цели. Я принялся сочинять себе новые, ненужные, развешивал их в этой темноте и надеялся, что станет светлее. Хотел наказать всех виновных. Я призвал тогда дух его жены; при жизни я ненавидел ее, а после смерти взглянул на нее другими глазами. Она была очень сильной и несла в себе столько достоинства, что многим не помешало бы поучиться у нее. А его духа не было… Вообще не было среди мертвых. Тогда я мог бы задуматься: а вдруг случилось чудо и он все еще жив? Но нет, я будто заранее был готов к поражению. Вместо поисков я все свои силы направил на создание темного меча, который сводит меня с ума и забирает мою жизнь. Я даже мысли не допустил, что могу найти его. Все, что случилось со мной, — только моя вина.

Бросив короткий взгляд на меч, Юкай скривился. Серебристый силуэт на мгновение отразился в его зрачках и утонул среди непроглядной черноты и янтарных бликов.

— Я убил женщину, которую не стоило убивать. Она заслуживала смерти, только вот убить ее до конца у меня не хватило сил. Ее дух прошел столько тел, что смерть очередной фигурки из плоти ничего для нее не значила. Она прицепилась к кинжалу, которым я ее убил, и ждала только возможности воскреснуть, но я подарил ей куда более странную судьбу. Я ведь готовил ритуал для двух душ и двух орудий: и для меча, и для кинжала. Мне не хватило ни умений, ни понимания, как должен происходить ритуал, и что-то пошло не так. Когда-то она хотела завладеть моим телом, но в итоге завладела всем: и мечом, и моим телом, и разумом. Дух меча со временем слился с ней воедино, породив что-то неуправляемое и страшное. Временами я уже не понимаю, кто на самом деле произносит слова моими губами: я или она… А теперь мне говорят, что наставник жив. Что он где-то там, что ему до сих пор больно, потому что он считает меня мертвым. Конечно, я буду его искать. Только вот зачем?

— Он должен знать правду, — отчетливо произнес Кот. — Все имеют право знать правду.

— Моя правда уж очень некрасивая, — усмехнулся Юкай. — Я готов был поселить его дух в свой клинок и не отпустить на новый круг перерождения, потому что просто не знал, как жить без него. Бледная тень вместо человека — я был готов и на это. Я убил столько людей, что и счет потерял. Это только поначалу страшно, а потом начинаешь привыкать. Взмах, кровь, а внутри пусто. Я найду его, но как посмотрю ему в глаза? Он считал меня хорошим, и я был хорошим только ради него. Без него я превратился в чудовище. Впрочем, так даже лучше. Он увидит меня таким, каким я все это время был на самом деле. Увидит — и ужаснется, и не примет меня, и в глазах его будет отвращение. Скоро я умру, и он не станет по мне скорбеть: прежнего меня он уже оплакал, а нового забудет, как кошмарный сон перед рассветом. Зато я смогу уйти спокойно, оставив тяжесть его гибели за спиной. Буду знать, что он жив и будет жить дальше. Это самый странный подарок от судьбы, но это действительно… великолепно.

— А если он примет тебя таким, какой ты стал? — резко отозвался Кот. В голосе его послышалась обида и даже отвращение. — Его давно нет рядом, откуда ты знаешь? Ты изменился, он тоже изменился, но ты снова и шанса ему не даешь? Отличный план — добраться до наставника, выставить себя полным ублюдком и красиво сдохнуть у него на руках! А о нем ты хоть секунду подумал? Он один раз похоронил тебя, попытался жить дальше, а тут снова ты и снова умираешь?

— А что ты предлагаешь? Не искать его? — тяжело уронил Юкай.

— Да ищи, конечно. — Кот повел плечами и поджал губы. — Только не надо заранее сочинять, что он там в тебе увидит и что почувствует. Ты снова и снова ошибаешься в одном и том же. Встретьтесь для начала, а потом уже спрашивай, какими он глазами на тебя смотрит и что чувствует.

— Я хотел дать сибайской принцессе надежду на спасение, а потом отобрать, — ровно заговорил император и улыбнулся. — Отобрать и наблюдать, как она корчится… Она так красиво переиграла меня. Теперь корчусь я, и надежда эта разъедает меня изнутри. Если она ее отберет… Если все это окажется враньем…

— Нет, об этом мы думать не будем, — решительно отрубил Кот и подобрался поближе. Пушистый хвост молнией метнулся в воздухе и обвился вокруг крепко сжатых кулаков. — Твой меч ведь не принял бы клятву, если бы она врала? Вот и не думай об этом больше. Ты ведь нашел его портрет, верно? Покажи мне, иначе я от любопытства умру.

— Нашел и едва не сжег, — признался Юкай. Взгляд его прояснился. — Я ведь почти забыл его. Не так забыл, как забывают те, кто исцеляется временем. Разум мой чувствовал в нем свою главную слабость и попытался стереть. Без памяти о нем я и сам почти исчез.

Освободившись из цепкого плена хвоста, он поднялся на ноги и растерянно огляделся. Комната превратилась в руины.

— Кровать целая, остальное неважно, — махнул рукой Кот. — Мало у вас тут столов, что ли?

Переступая обломки мебели, Юкай добрался до уцелевшей постели и наклонился, откуда-то снизу вытащив кинжал в потертых ножнах. Осторожно переложив его на подушку, выпрямился. В руках его был большой, вчетверо сложенный лист с обгорелыми уголками. Медленно он развернул изображение, стараясь не повредить хрупкие края.

— Я ведь почти забыл его, — повторил император, обернулся и протянул портрет Коту, отводя глаза; казалось, даже короткий взгляд на знакомое лицо способен был снова вернуть боль. — Знаешь, люди не такие, как пишут в стихах. Никто из них не пахнет розами или вишневым цветом, нет. Он был пропитан то пылью и усталостью, то кислым запахом нечищенного металла, то по́том и кровью, только волосы всегда отдавали горькими степными травами. Раньше я помнил запах, а теперь остались только слова. Травы и травы, а каким этот запах был? Как мне его ощутить заново? Кажется, я умру именно тогда, когда забуду о нем все — от первого дня до последнего.

Кот молча смотрел на портрет, и глаза его были бессмысленно-пустыми.

— У вас хорошие художники, — нехотя пробормотал он. — Только вот портрет старый.

— Несколько лет прошло. — Юкай приподнял брови. — Откуда знаешь?

— Вот тут, — Кот вскользь коснулся своего уха, — раны не хватает. И волосы у него давно отрезаны, вот как у тебя.

Глава 4

Пушистый снег закрутил дворец в мягких объятиях. Облетевшие кусты покрылись прозрачной стеклянной коркой льда, а деревья бросали вниз целые пригоршни колючей крупы; весь мир будто стерся, став плоским и белым.

Фэн Чань выходила в эту режущую глаза белизну, как когда-то спускалась с палубы корабля. Первый шаг всегда казался ей шагом в неизвестность, даже если приплывала она к давно знакомому берегу. Видеть землю недостаточно: пока не коснешься, ее словно и не существует: с каждым вдохом, запахом или камешком под подошвой она вырастает заново, сплетается из воспоминаний и фантазий.

Снег скрипел под ее ногами, оседал на ресницах и водяной пылью стекал по лицу на ворот тонкого платья, делая его насквозь мокрым. Кожа ощущала и влагу, и холод, но для каменного тела все это было только эхом настоящих чувств. Узнав правду, девушка быстро забыла, как жила, считая себя человеком. Не притворяясь перед собой, она перестала скрываться и перед другими.

Свежевыпавший снег под ее ногами превращался в темное месиво. Глубокие цепочки следов пересекали тропинки, пятная белизну; Фэн Чань не останавливалась ни на мгновение, как не останавливались и мысли в ее голове.

Корабль был готов и ждал только людей. Этот корабль теперь стал для Фэн Чань не то клинком, не то мостом, который нужно бы сжечь. Распавшаяся семья разделилась надвое и готовилась вцепиться друг другу в глотки, но назвать кого-то правым девушка не могла.

Ее просили выбрать сторону; не выбрать даже, а услышать наконец саму себя и перестать гнилыми нитками сшивать на глазах рассыпающееся прошлое, но никто не предупреждал о том, чем придется пожертвовать.

Узорчатые снежинки висли на ресницах, туманили взгляд. Люди так любят сравнивать сердца с камнем, небрежно разбрасываясь словами. Каменное сердце не должно ничего чувствовать, однако на деле совсем не так. Оно принимает в себя и любовь, и чужое тепло, и отважно сохраняет его, только вот разлюбить оно неспособно.

Никакое предательство не сотрет того, что начертано на каменных стенках. Эти чувства не вырезать и не вытравить, не разрушив самого сердца, — и кому какое дело, что камень тоже может страдать?

Можно остаться в стороне, трусливо отвернуться и сделать вид, что война ее вовсе не касается. Так просто и так невозможно. Отец поставил на кон все: собственную жизнь, острова, сотни не подозревающих о грядущей беде жителей побережья и тысячи тех, для кого проклятие растянется на многие годы. Тому, что на кон поставила Фэн Жулань, уже и вовсе не хотелось вести счет.

Иногда остаться в стороне окажется даже большим предательством, чем встать не на ту сторону.

Запрокинув голову, Фэн Чань кончиками пальцев стерла снег с ресниц. Небо над ней выглядело бесконечно высоким и серым, будто потерявшим свой цвет. На островах небо бывало голубым и закатно-золотым или иссиня-черным перед грозой, но никогда — серым.

Сумасшедший мстительный отец. Полностью раздавленная и разбитая сестра. Брат, от которого до сих пор можно ожидать любых сюрпризов. Каждый из них был глубоко несчастен и заперт в своей боли, никого не подпуская ближе, но все они жили и боролись. Их вели различные пути, и разные вещи казались им важными, но все они были частями одного целого. Даже разбитая на части кружка остается кружкой, и из осколков все еще можно сложить ее форму. Какая форма была у них изначально? Была ведь мать, погибшая слишком давно, был совсем маленький брат…

Только вот себя Фэн Чань больше не чувствовала частью рода. Как будто в бесконечной погоне она вдруг отстала и теперь стояла одна посреди снежного вихря, растерянная и запутавшаяся. Глупо ждать от судьбы справедливости. Муравью никогда не осознать намерения солнца или неба. Что с того, что ей больно? Может, эта боль поможет ей выздороветь?

Слишком давно души всего рода были то объяты пламенем, то заморожены страшным холодом. Все они стали пустыми.

Как только они взойдут на борт, смерть примется отсчитывать время. Этот мерный звук будет сопровождать их до самых островов, пока поражение не настигнет одну из сторон.

Одну из половинок ее семьи. Одну из половинок ее сердца.

Торопливые шаги за спиной нарушили ее оцепенение, возвращая на землю.

— Госпожа, холодно. — На плечи ее опустился тяжелый плащ, пахнущий резко и пряно. Фэн Чань усмехнулась и оглянулась, едва повернув голову: — Мне не страшен холод. Камни не замерзают.

Ее резкий голос показался надломленным, словно скрывающим плач.

— Так и я не о погоде, — негромко заметил Чен Е и остановился в двух шагах. Холод раскрасил яркими вишневыми пятнами его щеки.

— Чего ты добиваешься? — нетерпеливо спросила Фэн Чань.

Вторжение в такой момент ощущалось ею слишком остро. Подняв подбородок, она слепо смотрела на верхнюю границу стены, где шапка снега сливалась с ломкой серостью туч.

— Не надоело тенью стоять за моей спиной? Ты не слуга, а воин, и титул мой ни при чем — теперь я тоже никто, мы все здесь просто боремся, чтобы сделать хоть что-нибудь. Меня даже человеком назвать нельзя. Что ведет тебя?

— Разве вино, перелитое в другую бутылку, перестает быть вином? — Чен Е с недоумением пожал плечами. — Отчего же вы себе отказываете в праве быть человеком?

— Душа куда сложнее вина.

— Разве? — искренне удивился южанин, но в глазах его заплясали смешинки. — Я от вас, госпожа, уже услышал все, что хотел. И о том, что лицом вы не вышли, и что характер не тот, и что там еще за чушь ваш отец вам на уши развесил?

Фэн Чань громко фыркнула.

— Так вот. Отец ваш точно на голову нездоров, тут и думать не надо. К чему цепляться за пустые слова?

Вдруг Фэнь Чань показалось, что ее тело и вправду замерзает. Поежившись, она плотнее обхватила себя руками и покосилась на своего спутника. Заметив ее взгляд, Чен Е коротко ухмыльнулся и запрокинул голову, ловя снежинки губами.

— Неважно, хорош или плох человек, — заговорил он. — В каждой душе столько темных углов, что до самой смерти не разобраться. Там зло, гнев, и трусость, и еще целая бездна хорошего и плохого. Любовь не выбирает по накопленной благодетели, она не считает, сколько поступков ты совершил. Она зовет только того, кто сможет ее впустить. Любовь не дает и не отнимает, она зажигает в небесах тысячи солнц. А уж согреют они тебя или сожгут…

Чен Е замолчал. Только вихрь снежинок скользил между ними, невесомо касаясь лиц и оставаясь ничейными слезами на теплой коже.

— Вы всё твердите, как вы плохи. Отчего-то думаете, что другие лучше вас.

— Разве не так? — Фэн Чань рассеянно тряхнула головой; скопившийся на волосах снег комом рухнул на плечи. — Какую бы сторону я ни выбрала, стану ощущать себя убийцей.

— Можете остаться здесь, — предложил Чен Е.

— Не могу. — Девушка развернулась и оказалась нос к носу с южанином, подобравшимся совсем близко; он был немного ниже ростом, но эта разница его словно и не смущала. — Отсидеться в стороне…

— Или отсидеться на корабле, — перебил Чен Е, и глаза его сверкнули. — Вы видели, что творит этот меч. Вы знаете, насколько разрушительна сила вашего отца. И до сих пор считаете, что это ваша битва? Будет ли вообще такое место, где можно будет укрыться? И вы, и я, и ваши брат и сестра — мы все будем только наблюдать. Никакой другой роли нам не уготовано. Даже исход битвы нам не предсказать, так зачем заранее разбивать себе сердце?

Фэн Чань не нашла слов для ответа и молча смотрела на подвижное смуглое лицо. Впервые она видела Чен Е так близко и с легким удивлением рассматривала крошечные рыжие отметины на темной радужке и длинные прямые ресницы.

— Я бегу от нормальной жизни, как от огня, — неторопливо продолжил Чен Е. Видя, что все внимание сосредоточено только на нем, он едва заметно улыбнулся. — Все лечу по дорогам и боюсь чего-то не успеть. Кажется, что за следующим поворотом меня ждет что-то значительное. Дело, которое оправдает мою никчемную жизнь, и в старости я оглянусь назад и скажу себе: все это было не зря. Может, я бегу слишком быстро и разобьюсь однажды, но иначе я не умею. Ходить вокруг да около не хочу. Только вот от меня ничего не зависит, и от вас не зависит тоже. Судьба приведет нас туда, куда должна, — неважно, бежим мы или ползем. Мы можем только начать идти, но не должны придумывать, куда приведет нас дорога.

Отступив на шаг и не отрывая горящего взгляда от лица Фэн Чань, южанин протянул руку.

— Побуду сегодня судьбой, — улыбнулся он с хитрым видом. — Госпожа боится выбрать, но от ее решения ничего не зависит. Идемте на корабль вместе или вместе останемся здесь. Может, мы и вовсе утонем, как только попадем в первый шторм.

— Не будет никаких штормов, — задумчиво отозвалась Фэн Чань, глядя на худые пальцы с четко очерченными выпуклыми суставами. — Волна вобрала в себя такую мощь, что даже стихии сейчас бессильны. Море будет спокойно и мертво.

— Не пытайтесь ускользнуть. — Чен Е прищурился. Его замерзающие пальцы едва заметно дрожали, но он не опускал руку. — Вы кажетесь такой решительной, но на деле боитесь. Не думайте о том, чью сторону должны занять. Ни ваш отец, ни прочая родня не стоят того, чтобы о них беспокоиться. Выбирайте то, что покажется вам правильным, или позвольте выбрать мне. Притворитесь, что не можете мне противостоять. А после можете ненавидеть меня хоть всю жизнь, но не себя.

— Иногда я вообще не понимаю ход твоих мыслей, — нахмурилась девушка.

Чен Е улыбнулся с оттенком горечи:

— И не нужно.

Помедлив еще мгновение, Фэн Чань вдруг зажмурилась и яростно замотала головой. Растаявшие капли веером разлетелись вокруг.

— Я не знаю, — с отчаянием произнесла она и крепко ухватилась за протянутую руку.

— Ты останешься здесь, — с нажимом произнес Юкай, глядя на мрачного Кота.

Тот замотал головой и еще шире раскинул руки. Двери были слишком большими, и мальчишка едва-едва цеплялся кончиками пальцев за потемневшее от времени дерево, загораживая проход собственным телом.

— Без меня ты отсюда не уйдешь, — с угрозой пробормотал он. — Пусть я не знаю, где он сейчас, но я жил на севере. Вдруг придется спрашивать у соседей? Ты точно не внушишь им доверия. А призрак твой? Если ты не справишься и она помешает тебе победить? Даже не думай.

Юкай с раздражением вздохнул. Застегнув ремни на поясе, он закрепил ножны и шагнул к мальчишке. Легко оторвав цепкие пальцы, подхватил Кота поперек тела и вышел, удерживая его на весу.

— Я посажу тебя на цепь, — холодно пообещал Юкай.

Кот отчаянно взбрыкнул ногами, едва не свалившись на пол; глаза его налились слезами.

— Ты сказал, что я не раб, — ломким голосом проскулил он. — Обещал, что не будешь так делать!

— Слишком опасно, — отрубил Юкай и опустил голову, внимательно глядя на переставшего сопротивляться Кота. — И не думай бежать следом, когда я уйду. Я просто сброшу тебя с корабля.

— Вы все уйдете, а я останусь. Думаешь, здесь я буду в безопасности? — шмыгнув носом, вкрадчиво переспросил Кот. — Думаешь, во дворце не останется людей, которые захотят мне навредить?

Лоб императора пересекла глубокая морщина. Шумно выдохнув, он опустил мальчишку на пол; пушистая светлая голова едва достигала локтя Юкая.

— И что мне с тобой делать? — устало спросил он, щелкнув ногтем по кромке пушистого уха.

Кот прижал уши к голове и явственно зашипел. Несмотря на воинственный вид, он казался растерянным и беспомощным. Светлые пряди то и дело вставали дыбом, а в глазах так часто сменялись эмоции, что разобрать их никак не удавалось; даже руки его теперь ни на секунду не останавливались, комкая одежду.

Оба они впали в ступор после осознания того, как долго говорили об одном и том же человеке. Злополучный портрет дрожал в тонких пальцах Кота, а взгляд стал тяжелым и сумрачным.

Ядовитая, глухая ревность навалилась на Юкая и превратила в оскаленное, отчаявшееся животное.

Ему причинили боль из-за тебя. Кто ты для него? Кто ты? Был ли ты учеником, как и я? Был ли ты дороже?

Вереница мыслей ни на секунду не могла остановить свой бег, и Юкай закрылся в кокон тишины и молчания. Два ученика, то и дело попадающие в ловушки; один и тот же наставник, которого судьба снова и снова заставляет жертвовать собой и спасать, учить, опекать.

Была ли между ними разница? Кот теплее, с ним наверняка было проще, да и зла в мир он принес куда меньше…

Юкаю хотелось выть.

Ши Мин наверняка винил себя в том, что случилось. Решил забыть обо всем, вычеркнуть прошлое из памяти: иногда иначе себя спасти не выходит. Нашел нового подростка, изрядно покалеченного судьбой, и снова его потерял.

Снова и снова.

Каждый раз Ши Мин выбирал человека, которого стоило спасать, и началось это очень давно. Ему не было разницы, помогать юнцу или закаленному воину, но каждый спасенный невольно вонзал ему нож в спину, накладывая узор глубоких шрамов прямо на сердце.

Однажды это должно прекратиться.

Пальцы сами сжались в кулаки, а стены с холодной неотвратимостью сходились все ближе, грозя раздавить.

— Не надо опять мне приказывать, — мрачно и серьезно сказал Кот, выдергивая Юкая из пелены багровых и душных мыслей. Он задрал голову, глядя на императора с напряжением. — Хочешь спросить, так спрашивай. Мне нечего скрывать. От молчания каждый раз только хуже становится.

Юкай ощутил вдруг колючий ком в горле. А действительно ли он хочет знать?..

— Мне без разницы, хочешь ли ты, — ощерился Кот, ощутив его нерешительность. — Я все равно скажу. Он меня спас, и я хотел остаться с ним. Он не давил на меня и никогда не приказывал, и я решил… что остаться жить с ним будет не так уж и плохо. Но о тебе он никогда не забывал.

— Не забывал? — тихо переспросил Юкай. Что-то внутри мешало вдохнуть в полную силу.

— Почему ты настолько глупый? Думаешь, близкого можно просто из головы выбросить и стереть, словно ничего и не было? — фыркнул Кот, но глаза остались печальными. — Мы ведь говорим об одном человеке. Разве он что-нибудь забывал или прощал себе?

— Когда я узнал, что он может быть жив… — Юкай отвел глаза и принялся мерить комнату шагами, — то подумал о том, что просто растравлю старые раны. Имею ли я право?..

— Иногда мне хочется тебя стукнуть. — Кот закатил глаза. — Может, он и пытался начать жить заново, да только ничего не выходит. Он до сих пор винит себя и будет винить вечно, такой уж у него характер. Он винит себя, ты винишь себя, и оба вы сидите и ни-че-го не делаете. Я понимаю, что вы вообще ничего не знали и все такое, но такие вы сложные, это невозможно! Можешь злиться, но смотрю я на тебя и думаю, что вы оба похожи на сито — одни дыры и раны. Кто вас будет терпеть и латать, кроме друг друга и меня? Ты еще и помереть норовишь без конца, может, начнем заодно эту проблему решать?

Договорив, Кот вдруг замер и посмотрел на Юкая с подозрением.

— Только вот не надо делать такое лицо, как будто я у тебя что-то украл, — хмуро бросил он и поежился. — О чем ты думаешь вообще?

— Все могло закончиться давным-давно, — вздохнул Юкай и растерянно оглянулся, словно впервые заметив наспех замененную мебель и голые стены, лишенные занавесей. — Будь я на его месте, то не захотел бы видеть такого ученика.

— Вот ты вроде взрослый, а такой глупый иногда, — вздохнул Кот и легонько шлепнул Юкая по плечу. — Быть жилеткой при императоре я не планировал, ну так я и умирать как-то тоже не рассчитывал, и Котом становиться не собирался. Кто-то же должен учить вас разговаривать? Тут даже моих талантов может не хватить. Эй, ты же не собираешься вот так плыть? Без шубы я тебя не выпущу.

Юкай вдруг замер. Янтарные глаза превратились в два осколка темного льда, и холод хлынул все ниже и ниже, замораживая резкие черты лица до каменной неподвижности.

— Мастер… — тихо-тихо произнес он. — Я только сейчас… смог связать все воедино.

Насторожившийся Кот во все глаза смотрел на императора и боялся шевельнуться. Все тепло в комнате вдруг исчезло, а по углам заметались серебристые тени. Знакомый и давно уже не пугающий Юкай вдруг уступил место опасному незнакомцу, эмоции которого хлестали наружу потоками льда и ненависти.

— Он спас его и спрятал, а сам все это время был здесь. Утешал, выслушивал и врал, глядя в глаза. — Юкай вдруг рассмеялся, хрипло и язвительно. — Смотрел, как я корчусь в этом огне, и подбрасывал дров. Скажи, Мастер, я должен наградить тебя или убить? Может, уже после смерти установить тебе самую роскошную статую? Я могу уступить свое место в императорском склепе, это наверняка обрадует тебя, правда, Мастер?!

Колючий злой смех раскатился по комнате. Юкай поднял глаза к узорчатому потолку и дружелюбно заметил:

— Не знаю, каким богам Ло молится, но вам придется очень постараться. Он ответит за каждый день моих мучений, за каждую, каждую минуту своего молчания.