Оглавление

Надежда Азоркина.
СИЛА ДРАКОНА

I

Дети играли в поле за деревней. Оседлав своих драконов, они почти замкнули круг вокруг Инка. Драконы пыхали огнем, царапая траву когтистыми лапами.

— Гони, гони! Загоняй!

— Эгегегей! Вперед, Сребробрюхий! — Закричал темноволосый сероглазый мальчишка на темно-сером драконе с серебристым брюхом. — Ату его!

Его дракон ухватил Инка за шиворот длинной рубашонки и, играючи, подкинул в воздух. Изрядный кусок рубашки остался в пасти дракона, а голый Инк, взмахнув тощими ногами, шлепнулся обратно на землю под оглушительный хохот загонщиков. Уворачиваясь от мощных хвостов, Инк змеей метнулся в траве и вырвался из западни.

— Держи урода конопатого! — Неслось ему вслед, но куда там — бегал он быстрее всех в деревне. Впрочем, только он и бегал. Остальные передвигались чинным шагом или забирались на своих драконов, которые, к слову, бегать тоже не любили, предпочитали летать. Но молодые драконы за его спиной, к счастью, еще не встали на крыло, поэтому Инк что есть мочи припустил к морю.

— Ста-старый Жрец, почему я — урод? — Инк все никак не мог отдышаться, сердце колотилось в горле, потому слова из него выходили рваные.

— Ну, какой же ты урод? — Жрец усмехнулся и плеснул ему в лицо водой из бронзового таза. — Голова, руки-ноги — все на месте. Уши торчат, но это ничего, это потому, что голова у тебя еще маленькая. Вырастет голова, уши уменьшатся.

Инк засмотрелся на свое отражение в тазу. Оно дрожало и рябилось.

— Ай! — Зашипел Инк, со свистом втягивая воздух сквозь сжатые зубы. — Ай!

— Больно? — Жрец невозмутимо продолжал смазывать ожоги и ссадины на теле Инка пахучей желтой мазью. — А чего шепчешь? Кричи.

— Кричать нельзя. — Инк зажмурился и поджал пальцы на ногах. — Драконы услышат. Я — урод. У меня нет дракона.

— Инк, — Жрец погладил Инка по лохматой каштаново-рыжей голове и накрыл его куском чистого холста, — посмотри на меня. — Инк открыл глаза. Жрец склонил к нему лицо, изрезанное глубокими морщинами. — У тебя есть дракон. Только он еще спит, понимаешь? Такое бывает. Надо разбудить его.

— Как?

— Кричи, Инк.

Инк снова зажмурился и замотал головой. Тогда Жрец простер руку вверх и закричал громко и протяжно.

— Ааааоооо…

Стая детей и драконов на поле замедлилась. Молодые драконы занервничали — отходить от детей им не хотелось, но не подчиниться зову Жреца было невозможно. Нехотя они потянулись к морскому храму. Ступив на каменные плиты у входа в храм, молодые драконы увидели Инка, завернутого в белую холстину, и зарычали. Темный с серебристым брюхом даже пыхнул огнем. Но одного взгляда Жреца из-под косматых бровей было достаточно, чтобы они присмирели и пригнули головы к земле.

— Если одолеешь свой страх, однажды драконы будут тебя почитать, Инк.

Сколько Инк помнил себя, он все время боялся. Всего и всех. Драконов — потому что по природе они были злобные и слепые в своей ярости, потому что беспрестанно цеплялись к нему, шпыняли и гоняли. Людей — потому что не могли или не хотели усмирить своих драконов и, по сути своей, выходило, были такими же. Только Старый Жрец был другим. Но он был единственным и очень старым.

Детей почти сразу после рождения отнимали у матерей и перемешивали. Не было в суровой жизни племени места любви и жалости. Выживать надо было и отстаивать свои острова. И слабости нельзя было выказывать ни перед врагами, ни перед драконами. Драконы, при всей их мощи и непредсказуемости, должны были знать свое место и служить интересам племени. То есть родителей, равно как и возможных братьев или сестер, Инк не знал, защиты просить было не у кого и родниться было не с кем. Да и кто бы захотел родниться с таким никчемным уродом.

II

Урод. Позор племени. Лишний рот. Когда Инку исполнилось четырнадцать, вопрос встал ребром: не ровен час, соседи с подветренной стороны опять пойдут войной, а тут такое недоразумение — ни в воздух подняться, ни под воду спуститься, ни деревню защищать. Худо-бедно к хозяйству его приспособили — воду носил, дрова собирал, где что построить или подлатать — мог, женщины его еду готовить научили, Старый Жрец за травами таскал да все какие-то свитки ему читал. Только зря Инк свой хлеб ел, не было у него дракона, а стало быть, и пользы от него племени не было, одни расходы. А потому порешили старейшины Инка к праотцам отправить. Там всех принимали — и старых, и малых, и драконоимых, и драконосирых, как Инк. Вот там пусть бы и разобрались с ним, а у живых и без того забот хватало.

По заветам предков драконосирого надлежало сжечь, чтобы не осталось от него телесного следа и ни на кого такая напасть не переметнулась бы. Уже и день назначили, отвергнув доводы и увещевания Старого Жреца, которого за несносное упрямство самого решено было в последний путь снарядить на самый дальний остров с ветреной стороны. Только сначала надо было нового жреца осиротить, чтобы все драконы племени боялись и почитали его. Старый Жрец сказал, что по неверию и твердолобству не видит племя, что Инк еще себя покажет, но убедить никого не смог. Испросил только отсрочку для Инкова костра, надо, мол, сначала для нового жреца ритуал провести.

Через три дня в новолуние отделили нового жреца от его дракона. Жестокий тот ритуал был и страшный. Инк смотрел вместе со всеми, и от одного вида мучительная боль продирала его до самых костей, и каждое мгновенье выбивалось в памяти, как руны, высеченные на ритуальном камне.

То ли жрец новый слаб духом был, то ли дракон его был хилый, только жрец-то новый выжил, а дракон его умер — сам, рук не пришлось прикладывать.

Уже на берегу, перед тем как отбыть в последний путь, Старый Жрец сказал вождю, что то был недобрый знак. Не явил новый жрец силу, не омыл руки драконьей кровью, потому не будут его драконы племени почитать. Только слушать Старого Жреца не стали, посадили в лодку и отправили под прощальную песню, благо ветер дул с берега.

— Вылезай, Инк. — Позвал Старый Жрец и постучал по скамье.

Грязная ветошь на дне лодки зашевелилась и показался Инк, перемазанный землей и сажей. Берег уже скрылся из виду. Старый Жрец подтянул маленький парус и сел на корме у руля.

— Как ты узнал, что я здесь, Старый Жрец?

— Дракон Сребробрюхий все норовил к лодке поближе подобраться, будто манило его что-то. У него к тебе особое отношение. — Старый Жрец посмотрел в затянутое низкими серыми тучами небо. — Я верил в тебя, Инк. Значит, так тому и быть.

К ночи поднялся ветер и грянула буря. Лодка беспомощно болталась промеж вздымающихся волн. Жрец привязал себя и Инка к мачте и велел Инку кричать.

— Кричи, Инк. Громко кричи. Чтобы дух бури услышал тебя и успокоился.

Голос Инка тонул в грохоте волн, и слезы смешивались с солеными брызгами. Он кричал изо всех сил, пока не потерял сознание.

Когда Инк открыл глаза, буря уже стихла. Он лежал на песке среди огромных валунов. Песок был везде — в одежде, в волосах, в глазах, во рту. Отплевываясь, Инк сел, горло горело огнем. Вдруг до слуха его донесся сдавленный стон. За соседним валуном лежал Старый Жрец. На голове его зияла огромная рана, спутанные волосы слиплись от крови. Песок под ним был красным. Инк упал на колени и тронул его за плечо. Жрец с трудом разлепил глаза и прошептал.

— Я завершил свой путь, Инк. На этом острове ты будешь жить один. Каждый день ты будешь подниматься вон на ту высокую скалу. И будешь кричать, Инк.

— Что кричать? Как?

— Перекричи свой страх, Инк. Проклинай тех, кого ненавидишь. Зови, если кого-то любишь. До тех пор, пока не проснется твой дракон.

— Я не хочу, чтобы он просыпался! — закричал Инк.

— Обещай. — Жрец закрыл глаза, устало обмяк и испустил последний вздох.

Инк уткнулся в мокрые лохмотья на груди Жреца, вдохнул тошнотворный сладко-соленый запах и горько заплакал.

III

И стал Инк жить один на дальнем острове, где буйный ветер неустанно гнал огромные волны на мрачные скалы, где море грохотало так, что не только камни, но и чайки, и прочая редкая живность давно оглохли. Привычный к работе по хозяйству, Инк соорудил себе шалаш из обломков лодок, которые собрал на каменистом берегу. Мох стал ему тощей периной, а накидка Старого Жреца, отстиранная от крови, — одеялом. Пропитание он добывал на земле и в море — скудное, но достаточное, чтобы держаться на ногах.

Три года, следуя завету Старого Жреца, Инк каждый день поднимался на высокую скалу, что гордо вздымалась над морем. Дрожа перед неистовым натиском бесноватой стихии, он собирал волю в кулак, расправлял плечи и кричал в ответ. И с каждым днем голос его становился все громче. И сильнее. И увереннее. И однажды Инк закричал так мощно и громко, что вдруг ощутил, как раздвигаются ребра, и из солнечного сплетения рвется наружу доселе неведомая мощь. Тело его пронзила яркая вспышка боли, и вспомнились слова Старого Жреца — чем старше драконосирый, тем труднее дается ему пробуждение дракона. Ослепленный болью и ужасом, Инк зашатался и упал на камни. Из его груди — из него и над ним — словно из бутона диковинного цветка, расправлялся огромный угольно-черный дракон с огненно-золотым гребнем от головы до хвоста.

Обездвиженный от ужаса, Инк смотрел, как дракон потоптался, царапая когтями камни, поднял голову к небу, затянутому низкими тучами, и с ревом выдохнул столб пламени. Потом он в два шага переместился к краю скалы, оттолкнувшись, неуклюже расправил крылья и полетел, сперва неловко планируя, будто пробуя сопротивление ветра на вкус, а потом парой мощных взмахов выровнялся и взмыл вверх, пронзая границу облаков. Несколько минут Инк, как зачарованный, следил за полетом дракона, но очнулся и стал спускаться со скалы так быстро, как только мог. Внизу он бросился к шалашу, собрал постель, еду, связку дров и спрятался в узком темном гроте, где обычно переживал сильные бури.

Он теперь будто разделился на две части. Одна — тряслась от прежнего страха перед темной и дикой силой дракона, другая — ощущала восторг стремительного полета, который сейчас чувствовал дракон. Эта двойственность изумляла и раздирала. Через некоторое время восторг сменился недоумением, и Инк понял, что дракон ищет его и не может найти. Без него дракон чувствовал себя одиноким, потому будет искать, пока не найдет. От этого понимания Инка тряс озноб, ни теплая накидка Старого Жреца, ни огонь костра в темноте скалистого грота не помогали одолеть морозный ужас: чудовище, которое появилось из него — часть его самого.

Дракона, тем временем, охватил страх потери, который быстро сменился яростью и жаждой разрушения. Он метался по острову, ревел, крушил и палил все, до чего мог дотянуться, пока не слег на землю без сил.

IV

Инк вышел из грота, когда почувствовал, что дракон выплеснул всю ярость и на смену ей пришла тоска. Дракон лежал, обернувшись вокруг пепелища на месте шалаша Инка, вздыхал, глухо утробно рычал, и рык этот походил на стон.

Инк осторожно приблизился к морде дракона. Из ноздрей зверя поднимались колеблющиеся струи теплого пара. Преодолев внутреннее сопротивление, Инк протянул руку и тронул матовую чешую. Она была колючей и твердой. От прикосновения дракон приоткрыл янтарный глаз, потом снова закрыл и вздохнул раскатистым бархатным рокотом. Тогда, впервые в жизни, Инку показалось, что дракон может быть не таким уж беспросветно тупым и злобным. И зародилась робкая надежда, что, может быть, удастся с ним договориться на мирное сосуществование.

Поначалу, приближаясь к дракону, Инк привычно обмирал от ужаса. Дракон весь был соткан из диких первобытных инстинктов. Огромная беспокойная сила, заключенная в угольно-черное тело, постоянно искала выход и, если не было ей созидательного или хотя бы мирного применения, выливалась в разрушение. Чтобы не громил дракон все вокруг хотя бы даже нечаянными движениями крыльев или хвоста, не жег мимолетным гневом хилые кусты, притулившиеся на скалах, приходилось Инку с рассвета до темноты придумывать себе и ему разные дела и работать до изнеможения.

Дракон катал камни, чтобы Инк мог сложить стену вокруг нового шалаша. Инк учил дракона карабкаться по отвесным скалам, сперва одного, а потом однажды отважился сесть ему на спину. Дракон тогда рыкнул и удивленно загнул шею, чтобы посмотреть на него, Инк, не моргая, уставился в его янтарные глазищи и крепко вцепился в рога огненно-золотого гребня. Дракон смигнул первым, отвернулся и полез вверх по скале. Поначалу не было этому полезного применения, зато, поднимаясь от земли до вершины, уставал дракон как надо. А потом на скалах, куда Инк и не чаял когда-нибудь залезть, нашлись годные в пищу травы и ягоды.

Взрослый дракон быстро учился. Улетая подальше в море, они ловили рыбу. Такие вылазки дракон любил больше всего. Сначала он наедался сам, а потом мог некоторое время чинно скользить в волнах — выхватывал рыбу и, заворачивая гибкую шею, передавал ее Инку. Инк складывал рыбу в мешок — одну, две, три, пять — потом хлопал дракона по шее и показывал, что надо возвращаться. В такие минуты Инк удивлялся: дракон понимает его и делает, как он, Инк, хочет, будто мысли его слышит и чувствует его желания. Но в следующее мгновенье дракон вдруг сворачивал с курса и гнался за чайками, забыв, что на спине у него Инк с добычей. И тогда Инку приходилось крепко цепляться за огненный гребень, кричать и бить его пятками что есть мочи, возвращая в действительность.

Приходилось все время быть начеку и иметь под рукой целебные травы для заживления ран. Но постепенно Инк понял, что если дракон и ранит его, то по неосторожности, а не по злому умыслу. И прежде всего надо было держать в узде свой страх, который побуждал дракона бросаться искать врага. Чтобы не метался дракон по острову, Инк поневоле учился быть спокойным и собранным.

День за днем, месяц за месяцем Инк привыкал жить с драконом. Дракон делался все более послушным и предсказуемым. Быт их совместный, обернутый в жесткий распорядок, наладился и постепенно превратился в скучную рутину. И все чаще, особенно по вечерам, когда теперь всегда сытый Инк в полудреме щурился на огонь костра, в его голове возникал вопрос: не вернуться ли на большой остров к своему племени. Он ведь теперь не урод, с ним взрослый дракон. И сам он, Инк, повзрослел и возмужал. Может, позволят ему остаться, стать защитником и, может быть, даже дать племени детей. От этих мыслей у него внутри становилось горячо и сердце трепетало, как натянутая струна.

Постепенно желание вернуться захватило Инка целиком, он стал подолгу сидеть на берегу, молча вглядываясь в укрытый вечными тучами горизонт. Дракон чувствовал его маету. Непривычный к неподвижности и молчаливости Инка, он беспокойно кружил в небе над островом, а то и улетал далеко в море. Возвращался под вечер с рыбой в пасти. Отдавал добычу Инку, а сам оборачивался кольцом вокруг шалаша и костра и засыпал, шумно и длинно вздыхая.

И вот Инк, наконец, решился. С вечера собрал в мешок вяленую рыбу, коей у него теперь было в избытке, пучок душистой травы и горсть ягод. С рассветом затушил костер, разбудил дракона и отправился в путь.

Дракон летел уверенно, будто хорошо знал дорогу. Но Инк то и дело заставлял его делать долгие передышки. Сам не знал зачем, — дракон не уставал, подпитываясь его звенящим бессонным волнением.

Когда далеко внизу проявились очертания большого острова, внутри Инка вдруг вздыбился знакомый ужас и возникло острое желание вернуться на свой одинокий остров. Дракон замер в тревожном недоумении, паря в воздушном потоке. И, устыдившись своего малодушия, Инк крепче сжал огненно-золотые рога драконова гребня, ударил пятками, и дракон с радостным ревом ринулся вниз.

Племя окружило Инка и его дракона — толпились, толкались, тянулись потрогать матовую угольно-черную чешую и даже без солнца сияющий огненно-золотой гребень. Дракон Инка нервно поводил шеей и переступал когтистыми лапами. Инк тоже, теперь за двоих, чувствовал себя неуютно. Не было радушия в соплеменниках. Толпа расступилась, выпуская вперед вождя и жреца племени.

— Ты вернулся. — Пробасил вождь, глядя на Инка из-под насупленных бровей. — Живучий маленький уродец.

Дракон Инка глухо рыкнул, и из ноздрей его вырвались клубы пара.

— Я больше не маленький уродец. — Инк расправил плечи. — Мой дракон пробудился.

Племя колыхнулось, и волна ропота смешалась с порывом ветра.

— Пробудился, значит… — Голос у нового жреца, наоборот, был высокий и тонкий. — А чем докажешь? Может, к тебе бродячий дракон прибился?

Кровь бросилась Инку в голову. Угольно-черный дракон взметнул крылья, поднимая пыль и мелкие камни. Толпа отшатнулась, а драконы племени с рыком выдвинулись вперед. Инк набрал воздуха в грудь, как делал стоя на высокой скале над морем.

— Разве не знает новый жрец, — голос Инка загрохотал над толпой, раскатываясь до самых дальних уголков большого острова, — что не бывает на свете бродячих драконов. Разве не знает новый жрец, что дракон не живет без своего человека. Разве не помнит новый жрец, чему учил его Старый?

Новая волна ропота плеснула Инку в лицо. Недобрым словом поминали в племени упрямого Старого Жреца, который, как все думали, обманом увез маленького урода от справедливого суда. Новый жрец вскинул руку вверх, но его писклявый зов драконы, взревевшие и вздыбившие гребни, уже не услышали — они бросились на Инка и его дракона. На несколько мгновений Инк оцепенел. Совсем как в детстве, горячая волна ужаса прокатилась от пят до макушки, заливая глаза красным пламенем, отключая способность рассуждать. Его охватило острое желание бежать прочь из эпицентра битвы, бежать изо всех сил. И он уже набрал воздуха в грудь, но вместо того, чтобы сорваться с места, снова закричал — так, что пригнулись деревья и скалы стали ломаться и рушиться в море, вздымая огромные волны.

Когда Инк пришел в себя, его огромный разъяренный дракон крушил все, что попадалось на глаза. Он был больше и сильнее любого дракона племени, он разметал их всех. Кто не успел увернуться — люди и драконы — лежали на земле, истекая красной и голубой кровью, покрытые страшными ранами и ожогами. Мужчины, женщины и дети прятались, кто куда мог, драконы с криками летали в небе, страшась попасть под струю пламени, которой дракон Инка жег дома и посевы.

— Стой! — в отчаянии закричал Инк. — Стой!

Но обуянный яростью дракон его не слышал.

Дракон Инка ярился три дня и три ночи. Выбившись, наконец, из сил, он нашел Инка, сидящего на камне на высокой скале, свернулся кольцом вокруг него и уснул. Инк сидел, не шевелясь, смотрел на него и с горечью думал, что никто в жизни не защищал его так неистово. А потом поднимал голову и смотрел вниз на пепелище, которое осталось от деревни, на испуганных людей и растерянных драконов. И сердце его сжималось от боли. Выходит, приручить эту дикую силу он так и не смог.

Когда дракон проснулся, Инк взял несколько мешков, взобрался ему на спину и направил в сторону моря. Они летали, плавали и ловили рыбу весь день и всю ночь. Дракон снова был послушным и спокойным. Но внутри Инка уже созрело решение, и Инк понимал, что оно единственно верное. От этого внутри него снова установилось сумрачное спокойствие. Оно передалось и дракону. И дракон не дрогнул, когда, передав испуганным женщинам мешки с рыбой, Инк повел его к ритуальному камню.

Ритуал рассоединения, высеченный в памяти, как в граните, Инк смог в точности повторить от первого вдоха до последнего крика. Страшный крик Инка и рев дракона сперва сплелись, потом распались на стоны. Когда Инк пришел в себя, вокруг него и дракона собрались остатки племени — выжившие люди и драконы молча смотрели на Инка. Собрав остатки сил, Инк подполз к ритуальному камню и вытащил из-под него старый кинжал из когтя дракона-прародителя. Поднявшись на ноги, он, шатаясь, подошел к обессиленному дракону. Дракон поднял было голову, но потом покорно положил ее к ногам Инка. Инк почувствовал, как обжигающие слезы потекли по его обветренным щекам, но следуя долгу, он вонзил нож в правый глаз дракона, потом в левый и завершил ритуал ударом в драконье сердце. Голубая кровь хлынула ему на руки.

Сребробрюхий дракон первым отделился от онемевшей толпы, за ним потянулись другие. Драконы приблизились к Инку, вытянули шеи и склонили головы к его ногам.

— Я разбудил дракона. Я хотел вернуться, но принес беду. Я не жду прощения, — сказал Инк, поворачиваясь к своему племени. — Дракон не живет без человека. Но человек живет без дракона. Я возвращаюсь на дальний остров, чтобы остаться человеком.

На следующее утро на рассвете Инк закутался в накидку Старого Жреца, сел в лодку и взял курс на свой маленький одинокий остров.

Ольга Небелицкая.
СМЕРТЬ ВТОРАЯ

Борис узнал в ней Птенца сразу — как только увидел тоненькие пальцы, вцепившиеся в сумочку, и жидкие пряди белых волос. И ключицы, и глубокую ямку над грудиной. Он знал точно: если обхватить ее талию, он почувствует края нижних ребер, — такой она была хрупкой, такой тонкой.

Конечно, это не Птенец — незнакомая девушка, но органы чувств кричали Борису обратное, и он был готов услышать голос сестры, увидеть ее глаза, почувствовать запах ее духов. Он замер на пороге ординаторской.

Понадобилось несколько секунд, чтобы сбросить наваждение.

— Бронин. Станислав Яковлевич, — девушка подняла на Бориса глаза, — мой папа. Что с ним? К нему пустят? Здесь можно ночевать? Что привезти? — Она близоруко прищурилась. — Он выживет? Что случилось?

Девушка не делала пауз между вопросами, только набирала в легкие воздуха.

Птенец разговаривала так же.

Борис вспомнил, как они с ребятами то и дело кричали: «Тааааайм», будто они рефери на боксерском поединке и им нужно остановить ударные действия бойцов.

Борис поднял ладони в протестующем жесте. Девушка застыла с раскрытым ртом, и он воспользовался паузой.

— Все будет хорошо. — Он говорил медленно, занижая голос: такая интонация — будто он дрессировщик в клетке с тигром — действовала на Птенца гипнотически, она должна сработать и сейчас. — У вашего отца желудочное кровотечение, ему делают гастроскопию. Мы перельем кровь, — Борис плавно взмахнул рукой, и девушка проследила взглядом за его движением, — поводов для беспокойства нет. Сердечный ритм хороший, а по основному заболеванию у него отличный прогноз — ремиссия.

Низкий голос Бориса и его жесты сработали, а, может, до девушки дошел наконец смысл сказанного: ее плечи расслабились, она перестала терзать сумочку и слабо улыбнулась.

— Вы обещаете?

Борис широко улыбнулся в ответ. Он — укротитель тигров.

— Конечно, я вам обещаю. Спать в реанимационной палате нельзя, но вы можете вернуться утром. Все будет в порядке. — Непроизвольный спазм гортани сбил темп его речи, он чуть не дал «петуха», чуть не скользнул в другой регистр. Он увидел — как наяву — широко распахнутые глаза Птенца, когда она… нет, сейчас он не будет об этом думать.

Он откашлялся и улыбнулся еще шире.

Ему захотелось обнять девушку и почувствовать, как в ее почти невесомом теле колотится маленькое испуганное сердце. Взять это сердце в ладони, подуть на него. Успокоить. Он укротитель тигров. Укротитель смерти.

Он не справился однажды — много лет назад — но сейчас-то все иначе.

— Вашему отцу ничего не угрожает. Он поправится и будет жить долго-долго. — Борис произносил каждое слово отдельно, будто роняя тяжелые капли успокоительного в стакан с водой. Плюх. Плюх. Подействовало. Вот теперь — точно.

— Спасибо, — девушка улыбалась с видимым облегчением, — я приеду утром. Что привезти?

— Ничего не нужно, — вмешалась медсестра, — я вас провожу. — Она осторожно подтолкнула девушку к выходу. — Звоните с утра.

Борис хотел вернуться за стол, но поймал взгляд медсестры, брошенный через плечо. Черные глаза смотрели из-под челки с… тоской? Упреком?

Почему-то снова запершило в горле. Ноги на мгновение потеряли опору, голова закружилась.

* * *

Время смерти — четыре тринадцать.

Час быка, вспомнил Борис, время перед рассветом. Самые темные, самые длинные часы. Когда происходит все плохое, что может случиться.

И — что не может.

Сердце Станислава Яковлевича не должно было остановиться. Они перелили кровь, дали препараты для лечения желудка, проверили показатели функции печени и почек, сделали рентген, дважды сняли кардиограмму. Приборы показывали нормальный уровень артериального давления и насыщения крови кислородом.

Станислав Яковлевич заснул… и его сердце остановилось.

«Реанимационные мероприятия проведены в полном объеме… причина смерти — острая сердечно-сосудистая недостаточность. Время смерти — четыре тринадцать».

Час быка.

Борис сидел за столом и смотрел на телефон.

Когда Птенец… когда она уезжала в больницу — сколько с тех пор прошло лет — пять? В январе будет шесть… шесть лет назад у него мог бы родиться племянник, — он сказал ей ровно те же слова: «Твоему малышу ничего не угрожает».

Ничего не угрожает.

Он не мог быть в этом уверен, в конце концов, это вообще не его специализация, но когда Птенец бросилась к нему — в тревоге, в слезах, когда она попросила его положить руки на ее живот и сказать — поклясться, — что все обойдется… разве он мог ответить иначе?

Он — заклинатель бури, дрессировщик тигров. Защитник.

Он взял в ладони ее мокрое лицо и низким спокойным голосом произнес главные слова:

— Все. Будет. Хорошо.

И она поверила.

Из больницы Птенец вернулась худая, почерневшая. Без живота, без улыбки. Прошли месяцы, прежде чем она собралась с духом и ответила на его звонки. Открыла ему дверь.

Борис был уверен, что она не простила его до конца.

Именно тогда он поклялся себе стать лучшим. И вставать между каждым пациентом и смертью.

Как ее зовут? Девушку, дочь пациента Бронина. Буквы на истории болезни расплывались, Борис щурился и не мог найти убегающую строчку. Где-то точно должно быть ее имя.

И телефон.

Шесть семнадцать. Еще рано звонить. Пусть еще немного поспит.

* * *

— Я ненавижу смерть, — признался Борис. — Знаете, будто она живая. Я вижу ее персонажем компьютерной игры: эдаким скелетом в доспехах, неуязвимым, дьявольски хитрым. Ее невозможно убить, можно только прогнать. И я хочу, чтобы на моем пути ее не было. На, на! — Борис помахал в воздухе воображаемым мечом. — По крайней мере, на моих дежурствах.

Он редко позволял себе вступать в беседы с пациентами, но в последние дни в реанимации случилось затишье: из шести коек были заняты всего две. На одной лежал пациент, которого готовили к переводу в отделение.

Вторую койку занимал Андреев. Тощий старик с яркими, пронзительно живыми, будто светящимися глазами.

Андреев пару раз втянул его в разговор; Борис удивлялся: надо же, прошло двадцать минут. Тридцать.

Позавчера они проговорили час, пока Андреев сам не отправил доктора отдыхать «пока дают».

— А если воля Господа в другом? — Мягко спрашивал Андреев, и Борис кривился, услышав про «Господа». Он не собирался соглашаться с тем, что придуманный бог может хотеть смерти своих же горячо любимых созданий.

— Вы сами говорите, что ваш бог хочет жизни всему живому, — терпеливо отвечал он. — Сами прожужжали мне уши чудесами и исцелениями. Тогда в парадигме вашей веры я божий рыцарь, который исполняет его волю и отгоняет от человека смерть, так ведь? И он знает, кого ко мне посылать.

Что-то царапнуло горло. Борис осекся.

Птенец. И та девушка — он успел позабыть ее имя, а ведь прочитал тогда на титульном листе истории, прочитал, позвонил и — таким особым голосом, металлическим, будто он робот по доставке плохих вестей, — сообщил о смерти отца. Девушка отвечала ровно, вопросов не задавала — и как он только мог решить, что она похожа на Птенца? Приехала, забрала вещи и бумаги. Молча. Сама стала стальной, бледной, как умытое лезвие. Каждое движение — выверено.

«Спасибо, доктор». Ни слова упрека.

Бориса бросило в пот. Он взмок — разом — будто зашел в парилку с температурой под сто. Дыхание перехватило.

Стоп. Это было давно. Месяца три прошло. Этого будто и не было. Так, статистическая погрешность. Он не виноват. Он не мог… предотвратить. Или мог?

Андреев усмехнулся. Его серые глаза видели Бориса насквозь.

Борис упрямо стиснул зубы. Андреев не может знать о его неудачах.

Говорят, у каждого врача есть персональное кладбище: без ошибок и поражений не стать настоящим специалистом. Борис анализировал ошибки, но не допускал мысли о нормальности смерти. Ему не приходило в голову оправдывать себя, произнося даже мысленно фразу «мы сделали все, что было в наших силах».

Если пациент умер, значит, врач сделал не все, что мог.

Значит, врач в чем-то просчитался.

…знает, кого ко мне посылать.

— Он-то знает, — странно ответил Андреев. — Он знает лучше вашего, как и для чего посылать вам пациентов. Но вам надо понять, что не каждый из них… из нас будет жить. Знаете, как Святой Франциск называл смерть?

Борис покачал головой.

— «Прославлен будь, мой Господи, за сестру нашу Смерть плотскую, которой никто из живых избежать не способен», — слегка нараспев произнес Андреев.

Борису показалось, что Андреев смотрит на кого-то за его спиной. Глаза блестели, седая борода возбужденно топорщилась, и сам он светился странным вдохновением, будто сейчас скинет кислородную трубку, отцепит от груди датчики, встанет с кровати и, как библейский пророк, начнет проповедовать под небесные громы и сверкающие молнии.

Борис моргнул и засмеялся. Андреев подхватил его смех, но тут же закашлялся.

— Так-то. Сестра Смерть. А вы с ней — мечом, мечом да по жопе.

Борис задохнулся от неожиданности.

— Мне осталось немного, — посерьезнев, сказал Андреев. — Я это знаю и принимаю. И мне вовсе не нужно, чтобы вы считали своей личной ответственностью схватку с моей смертью.

Бориса снова бросило в жар.

— Но это моя ответственность! — запротестовал он. Внутри поднималось непонятное раздражение: Андреев, с его бородой, слезящимися серыми глазами, впавшими щеками и неуместной философией малодушия теперь вызывал почти брезгливость. — Я знаю законы болезни, знаю, сколько вам осталось времени. Я сделаю все, чтобы это время продлить.

Андреев посуровел, его скулы, казалось, заострились еще сильнее. Взгляд стал колючим.

— А для чего мне мое время, вы знаете? Вы собираетесь его продлевать, но знаете ли вы, к чему я иду и как собираюсь использовать последние дни жизни?

Борис открыл рот.

Закрыл.

Не время втягиваться в спор с дедом, который сам не понимает, что несет. Да и не нужно спорить с Андреевым, нужно делать свое дело — и делать безупречно.

Борис коротко кивнул, через силу улыбнулся и встал. Когда он уже выходил из палаты, Андреев негромко произнес ему в спину:

— Блаженны, кого найдет она в пресвятой Твоей воле, ибо не станет для них погибелью смерть вторая.

Вторая смерть?

Что за чушь.

Если бы реанимационные палаты закрывались, Борис хлопнул бы дверью сильнее, чем следовало.

* * *

Андреева перевели в отделение на следующей неделе.

Борис пару раз порывался навестить его и одергивал себя: это всего лишь пациент, один из многих — не первый, не последний.

Стоял стылый черный ноябрь, реанимация была переполнена, медсестры сбивались с ног, Борис стряхнул наваждение и с новыми силами ринулся в бой. Он лечил шоки, кровотечения, отеки легких, нарушения ритма и острую почечную недостаточность, сражался за каждую жизнь, дежурил сутки через сутки, сам не помнил, как уходил домой и что делал между дежурствами.

Ноябрь собирал жатву: погибали молодые и старые; приходя на дежурство, Борис не видел тех, кого он героически спасал накануне: койки были заняты новыми людьми с новыми фатальными осложнениями.

Борис принимал новые вызовы — и совершал новые подвиги.

Ему не давала покоя «вторая смерть» — последние слова Андреева, и он вглядывался в глаза пациентов, пытаясь разглядеть в них признаки смерти — первой ли, второй ли, он не знал.

Он сам не понимал, что ищет.

* * *

В начале декабря лег снег, и почему-то стало спокойнее. Мир задержал дыхание перед праздниками, ночи потемнели до предельной, чернильной глубины. Несколько реанимационных коек пустовали уже дней пять, приборы молчали.

Вику перевели из отделения с токсическим шоком — падением давления на фоне инфекции. Борис быстро стабилизировал давление, наладил инфузию, сменил антибиотики и…

Вика умирала.

Это было очевидно лечащему врачу и заведующему отделением, это было очевидно Борису, это понимали и фармаколог, и консультирующие хирурги, и начмед больницы.

Недобрая лимфома, превратившаяся в лейкозного монстра, набирала силу в то время, как Викин организм силу терял и неизбежно проигрывал в неравной схватке. Сдерживающая химиотерапия давала небольшое кратковременное облегчение, за которым следовал новый «рывок» роста злых клеток.

Это был страшный и безнадежный марафон, в котором Вика, несмотря ни на что, намеревалась одержать победу.

На Викиной тумбочке — стеклянный шар.

Борис знает: если его встряхнуть, внутри поднимется короткая снежная буря. В центре бури — девчушка в белой шубке с красным шарфом на шее.

Викина рука — тонкая, бледная, почти прозрачная.

Рука встряхивает шар, метель заметает мир, и Вика улыбается.

— Через две недели Новый год, и знаете, что я загадала? Я буду жить долго-долго, я точно знаю.

* * *

В течение декабря Вика два раза успела полежать в реанимации и вернуться в отделение. Борис навещал ее в палате. Сразу было видно, что Вика провела здесь недели и месяцы; на кровати — вязаный плед, на тумбочке — крошечный светильник со звездами, а на подоконнике — тот самый стеклянный шар.

Вика смеялась:

— А я решила к вам больше не возвращаться, осталось несколько дней химии, — она показывала рукой на провода капельницы, тянущиеся к тонкой ключице, — Новый год я встречу без опухоли, у меня огромные планы на февраль.

Вика развернула экран монитор, и Борис увидел сайт по продаже авиабилетов.

— Хочу в Дагестан. Выбираю билеты, тур — четыре дня в горах — уже забронировала.

Борис задавался вопросом, похожа ли Вика на Птенца, и отвечал: нет, нет же, — совсем другой типаж, и природа его влечения и любопытства — иная. Он сам себе не признавался в том, насколько ему странно смотреть на Викино умирание — ждать его и думать о нем.

Странно и страшно, потому что он вдруг увидел — понял — что значит «смерть вторая», увидел то, что месяцем ранее до него пытался донести Андреев.

Смерть вторая — смерть души без надежды на воскресение, прочитал он как-то вечером в трактовке гимна Святого Франциска; для христиан такая смерть — много страшнее смерти телесной. Именно поэтому святой так искренне приветствовал «сестрицу Смерть», которая не причинит зла тому, чья душа устремлена к Богу.

Вика бронировала билеты и тур по Дагестану, она спрашивала Бориса, что, по его мнению, лучше — лишний день в горном ауле или поездка на катере по Сулакскому каньону, — и никому не разрешала связаться с ее матерью.

Кто может судить, бесконечно спрашивал себя Борис, тряс головой и шел работать — привычно сражаться за жизнь. Кто может судить, снова спрашивал себя Борис, когда после дежурства заглядывал к Вике, и когда ее глаза превращались в две бездонные щели, из которых выглядывало новое существо — безжалостное, злобное и всесильное, будто сама лимфома, будто сама смерть, — когда Вика, сплевывая слова в сторону, как что-то горькое, говорила, что три года не общалась с матерью, не отвечает на ее звонки и не хочет, чтобы мать видела ее в таком состоянии.

— Ссора дебильная, — поясняла она. — Матери не хотелось, чтобы я работала в той фирме, да это неважно, я переехала, у меня все нормально, я поправлюсь и докажу, что все сделала правильно.

— А если, — начинал Борис и не мог закончить.

— Если, — перебивала Вика, — если я не права, так нет, я точно права, и я просто не хочу, чтобы она видела — это.

Вика проводила тонкой ладонью по лысой макушке.

Пальцы дрожали.

* * *

Ночью Вика упала: пошла в туалет со стойкой капельницы, зацепилась проводом за тумбочку, не удержала равновесие, ударилась головой, потеряла сознание. За неделю до Нового года она в третий раз оказалась в реанимации. Сделали компьютерную томографию.

Слава богу, не инсульт, сказал невролог, изучив снимки.

Слава — кому? — безучастно думал Борис, — я устал, я просто хочу, чтобы все закончилось. Он впервые в жизни понял, что готов опустить меч, готов принять умирание — чужое, свое, умирание вообще. Викина рука трясла стеклянный шар, и мир снова заметало — мело внутри, мело снаружи, казалось, чем больше и чаще она встряхивает шар, тем злее метель, тем безнадежнее декабрь.

Праздничного настроения не было.

Когда Борис пришел на очередное дежурство, он привычно пошел навестить Вику в отделении, не спрашивая номер палаты.

Палата оказалась пустой. Борис похолодел — пошатнулся — на мгновение.

— Там, — кивнула лечащий врач на соседнюю дверь, — поставили вторую койку. Мама приехала…

Воздух в палате был ледяным. Плотным. Борис едва не задохнулся — задержал дыхание и не смог выдохнуть, так и стоял, выпучив глаза, положив руку на косяк двери, пока не осознал, что на самом деле с воздухом все в порядке: он может дышать, просто слова здесь умирали, не родившись, и слишком много было их — мертворожденных слов, злых, тяжелых — таких, что ведут к непоправимым последствиям.

Но что может быть непоправимее смерти?

Викина мама догнала Бориса в коридоре.

Она оказалась коренастой — ниже его на голову — плотной, с короткой стрижкой ежиком, с торсом пловчихи или лесоруба, почему-то подумал Борис.

— Вы знаете историю ее болезни, — без вопросительной интонации начала мама, — врач сказал, что она умирает, но ей всего тридцать два, у нее здоровое тело, у нее вся жизнь впереди, вы вообще в курсе, что она не замужем? Ей нужно поменять работу, переехать. У нее куча планов. Да стойте же, — она бесцеремонно схватила Бориса за карман халата, и он послушно остановился. Ему не хотелось смотреть Викиной матери в глаза — он смотрел себе под ноги.

— Если с моей девочкой что-то случится, я буду жаловаться, имейте в виду, вы все, каждый — имейте в виду.

Слова летели в Бориса, отскакивали от него и катились по полу. Их становилось больше, больше — вокруг кружили белые холодные слова. Вот я и внутри шара, подумал Борис, надо как-то выбраться, надо разбить стекло… он высвободился из цепких пальцев Викиной мамы и шагнул вперед.

— Пообещайте мне, что она будет в порядке, — слова ударили ему в спину между лопаток. — Вы должны.

Борис хотел ускорить шаг и вернуться в реанимацию — к простым и понятным вещам, на свое место на границе жизни и смерти, к своим рыцарским доспехам, к привычному оружию. Не стоять внутри стеклянного шара с чужой женщиной, которая кидается в него словами, потому что больше не может сделать ничего, потому что приехала слишком поздно, потому что не хочет видеть, не хочет, в конце концов, признавать, что…

…что?

Смерть вторая приходит к людям, которые вслепую проходят финишную прямую жизни, которые отказываются понимать, что этот отрезок — двадцать, десять метров — последнее, что у них осталось.

Смерть вторая поедает остатки времени, она губит душу, даже если не думать о христианской морали и философии — а что он вообще мог думать? — Борис вдруг увидел с предельной ясностью, что до умирания тела, до последнего броска на финишную ленту есть время на то, чтобы победить вторую смерть.

Глухоту. Не-прощение. Не-принятие. Не-видение.

У Вики еще есть время.

У ее мамы есть время.

Он круто развернулся, шагнул назад и схватил Викину маму за ладони.

Она вздрогнула и чуть не упала назад. Но Борис держал ее крепко.

В коридоре никого кроме них не было.

— Вика умирает, — сказал он ровным голосом. — Это может произойти в любой момент — в палате или, если ее переведут к нам, в реанимации. Кровотечение. Шок. Остановка сердца на фоне отравления организма токсинами. У нее отказывают печень и почки. — Его голос становился тише, он говорил медленнее.

Он дрессировщик тигров. Он укротитель смерти.

Нет. Он пытается сказать — правду.

— Вам надо помочь ей принять это. Вам надо, — голос все-таки подвел его, связки предательски дрогнули, и следующее слово получилось будто сломанным, будто состоящим из разных половинок, — попрощаться. Провести вместе последние дни.

Викина мама вырвала ладони из его рук.

— Чушь, — отрезала она. — Я пойду к заведующему. К начмеду. Я привезу сюда лучших специалистов. Вы не представляете, какая воля к жизни у моей девочки. Вы не представляете, какие последствия ждут вас, если с ней что-то случится. Я напишу жалобу на имя главврача. Я позвоню в комитет.

Стеклянный шар треснул, метель достигла апогея и вынесла Бориса наружу — в безвоздушное пространство Космоса. Он пытался еще что-то сказать — в коренастую спину, в стрижку ежиком, в дверь палаты, захлопнувшуюся у него перед носом, но рот и глотка оказались забиты холодным колким снегом.

Он постоял несколько минут, глядя на дверь.

И ушел.

* * *

Вика умерла на его дежурстве.

Он знал, что так будет. Он ждал этого — с холодной обреченностью, со смирением. Собираясь на работу, вспоминал Андреева — с его колючей бородой и живыми блестящими глазами — и думал, что тот на его месте нашел бы нужные слова, сумел бы достучаться до Вики и до ее мамы. Он бы рассказал и про своего святого, и про смерть, и про то, что можно использовать — как подарок! — последние дни на финишной прямой жизни.

Но Андреева в больнице не было, а Вика умирала на протяжении очень длинной январской ночи.

Лечащий врач сказала, что Вика и мама просили не переводить ее в реанимацию, чтобы Вика оставалась в своей кровати. Ну да, в самом деле, маленькая палата — с теплыми шоколадными шторами, со звездным светильником и стеклянным шаром на подоконнике успела стать Вике домом.

Мама держала Вику за руку, когда сердце той перестало биться; она молчала и не шевелилась все сорок минут реанимационных мероприятий, она молча развернулась и ушла в коридор, когда Борис констатировал время смерти; она не проронила ни слова после, когда он произносил формальные слова, когда искал — и не находил — ее взгляд.

Потянулись январские дни — холодные, густые.

Борис просыпался с утра, приходил на работу и ждал, когда его позовут к заведующему, к главврачу, когда историю болезни будут разбирать — препарировать — на слова и знаки препинания, когда ему придется отчитываться за каждый шаг, за каждое неосторожное слово, за каждый — что еще? — взгляд? За каждую мысль?

Он не понимал, что с ним происходит.

Он был в своем праве, он не допустил ни одной ошибки, он проводил Вику за финишную черту — как провожал десятки пациентов до нее.

Разница была лишь в том, что он больше не чувствовал себя рыцарем в сверкающих доспехах у этой самой черты, он не отвоевывал для Вики дни и недели, он не отбивал подачи смерти, он больше не считал себя всемогущим.

Значило ли это, что он не «сделал всего, что мог»?

Он не знал!

Он ведь — в самом деле! — попытался сделать все для того, чтобы Вика с мамой помирились и провели последние дни вместе, чтобы они обрели друг друга заново.

Борис думал о Викиных пальцах, держащих шар. Он вспомнил — сейчас это был будто кинофильм, который проматывают задом наперед, — как говорил с ней о смерти и умирании.

В последние дни декабря, еще до приезда мамы, в тот момент, когда Вика тыкала в клавиши ноутбука и бронировала этот свой Дагестан, — он начал говорить и не смог остановиться. О том, что, возможно, после физической смерти будет что-то еще. Можно надеяться. Он показал на бирюзовую воду каньона — возможно, Вика увидит другие миры после смерти, возможно, она наконец будет свободна от боли. Он не силен в христианских терминах, но, может, станет легче, если они с матерью помирятся и найдут какие-то общие слова — и эмоции — друг для друга?

Он и в самом деле говорил все это?

Борис провел рукой по лбу.

Он заболевает? У него температура?

Все так странно, зыбко, ни в чем больше нет привычной ясности.

День сменялся днем, но ни жалобы, ни вызова к заведующему или главврачу не последовало.

* * *

Викина мама встретила его утром после суток за контрольно-пропускным пунктом больницы. Широкие плечи, стрижка ежиком — несмотря на мороз, мама была без шапки. Изо рта вырывались облачка пара.

— Сегодня девять дней. — Она не поздоровалась. Она что-то протягивала. — И я вдруг подумала, что хочу вам кое-что сказать.

Борис обреченно взглянул на нее.

Значит, жалоба и вызов к начальству еще впереди. Значит…

Стеклянный шар.

— Возьмите. На память. Знаю, это ерунда, но она тогда… в Новый год сказала, как вы ей помогли.

Борис оторопел.

— Помог?

Викина мама серьезно кивнула.

— Да. И мне. Простите меня. Знаете, мы ведь не разговаривали почти три года. И если бы не вы… если бы вы не сказали, что она умирает, что она — действительно! — умирает, мы бы… и не успели. Я была бы слишком занята. Я пыталась бы отбивать ее у смерти. Я бы злилась — на жизнь, на нее, на вас. Я и злилась. Но в новогоднюю ночь что-то случилось. Может, чудо? Не знаю. Но мы будто встретились — первый раз за много лет. И теперь у меня есть… осталась эта ночь. А ведь ее могло не быть. Да возьмите же! — она с силой впихнула в его ледяные пальцы шар, круто развернулась и быстро пошла прочь.

Борис успел заметить, что она вытерла глаза и щеки, ее смешные плечи казались еще больше в толстой короткой куртке; она шла, не оборачиваясь, ускоряла шаг, наконец, почти побежала, а Борис все стоял на месте.

Рука потеплела.

Он поднял шар к глазам и встряхнул.

Метель кружила и кружила, а Борис не опускал шар, пытаясь разглядеть лицо девочки в красном шарфе.

Василий Тучин.
СЛУЧАЙ С ПРОСВЕТЛЕННЫМ МОЛОКОМ

Ирине кто-то сказал, что женщины ближе всего к просветлению во время родов. Если соблюдать принцип недеяния, то есть прекратить делать лишнее и позволить вещам и самому себе происходить самим по себе, тогда все само и случится. Ведь просветление — это узнавание без узнающего и действие без действующего. Никаких суперспособностей не дает и не требует. Только забеременеть и родить. А если роды пройдут сами собой, то и мать, и дитя враз станут просветленными. Первая часть прошла на ура, хоть и муж Игорь потом суетился, делал много лишнего, в общем, мешал процессу недеяния. Зато родить можно без него.

* * *

Гуру психоведических практик, просивший звать его Поче Минг Счи, или попросту Понче, полулежал на белом кожаном диване, пил, судя по запаху, вкуснейший кофе с корицей и слушал без особого интереса рассказ Ирины. Разделявший их журнальный стол из матового стекла представлялся ей ее непросветленным сознанием.

— Понимаете, Понче, неделю назад случилось нечто. Я сидела дома за столом и занималась макраме: хотела украсить зеркало в прихожей. Неожиданно за окном хлынул счастьем дождь.

— Почему счастливый? — спросил Понче и поставил белую фарфоровую чашку на блюдце.

Ирина ждала подобного вопроса и улыбнулась, проведя рукой по газовому шейному платку. Сидевший рядом муж Игорь неодобрительно смотрел на нее и скрипнул стулом. Но поведение супруга нисколько ее не смущало: пусть поймет, что без жертв идеальный ребенок не родится.

— Сейчас все объясню, — Ирина продолжала улыбаться. — Я скорей выбежала на улицу и увидела пляшущую радугу. И пока я на нее глядела, пришло понимание, что мое «я» исчезло. Не знаю, в радугу, что ли, улетело… Я сбросила обувь и стала отплясывать прям по лужам. В них отражалась радуга, значит, я плясала на радуге. Ну это прям как кино про меня, но от меня не нужно никаких усилий в происходящем.

— Ей через неделю рожать! Она могла простудиться или еще что-нибудь, — Игорь явно хотел, чтобы Понче его поддержал.

— Нет, не могла, — Понче закинул ногу за ногу.

— Не понял, — Игорь порозовел лицом.

— И не поймете. Ведь вы же не медитируете, считаете мои практики фигней. То, что произошло с вашей женой — это как раз то, чего вы хотели, — но только наоборот!

— А что я хотел? — Игорь, наверное, подумал, что ему перекрыли кислород.

«Ничего, сговорчивее будет», — решила Ирина.

— Значит это просветление? — Ирина заметила дрожащие нотки в своем голосе. На всякий случай она потерла языком зашершавевшее небо.

— Безусловно. Поэтому вам, Ирина, следует скорее лечь на сохранение.

— Вот и я о том же! — обрадовался Игорь, — я уже договорился с самым лучшим центром.

— Был бы рад согласиться с вами, но тогда мы оба оказались бы неправы, — провозгласил Понче и встал. — Надо сохранять не ребенка, а просветление, поэтому ложиться нужно не в больницу, а к нам. Тогда мы сможем сберечь все.

— Ну это ваще… — Игорь тоже встал, и для Ирины тут же прозвенел звоночек: муж с взбесившимся лицом сжимал и разжимал кулаки.

— Игорь, успокойся, ради всего святого, давай я сама попробую во всем разобраться. Подожди меня, пожалуйста, в приемной. Ты же не хочешь, чтобы я прямо сейчас начала рожать?

Игорь плюнул гневным взглядом в Понче и вышел из кабинета. И только тут Ирина заметила, что у гуру запачкан желтком массивный подбородок.

«Игорю на завтрак одной яичницы было мало, больше еды — больше добра», — подумала Ирина.

* * *

— Как ты могла, как ты могла! — дома Игорь отпустил гнев на свободу: кричал и топал ногами. Потом смотрел на Ирин живот и извинялся. А когда смотрел на ее улыбку, опять кричал. Ирине это надоело:

— Уходи, Игорь, я больше так не могу.

— Ладно, пойду пройдусь по парку. Может, успокоюсь.

— Нет, совсем уходи.

Тут Игорь не выдержал, подошел к лежащей на кровати Ирине и влепил ей пощечину.

Ирина молча встала, открыла шкаф, достала дорожную сумку и стала собирать мужнины вещи.

Он еще час мучил ее сопливыми извинениями, но, наконец, отстал и ушел.

— Понимаете, — учил Ирину Понче, — ваш, с позволения сказать, супруг не понимает, что произошедшее с вами — истинное чудо. Бывает, люди по десять лет медитируют и ничего. А вы всего за девять месяцев достигли просветления. Невероятно! Чудо надо беречь. Тем более, что есть шанс родить просветленного ребенка. А это вообще один шанс на миллиард. Не упускайте его!

* * *

Каким-то образом Игорь смог дозвониться до Ирины сразу после родов.

— Поздравляю, — сказала Ирина, — у тебя родился сын. Пять сто вес и пятьдесят один сантиметр рост.

— Ого! — удивился Игорь, — да у нас богатырь! Ты все-таки у них, а не в роддоме?

— Игорь, давай не будем.

— Кстати, я тут выяснил: у них одна тетка тоже очень хотела родить просветленного ребенка. В результате родила мертвого, но зато просветленного. А твой гуру от нее это скрывал.

— Я тебе не верю.

— Напрасно. Давай я вас заберу скорей.

— Нет, не надо. Мне тут хорошо. Больше не звони, не надо. Мне пора медитировать.

Ирина положила телефон на прикроватную белую тумбочку.

* * *

— Где же мой Тиша? Несите его ко мне скорей! Его же пора кормить, наверное, — Ирина обратилась к помощнице Понче Нине.

— Сначала надо сдать ваше молоко на анализ — вдруг оно не просветленное? Малыш ваш родился просветленным. Понче это сразу отметил, а вот относительно вас у него возникли сомнения.

— Какие еще сомнения? Позовите его, пожалуйста.

— Гуру сейчас занят, у него занятия. Когда освободится, я ему передам.

— Ну, нет! Так не пойдет, — Ирина попыталась встать.

— Вы же под капельницей! Ни в коем случае, — Нина достала шприц и что-то впрыснула в закрепленный на штативе сосуд.

Просто так Ирине сдаваться не хотелось, и она швырнула в спину Нины оставшимся от завтрака яйцом.

Появилась уборщица в черном халате со шваброй и ведром, из которого доносился ужасный, выворачивающий душу запах раскрытой могилы.

Ирина погасила лампу, натянула одеяло на голову и лежала, дрожа и безмолвствуя, не в силах закричать, забыв о медитации. Где мой Тиша? Где мой Тиша? Где мой Тиша?

* * *

Проспав какое-то время, Ирина вдруг поняла, что она еще так и не видела своего ребенка. Потрясенная этим открытием, она проснулась. Ночная рубашка в районе груди намокла. Может, сцедить лишнее молоко? Или с просветленным так поступать нельзя? Однако эту задачку Ирина решить не успела: какое-то внутреннее чувство толкнуло ее к окну, где она с ужасом увидела, как ко входу особняка подъехал черный мини-фургон и в него загрузили беленький прямоугольный, похожий на гробик, контейнер.

«Неужели это мой Тиша? — подумала Ирина и решительно направилась из палаты. Но не тут-то было: дверь оказалась закрыта. — Что же делать? Это что у нас? Шприц. Если его согнуть, то получится отличная отмычка».

Ирина минут пять боролась с замком, но все же победила. В коридоре горела только дежурная синяя лампа, поэтому пару минут у нее привыкали глаза. Зато включившаяся интуиция сразу привела ее в комнату к младенцам. Кроваток — шесть, новорожденных — пять. Как определить, какой из них Тиша?

Ирина стала вчитываться в прикрепленные к кроваткам таблички: первый не Тиша, второй, но тут она на чем-то поскользнулась и упала лицом прямо на металлическую перегородку. С шумом упала металлическая посудина, и вдалеке послышались крики. Зажегся свет, и в палату ворвались пять разгневанных мамаш.

— Спасайтесь! Это она — призрак этого дома, про которого я вам рассказывала, — крикнула одна из них.

— Смотрите! У нее кровь на губах! Она вампирша! — подхватила другая.

— Убийца! Бейте ее! — призвала третья.

Все произошло настолько быстро, что Ирина не успела убежать, ведь противостоять пятерым разъяренным женщинам она не могла. Вскоре она упала, закрывая голову руками от града ударов ногами, руками и еще какими-то предметами…

* * *

Очнулась Ирина на койке с перевязанной головой и загипсованной правой ногой. Пришла женщина в белом халате, передала планшет, на открытой странице которого содержалась анкета со странными вопросами. Например, не рожала ли она? Нет, конечно. Она бы точно это помнила. После нее пришел Игорь и очень обрадовался, когда она пожала ему руку.

— Ир, молчи, молчи! Тебе нельзя разговаривать. Я тебе сам все расскажу. Доктор Пончев мне разрешил. Во-первых, он, конечно, никакой не гуру, а заведующий специальным отделением при роддоме. Во-вторых, когда я к нему обратился в связи с твоей навязчивой идеей забеременеть и родить просветленного ребенка, он заподозрил у тебя так называемую болезнь Блейлера. Но обошлось ложной беременностью. Стресс, вызванный этим ужасным происшествием, как ни удивительно, привел тебя в норму, и теперь все хорошо.

Ирина показала мужу, что хочет ему что-то сказать. Он наклонился к ней и получил удар загипсованной ногой в пах. Согнувшись пополам, Игорь выполз из палаты, и, прежде чем за ним закрылась дверь, Ирина успела услышать, как он спросил кого-то:

— Вы уверены, что мы делаем все как надо?

Ирина Ширяева.
ИМЯ ДЛЯ КОШКИ

— Извините, но вы вообще-то за мной занимали…

С размаху отодвинув Арину крутым бедром, вперед буром протиснулась тетка, громоздкая, как бетономешалка. И такая же беспардонная.

— Да какая разница! — небрежно бросила она через плечо.

— Дэвушки, нэ ссорьтесь, э! У меня пэрсиков на всех хватит! — воскликнул разбитной смуглый продавец. Его щербатая улыбка напоминала щедрый ломоть арбуза — такая же широкая и сладкая. — Да вы ж и сами как те пэрсики! — продолжил он фруктовую тему.

Арина насупилась. Она сейчас в своей толстой желтой куртке скорее смахивала на хэллоуинскую тыкву, забавную в своих потугах выглядеть устрашающе.

Хотя, чего уж так злиться, разницы и правда почти никакой — очередь всего-то в три человека. Но дело не в этом! А в том, что, если кто-то хочет влезть без очереди, обязательно влезет именно впереди Арины.

Интересно, по каким признакам всякого рода хамы снайперски распознают в ней потенциальную жертву? Тупо — интеллигентские очки, хотя и в модной оправе? Маникюр, до того скромный, что можно заподозрить его отсутствие? Нет, конечно! Некоторые люди вон вообще как клоуны наряжаются. И ничего, никто им не грубит.

Взгляд. Вежливый, предупредительный. А если точнее — робкий, податливый. Который так и кричит… нет, едва слышно лепечет: «Я безответная божья коровка… Меня можно безнаказанно раздавить на пути к цели… И даже при этом не заметить…»

— Дэвушка, вы берете или нэ берете? — недовольный голос продавца. Вероятно, комплимент насчет персиков и арбузная улыбка относились непосредственно к крупногабаритной тетке. На тщедушную девушку мужчина смотрел уже недовольно — задерживает очередь.

И этот туда же! Нет, ну вот почему именно с ней можно разговаривать таким тоном?

— Ээээ… Триста граммов, пожалуйста…

Румяные плоды радости не принесли и настроения не подняли. Арина топала прочь по лужам, взъерошенная и раздраженная. Нет, у нее что, на лбу нарисована мишень для разнообразных наглецов?

Смурная повседневность словно тестирует ее на любовь к человечеству. И очень жестко! Чего только стоит недавний случай с сантехниками. Вот это был настоящий трэш!

В съемной квартире засорилась ванна. Управляющая компания заявила, что их сантехники такими вопросами не занимаются, но дала телефон дружественной и надежной, по их словам, компании.

Быстро явились два симпатичных и вежливых молодых человека. Пошуровали в ванной, продемонстрировали, что засор ликвидирован. И потребовали за работу… пятнадцать тысяч. Мотивируя это тем, что засоров на самом деле было целых три — ванна, раковина и унитаз — и все особой сложности.

Это был циничный развод. Огорошенная такой откровенной наглостью Арина попробовала возразить, что в прайсе указаны цены в разы ниже. Парни стояли на своем. И отказывались уходить, пока не получат деньги, иначе, мол, неполученную сумму вычтут у них из зарплаты.

Арина попыталась дозвониться до дружественной компании, но телефон не отвечал. Парни мрачно топтались в прихожей, разглядывая полку с книгами. О разумном, добром, вечном, между прочим.

Что делать? Звонить 112? Звать на помощь соседей? Бред! Арина решила перевести деньги, а потом уже разбираться.

Позже она дозвонилась-таки в компанию, там пообещали все выяснить и перезвонить. Но не перезвонили.

Теперь, когда Арина вспомнила об этом позорном эпизоде, так старательно затоптанная головешка конфликта затлела с новой силой. Но с другого боку.

А ведь эти гады знали, кого разводить. Явно не впервые этим занимаются, потенциальную жертву вычисляют с первого взгляда. На бабушках, небось, тренировались. Фу, какая гадость!

Короче, эти уроды сразу видят человека, который не будет защищаться и от растерянности тут же отдаст деньги. А потом умоется и не станет скандалить. И сумма рассчитана — не маленькая, но и не такая, чтобы из-за нее жертва развода пустилась сутяжничать.

Случай с сантехниками Арина ощущала как кульминацию своего противостояния с хамским миром. И эту стычку она проиграла. Вчистую.

Собственно, и стычки-то никакой не было. Эти гады не особо и напрягались, словно столичные актеры в деревенском ДК. Облапошили ее весьма топорно, чуть ли не зевая. На Арину смотрели как на скучную овечку на заклание. Еще и нож сама принесет.

Обидные мысли породили бессонницу, а та, как водится, дала горестные всходы в виде глобальных обобщений и сокрушительных выводов.

А ведь эти уроды, в сущности, правы. Кто она, если не овца? Овца и есть.

Ну да, Арина такая прям умная и замечательная, а все бредет почему-то по жизни сторонкой-сторонкой, как будто боится случайно отдавить кому-нибудь его горячо любимую мозоль. Все стесняется, мнется, молчит, пока другие тянут руку и требуют себе лучшего.

Взять хоть однокурсниц, с которыми на днях неплохо посидели в кафешке.

Цепкая и деловая Лена, с ее строгой гладкой прической и неизменной брошкой под камею у ворота, — уже зав библиотекой. А ведь не семи пядей во лбу, вечно Арина ей на экзаменах подсказывала. Они даже так специально и заходили в аудиторию — парой.

Что уж говорить об Олеське — худющей, как зубочистка, с длинными прямыми волосами и ярко раскрашенной хорошенькой мордашкой. Олеська никогда не скрывала, что диплом ей нужен исключительно для выгодного замужества. Мол, в интересующих ее кругах высшее образование считается для невесты очень даже милым бонусом. Олеська вечно была по уши в академических задолженностях, откровенно плавала на экзаменах и пару раз чуть не вылетела из института. Арина ее буквально спасала — а что, ей не трудно, студенческое братство, ага.

И что в результате? Бывшая однокурсница выскочила-таки замуж за владельца преуспевающей айтишной компании и теперь ласково называет удачно обретенного мужа «суперстар». Только не в смысле звезды, а в смысле возраста. Ну и что, что супруг ей в отцы годится. Зато на встрече в кафешке цветущая Олеська торжествующе продемонстрировала подругам растопыренную пятерню с дорогущим маникюром. На безымянном пальце красовалось тоненькое светлое колечко, пускающее россыпь солнечных зайчиков щепоткой блескучих камушков. Наверное, это были бриллианты.

Ой, что-то Арину сгоряча не в ту степь занесло. Да и не хотела бы она вовсе заведующей быть как Лена — административной жилки нет. Что касается бриллиантов, то Арина в них не разбирается от слова совсем. А суперстары ее тем более не интересуют. Как, впрочем, и она их.

А чего хотелось бы? Ну… чтобы жизнь то и дело не колола ее так изощренно и издевательски своими острыми углами. Чтобы не напрягаться постоянно, ожидая от окружающего мира грубости или подвоха. Чтобы поменьше вокруг было хамов.

Кстати, почему их в наше время так много? Вот вопрос! Ведь люди не стали жить хуже, как раз наоборот! Если когда-то бились за кусок хлеба и агрессия была оправдана, то теперь, чтобы умереть с голоду, надо сильно постараться. Откуда ж берется столько злости, которую люди ежедневно щедро вываливают друг на друга — в транспорте, на улице, в магазинах?

Мало того! Все большую популярность набирают так называемые техники по саморазвитию личности. В библиотеке, где Арина работает, книги на эту тему прямо рвут на части. Читатели в очередь выстраиваются за вожделенными жизненными пособиями.

И в какую же сторону адепты личностного роста самосовершенствуются? Арина, сбитая с толку составляющей «совершенство», в самом начале поветрия наивно предположила — усваивают навыки, которых так не хватает в обществе: уметь договариваться, уважать чужое мнение, сочувствовать слабым. Ага, как бы не так! Оказалось, что учат эти зачитанные до дыр книги ровно обратному: любить изо всех сил себя ненаглядного, как можно трепетнее прислушиваться к своим хотелкам, уметь говорить «нет» окружающим. То есть усугублять и без того недружелюбную в целом ситуацию. Ну, не бред ли?

Вот и давешние уроды, видимо… Стоп! Довольно уже про сантехников, бог с ними! Надо разбираться с собой.

А именно: хватит изображать из себя божью коровку! С этим надо что-то делать! Перепрограммироваться. Научиться давать отпор. Только вот как?

Кстати, идея! Ух! Да, парадоксальная… Да, только что сама над этим издевалась. И все же. Гениальные решения часто вылупляются из парадоксов.

Короче. А что если для воспитания уверенности в себе как раз-таки использовать пресловутые техники саморазвития, а?!

Спокойно. Ну, может, не полностью использовать, а лишь ту часть, которая ей подойдет… Без фанатизма… Ведь так заманчиво научиться говорить твердое «нет» там, где у нее получается лишь обреченно что-то блеять в защиту своего личного пространства!

И ничего это не жлобство, а разумный подход к проблеме. Надо же как-то к жизни приспосабливаться, не век в своей перламутровой раковине сидеть.

Короче, других вариантов все равно пока нет, надо пробовать этот. Прямо завтра и начать.

Приняв это судьбоносное решение, Арина наконец спокойно заснула.

Придя назавтра в библиотеку, она первым делом собрала все книги по нужной теме, которые были не на руках. Устроилась за своим столом и погрузилась в чтение прямо на рабочем месте. Благо читателей оказалось мало, а заведующая ушла куда-то по своим делам.

Свобода! Рита в читальном зале смотрела сериал для домохозяек, а Арина на абонементе закопалась в пособиях по практикам поднятия самооценки. Радовало, что книги читаются поразительно легко. С другой стороны, Арину удивил их несколько примитивный стиль. И то, что особенно глубоких мыслей там не обнаружилось. Во всех бесконечно жевался один и тот же месседж: любисебялюбисебялюбисебя…

Поначалу этот посыл вызывал у девушки активный внутренний протест. Ведь она как-никак выросла на русской классике, где писатели ратовали за душевную щедрость — вплоть до самопожертвования. Но что ж делать, времена изменились. Акела промахнулся. Вечные истины оказались не вечными…

Ладно, хватит умничать! Либо она, насколько возможно, серьезно отнесется к этим самым методикам, либо затея по собственному спасительному перепрограммированию сдуется уже на нуле.

Все же Арина была перфекционисткой. Раз выбрав дорогу, упорно шла до конца, не взирая на кочки и тернии. Вот и сейчас неофитка самым добросовестным образом попыталась вникнуть в системные указания психологических гуру. А они гласили: делай то, что тебе нравится, не делай то, что не нравится; поступай так, чтобы было удобно тебе, а не другим: не исполняй чужие желания.

Особенно умилил совет в поддержку последнего пункта: взять на вооружение фразу «Я не золотая рыбка, чтобы исполнять чужие желания». Надо запомнить.

Но больше всего Арину поразило, что все, в кого ни плюнь, на поверку оказываются манипуляторами и агрессорами. И вообще никто нормально не общается — то газлайтят, то двойные послания шлют, то гостингом прихлобучат, то под видом заботы контролируют. И главное ведь, не разглядеть этого никак, если ты специальную литературу не прочел и к психологу не сходил.

Арина оторвалась от стопки поднимающих уверенность книг и огляделась. Все вокруг ей теперь виделись злостными манипуляторами, в каждом движении окружающих чудилась скрытая агрессия.

Вот, например, Рита, которая, помахав, удалилась на крыльцо — курить и болтать по телефону. Минимум на полчаса.

Арина-то думает, что у них с коллегой хорошие дружеские отношения. Она постоянно Риту прикрывает, когда та убегает курить или в магазин в рабочее время. Ну, или, если надо, всегда готова поменяться очередью работать в субботу-воскресенье. У Риты же двое маленьких детей, ей трудно. Ну и та в ответ Арину при случае всегда поддерживает.

И только сейчас Арина поняла, что эта взаимная поддержка — фикция. На самом деле Рита использует ее в хвост и в гриву, а сама отделывается задушевными разговорами, которые ей ничего не стоят. Типичный манипулятор!

Или вот эта читательница, любительница любовных романов, которая сейчас якобы вкрадчиво шуршит страницами за стеллажом. Постоянно обращается с просьбой посоветовать что-нибудь эдакое душещипательное и смотрит пытливо. Уж сколько раз Арина ей объясняла, что жанровую литературу не читает, та только непонимающе поджимает губы.

В конце концов Арине стала неудобно за свое неквалифицированное поведение (а этого-то манипуляторы как раз и добиваются!), и она прочла-таки несколько женских романов из нового поступления. Чтобы пару из них порекомендовать настырной читательнице и реабилитироваться в ее глазах. А могла ведь за это время прочесть что-то стоящее. Ну чем не манипуляция? Типичная!

Все в Арине восстало на защиту собственных границ. Впервые в жизни она почувствовала себя борцом. А мир ей виделся полем боя. Уж теперь она сантехникам спуску бы не дала!

К вечеру в тихой библиотекарше проснулся внутренний Терминатор, готовый все крушить на пути к победе.

После работы Арина зашла в зоомагазин — купить корм для кошки. Нужные пакетики спрятались в глубине верхней полки. Чтобы удобнее было дотянуться, Арина сняла рюкзак и поставила его в проходе. Зашарила рукой в недрах антресоли и тут же услышала над ухом противный голос:

— Девушка! Вы чего поперек дороги свои манатки разложили?! Людям не пройти!

Арина оглянулась. По проходу, раскачиваясь на высоченных каблуках, удалялась девица с прической «не мыла голову три дня».

Немногочисленные посетители косились на Арину. Кто сочувственно, кто ехидно. Зрелище, ага. Попкорна только не хватало.

В другое время она бы лишь иронично усмехнулась на эту хамскую реплику. Но сегодня контрабандно полученная на рабочем месте теория требовала подтверждения практикой.

Так. Прежде всего надо озвучить то, что ей не нравится.

Но вот беда! Внутренний Терминатор вдруг резко обмяк, скукожился и забился куда-то в дальний угол, посылая оттуда умоляющие сигналы: «Не здесь! Не сейчас!»

«Нет, именно сейчас!» — попыталась взбодрить его Арина. Терминатор захныкал.

«Ну, прояви же себя хоть как-нибудь! Трус! Предатель! А притворялся героем!» — настаивала Арина. «ОК!» — оскорбился Терминатор, и она ощутила некий волшебный пинок. Очень, правда, слабый. Но все ж лучше, чем ничего.

— Что значит «манатки»? — сделав над собой усилие и стараясь, чтобы голос не дрожал, запоздало кинула Арина вслед девице. — Выбирайте выражения! — Несмотря на ступор, тон неожиданно вышел несколько базарным.

Девица шустро развернулась, словно только и ждала ответной реакции. Окатила противника презрительным взглядом из-под чудовищных наращенных ресниц.

— «Выражения»! — выплюнула «утиными» губами. — Это она еще выражений не слышала!

Стихийные зрители зафыркали. Ну, не вступать же в жлобскую перепалку!

Арина схватила нужный пакетик и, поспешно расплатившись, выскользнула из магазина в каком-то тошнотворном возбуждении. Руки тряслись, как будто она попыталась написать на заборе нехорошее слово, уверив себя, что это правильно. И откуда у нее вдруг взялся этот робкий, но все-таки скандальный тон?

«Ну, я хотя бы попытался», — осторожно заметил так не вовремя сдувшийся внутренний Терминатор. И, в общем-то, возразить было нечего — она все сделала правильно, как в книгах написано. Просто, по русской традиции, первый блин всегда комом.

Не дойдя до дома, Арина свернула в сторону теплотрассы и позвала: «Кис-кис».

Откуда-то из-под труб вылезла гибкая полосатая кошечка, щедро измазанная зеленкой. Не совсем еще взрослая, так, кошачий подросток. Зеленка покрывала многочисленные ранки, о происхождении которых не хотелось думать. Наверняка дело шаловливых ручонок местных подростков.

Теперь кошка чуралась людей, но знала голос своей благодетельницы и, кажется, даже время, когда она приходит.

Девушка хотела дать несчастному зверьку имя, но решила, что так будет не честно. Обнадеживать кошку сочувствием и не сметь избавить ее от главной беды — бездомности. Получалось почти как в рассказе «Завтрак у Тиффани», где героиня не хотела давать кошке имя, пока они не обретут собственного жилья. Но та хотя бы кочевала по съемным квартирам вместе со своим маленьким другом. А Арина и этого не может себе позволить — ей квартира сдается строго без животных.

Она хотела забрать к себе кошку, очень! Прямо снилось, как несет доверчиво прильнувшего к ней мягкого зверька. Радость и облегчение. У кошки закончится наконец ее бесприютная отверженная жизнь, а Арина избавится от сосущего чувства вины, которое испытывает каждый раз, уходя от кошки.

Но исполнение этого желания обошлось бы ей слишком дорого — в буквальном смысле слова. С нынешним жильем Арине сказочно повезло. Да, далеко от работы, зато платит «всего лишь» треть зарплаты. Где она еще такое найдет? Сегодня цены на похожие студии подкрадываются аж к середине ее месячного дохода. На оставшиеся деньги не то что себя — кошку не прокормить!

Арина тяжело вздохнула. Наверное, в глазах своих благополучных однокурсниц она выглядит такой же жалкой, как эта неприкаянная кошка.

Киска между тем съела корм и терлась о колени, звонко мурча. В эти минуты она не выглядела жалкой. Наоборот — довольной и умиротворенной. Кошка просто не знала, что бывает другая жизнь, и умела изредка радоваться той, что есть.

Арина опять вздохнула. Вот уж как скверно бедняге живется, а не загружается ведь депрессивными философскими мыслями о том, насколько погана жизнь в целом. Ей бы так.

Девушка тут же себя одернула. И кому позавидовала? Несчастной бездомной кошке! Нет, это уж совсем ни в какие ворота! Хватит уже киснуть! Надо бороться! Самоутверждаться клыками и когтями! Нет клыков и когтей? Она отрастит. Она упорная.

Ну, пусть сегодня не получилось. Так завтра обязательно получится!

Утром Арину вызвала к себе заведующая.

— Приготовьте на завтра обзор молодежных журналов. Примерно на сорок минут, — приказала она. — Звонили из школы, просят прийти, выступить перед одиннадцатыми классами.

— Но… — несколько растерялась Арина. — Я сегодня занята. Пусть идет Рита.

— У Риты ангина, — раздраженно заметила заведующая.

Интересно, когда успела заразиться? Полчаса назад щебетала как птичка.

— Но… Сейчас мне надо загрузить на наш сайт ролик о вчерашнем мероприятии… — замямлила Арина. — Потом придут малыши на экскурсию — три класса один за другим… Когда я буду готовить обзор, да еще на сорок минут?

— Ну, у вас есть еще вечер, — небрежно бросила заведующая. Нисколько не сомневаясь в своем праве влезть в личное время подчиненной.

Начальница развернулась и уставилась в монитор компьютера, давая тем самым понять, что разговор окончен.

Арина сникла и побрела вон из кабинета. А что ей еще оставалась делать?

Как это — «что»?! Протест начал закипать, только когда девушка уже закрыла за собой дверь. А твердое решение перепрограммироваться? А несколько прочитанных пособий?

Там, где воля молчала, поднял голос неистребимый синдром отличницы. Если за что-то взялась — надо делать это на пятерку, иначе грош тебе цена!

Короче, вот и хороший повод попрактиковаться в умении говорить «нет». Просто идеальный. Вперед!

Легко сказать… Ноги и руки вдруг ослабли, как будто ее заставляли стартануть на каком-то крутом спортивном чемпионате. Причем по виду спорта, которым Арина никогда не занималась.

Внутренний Терминатор вдруг превратился в собственную карикатуру, а потом и вовсе исчез под шумок душевных Арининых разногласий.

Ах так! Ладно, придется действовать без него. Главное — вернуться в кабинет. А там деваться будет уже некуда.

Решив так, Арина робко взялась за дверную ручку. Та вдруг оказалась холодной, как последнее предупреждение.

Заведующая встретила подчиненную таким же холодно-недоуменным взглядом. Он чуть было не заморозил на корню хилые ростки Арининого протеста. Но деваться уже действительно было некуда.

— Кхм… Извините… Я только хотела… — залепетала Арина. И, чтобы избежать пускающего мурашки по телу взгляда начальницы, уставилась в окно.

Там тоже было холодно. Знакомый дворник ковырял свежевыпавший сугроб.

— Только хотела сказать… — запиналась Арина.

Господи, какая она сейчас жалкая! Как ее любимая кошка в своей неуютной теплотрассе. Разозлившись сама на себя, Арина выпалила:

— Хотела сказать, что у меня на сегодняшний вечер другие планы! — и зачем-то добавила, то ли оправдываясь, то ли стараясь придать дополнительный вес своему бунту: — Личные!

И сразу стало легче. Йес! Я сделала это! Главное было позади, оставалось ждать последствий.

Арина осторожно перевела взгляд на заведующую.

Ее лицо выражало полнейшую оторопь. Как будто золотая рыбка в аквариуме за спиной Арины не только заговорила, но и сказала что-то вроде: «Ну и фигня же этот ваш хваленый Пелевин!»

Однако не успела Арина насладиться этим зрелищем, как начальница взяла себя в руки и, довольно ехидно усмехнувшись, повторила:

— Личные, значит.

Дернула плечами и опять отвернулась, углубившись в монитор. Как будто вычеркнула Арину из окружающего пространства. Повисла тягостная неопределенная пауза, которую заведующая, похоже, не собиралась прерывать.

Все ясно, наказание молчанием — поставила диагноз ситуации Арина. Однако ее уже такими фокусами не проведешь. Она знает, что почем.

— Я могу идти? — осведомилась девушка, и голос ощутимо окреп.

— Идите, — фыркнула начальница. И добавила, словно прошипела вслед: — Я ведь не имею права нарушать трудовое законодательство и заставлять вас работать сверхурочно.

Типичное двойное послание — отметила Арина. Слова имеют одно значение, а тон — другое. Рассчитано на пробуждение чувства вины у партнера. Нет уж, фигушки! Она больше не поведется на такие приемы.

Арина вышла из кабинета с улыбкой торжества.

Ура, победа! — ликовала она, устраиваясь за своим столом. Маленькая, но победа! Она смогла! У нее получилось!

И видно день сегодня выдался удачным. Потому что в дверях абонемента спустя недолгое время появился читатель, визит которого Арина всегда приравнивала к небанальному маленькому празднику.

Это был Эльдар — местный поэт, который работал дворником в многоэтажке, где находится библиотека.

Поскольку в его жилах текла азиатская кровь, Эльдар смотрелся типичным гастарбайтером. Тем большим было изумление только что узнавших его людей, когда в затрапезном работяге обнаруживался эстет и тонкий знаток русской литературы.

Арина даже подозревала, что его работа дворником — это некая интеллектуальная цитата из Андрея Платонова, который, как известно, трудился дворником в Литинституте.

Впрочем, зайдя в библиотеку, Эльдар непременно снимал свою истрепанную рабочую куртку, и из-под нее всегда проступала светящаяся белизной рубашка.

Юная библиотекарша была очарована оригинальностью и неподражаемой чудаковатостью Эльдара. Однажды она видела, как поэт в кругу своих смуглых коллег что-то рассказывал, вдохновенно размахивая руками. Уловила только слова «Хармс» и «абсурдизм». Это повергло ее в легкий шок. Он что, им лекцию про обэриутов читает? Как бы то ни было, слушали дворники внимательно.

В последнее время дворник-поэт, к радости Арины, зачастил в библиотеку. И они подолгу обсуждали самые разные темы. Заведующая не препятствовала разбазариванию рабочего времени — Эльдар ей тоже нравился как активный читатель.

И вот, улыбаясь и светя своей незапятнанной рубашкой, Эльдар подошел к рабочему столу Арины. И тут же зацепился взглядом за лежавшую перед девушкой книгу по практикам саморазвития. С закладками.

Криво усмехнулся:

— Люби себя, чихай на всех, и в этом ждет тебя успех?

— Ну, вы слишком упрощаете… — возразила Арина. — Вовсе не на всех чихать…

— Выборочно?

— Вы слишком категоричны… — не сдавалась девушка. — А если человек мягкий, уступчивый? Надо же ему как-то научиться постоять за себя!

— А как насчет Льва нашего Николаевича? Непротивления злу насилием? — продолжал иронически улыбаться Эльдар. Непонятно было, шутит он или всерьез.

— Ой, вот никогда эту теорию не понимала! — воскликнула Арина. — Если ударят по правой щеке, подставь левую? Бред!

— Да дело же не в этом, — поморщился Эльдар.

— А в чем же?!

— В том, чтобы не уподобляться злу, не позволять ему захватить себя, — сказал поэт, и в глубине его глаз что-то вспыхнуло. Сейчас он был похож на того себя, который рассказывал дворникам про Хармса. — Сила не в том, чтобы наказать обидчика! — вдохновенно воскликнул он. — А в том, чтобы не уподобляться ему. Не увеличивать количества зла в мире.

— Ох, ну вы масштабно мыслите! Речь идет всего лишь о том, чтобы научиться давать отпор наглецам.

— И тем самым впустить в душу капельку зла. Совсем капельку. А оно имеет удивительную способность разрастаться и заполнять всю душу…

— О, прям шекспировские страсти! — скептически усмехнулась Арина. — Это все слишком абстрактно, по-моему. Категории вечности. Однако существует же повседневность, которая требует от нас досадно приземленного шуршания…

— Повседневность — часть вечности, — небрежно бросил Эльдар, остывая и почему-то теряя интерес к дискуссии.

И отошел к выставке «Лауреаты литературных премий».

Этот маленький диспут произвел на Арину большое впечатление. Возвращаясь с работы, она все еще продолжала крутить в голове реплики свои и Эльдара, аргументы той и другой стороны.

Честно признаться, безумная миссия дворника-интеллектуала по отапливанию всего мира была ей куда симпатичнее, чем жизненно сейчас для нее важные практики саморазвития. Чего стоила только эта его лекция о Хармсе в кругу дворников!

Но, с другой стороны, поэт живет в своем мире. И хамов он, наверное, тупо не замечает — он выше этого. Или испытывает к ним какое-нибудь исследовательское любопытство.

Но она-то не поэт, а живой человек! Ее ранит грубость, нахрап. Она не хочет быть всю жизнь терпилой, грушей, на которой разные циники оттачивают свое искусство!

Короче, надо завязывать с этими красивыми книжными истинами. Решила научиться боевым искусствам в социуме — учись. Тренируйся. Когда-нибудь все получится — вот как сегодня с заведующей. И нечего нюни распускать.

Тут Арина обнаружила, что, погруженная в страсти в своем внутреннем мире, забыла купить корм кошке. Ее охватило чувство вины перед голодным зверьком.

Во-о-от! А ведь чувство вины — это самое ужасное! Именно на нем всегда играют манипуляторы.

Да? А как же чеховское: «Хорошему человеку бывает стыдно даже перед собакой»?

А вот так же! Манипуляторами, между прочим, могут быть даже самые близкие.

Да ладно! Выходит — кошка тоже манипулятор? Бред!

Ну почему же! Она вынуждает о себе заботиться, переживать, тратить время, деньги и эмоции. Между тем, киса и так не умрет с голоду. Жительницу теплотрассы подкармливают бабушки из дома напротив, им все равно нечего делать. Да и миски для дворовых котов у подъездов выставляют.

Короче, нечего дергаться и предаваться чувству вины. Можно спокойно идти домой. И так день был тяжелым. Устала.

Утром по дороге на работу Арина удачно захватила место в переполненном автобусе и собралась было подремать — ехать предстояло долго. Но тут в салон, как назло, протиснулась аккуратная бабушка в белом беретике.

Арина всегда вскакивала при виде женщин постарше, беременных, мамочек с детьми и бабушек. Вот и на этот раз едва не подскочила на автомате. Но одернула себя.

Естественный жест вежливости и сочувствия противоречил новой принципиальной позиции.

Естественный?! Вот с мелочей манипулирование и начинается: здесь место уступи, там подвинься, сям посторонись. А в результате все на тебе ездят.

Вот и этой бабульке нечего кататься в автобусе в час пик. Лучше клевала бы сейчас носом перед телевизором со своей Еленой Малышевой, чем нависать тут прямым укором.

Арина демонстративно отвернулась к окну и продолжала уговаривать себя: и вообще, вон сколько пассажиров, не ей же одной уступать всем, пусть другие стараются.

Однако гадливое чувство не уходило.

Но это ничего, это просто процесс обучения. Потом она даже замечать всего этого не будет.

В конце концов место уступила другая девушка, видимо, не затронутая еще модной теорией разумного цинизма.

А Арина похвалила себя за то, что выдержала испытание. И хотя в похвале явно проскальзывали непрошенные ехидные интонации, в целом обучение шло успешно.

В библиотеке на Арину насела Рита.

— Ну отработай за меня выходные, — канючила она. — Мне ребенка на обследование надо везти на другой конец города. А это такой геморрой! Ну пожалуйста! А я потом за тебя… Тебе ж нетрудно… У тебя все равно никого нет…

Вот последнюю фразу можно было не говорить. Она только разозлила Арину.

А и нечего расслабляться. Похоже, ей предстоит новое испытание.

Вообще-то с Ритой, в которой Арина давеча так метко вычислила манипуляторшу, все равно надо рано или поздно разбираться. Ставить ее на место. Тем более, что Рита не всегда отрабатывала долг, и Арина это ей великодушно прощала.

Так лучше не рано или поздно, а сейчас. Именно сейчас! И момент для этого самый подходящий.

Арина даже почувствовала, как внутренний Терминатор, этот вечный предатель, который и во время ее душевных метаний в автобусе делал вид, что сладко дремлет, наконец встрепенулся и принял боевую стойку. Все шло как надо.

Арина настроилась на твердый отказ в мягкой форме.

— Извини, Ритусь, — кротко пропела она с якобы виноватой улыбкой. — Но вот завтра я ну никак не могу. Одноклассница приезжает, я ей обещала город показать. А потом в кафе… Никак, прости.

— Но… Я так на тебя рассчитывала… — чуть не заплакала Рита. — Что ж мне теперь делать?

Видно, ее планы были завязаны на Арининой помощи самым тугим и категоричным узлом. А отказ даже не рассматривался.

Эта очевидность только добавила Арине раздражения. Хорошо же она поставила себя в библиотеке! Вечной палочкой-выручалочкой. Безотказной прислугой, всегда готовой решать чужие проблемы. Нет уж, извините-подвиньтесь!

— Рит, ну что другие в таких случаях делают? Не знаю, у меня ж никого нет, — несколько ехидно заметила Арина. — Но у меня своя жизнь, извини. Я не могу все время под тебя подстраиваться. Пусть муж ребенка везет, в конце концов!

— Но… Но… Муж …командировке… С трудом… записались… — уже откровенно захлюпала Рита. — Ребенок… Работа… Как же я… У-у-у…

Ага, слезами решила додавить Арину. Ничего не выйдет! Своим нытьем она только поднимала градус перепалки и заставляла Арину становиться все безжалостнее. Внутренний Терминатор вошел во вкус и начал уже все подряд крушить на своем пути к победе.

— В конце концов, если дети мешают тебе работать — увольняйся! — в сердцах воскликнула Арина. — Почему другие должны страдать из-за твоих семейных проблем?!

— Что ты …говоришь? Увольняйся… Жить… на одну зарплату… с двумя детьми… — жалко сморкалась Рита. — Какая… ты… злая!

— О! Я еще и злая! — Внутренний Терминатор совсем распоясался, разукрасив скандал натужным смешком. — А позволь спросить, чем ты думала, когда детей заводила? Рассчитывала, что все вокруг тебя крутиться будут? Ах, она ж мать! Нетушки! Твои дети — твои проблемы! — И тут вспомнилось очень кстати: — А я не золотая рыбка, чтобы исполнять чужие желания!

Тут Арина почувствовала чье-то присутствие в зале и обернулась. В дверном проеме стоял Эльдар и пристально на нее смотрел. Нет, не осуждающе. Изумленно.

В этот миг она вдруг увидела себя его глазами. Хамка. Банальная хамка, которая еще вчера была трепетной тургеневской девушкой.

Их взгляды встретились. Эльдар развернулся и скрылся в проеме двери.

Опять Эльдар! Снова Эльдар! — продолжала кипеть Арина уже по дороге домой. Вечно он ее смущает этой своей символической незапятнанностью!

А может, она сама для себя слепила его лучезарный образ интеллектуала-чудака? Сама для себя выдумала эту его безумную миссию по согреванию целого мира?

Лекция дворникам про обэриутов? Да мало ли что может послышаться! Особенно если хочешь услышать что-нибудь эдакое, высокоинтеллектуальное… Они, может, план по уборке территории обсуждали. А она уж растаяла!

«Повседневность — часть вечности»! Надо же, загнул!

Забыть! Немедленно забыть все эти сияющие красивости! И следовать намеченным курсом! Она упорная. Она сможет.

Незаметно для себя Арина по привычке свернула к теплотрассе. Кошка была уже тут как тут, сидела около труб. Видно, ждала ее. Уставилась желтыми глазами вопросительно и несколько укоризненно: «Ну и где ты пропадала?»

Что-то было в ее облике новое, настораживающее. Шерсть! У кошки клоками полезла шерсть. Неужели еще и лишай? Трындец…

И тут Арина с досадой обнаружила, что опять забыла купить корм. Бли-и-ин! Видно технологии по избавлению от чувства вины дали-таки свои плоды. Но против взгляда голодного зверька не могли устоять все практики мира по саморазвитию вместе взятые.

Что делать? Дойти до ближайшего магазина и купить хоть какой-то корм? Или…

И тут, неожиданно даже для себя, Арина подхватила кошку на руки. Взвалив тем самым на собственные плечи ощутимый груз утомительных проблем. Кошка громко замурчала — благодарно и несколько изумленно.

— Немедленно в ветеринарку! — бормотала Арина, нашаривая в кармане телефон, чтобы вызвать такси. — А потом домой…

Кошка продолжала мурчать и с надеждой тереться головой об Аринину желтую куртку. Словно чуяла в ней желтый свет светофора, предвещающий перемену пути.

— Имя тебе дадим… Наконец-то… — пообещала Арина. — Все будет хорошо, вот увидишь… Теперь нам вдвоем ничего не страшно!

Ольга Жигалова.
ДАРИЯ

Consumor aliis inserviendo.

Светя другим, сгораю сам.

Ноги подкашивались. Дария буквально вытащила свое, переставшее слушаться, тело из поликлиники, покачиваясь, сползла по обледеневшим многочисленным ступенькам и вывалилась под колеса скорой. Жуткий металлический скрежет и лицо мордатого мужика над ней: «Куда прешь, дуррраааа!» А потом испуганное:

— Ты что, мать, тебе плохо, что ли? Родным позвонить?

— Нет, спасибо, — прошептала она, — на лавочку вот сюда посади, и все. — А в сердце кольнуло: «Мать»…

Некому было ее так называть: прожила пустоцветом. Шофер скорой подсуетился, усадил Дарию на лавку. Достал из сугроба отлетевшую сумку, растерянно глянул на таращившееся равнодушными окнами здание поликлиники и участливо спросил:

— Может, врача позвать?

— Нет, нет, не надо, справлюсь. Я только оттуда. Спасибо вам. — Дария прикрыла тяжелые веки и постаралась осознать произошедшее.

…Черт ее дернул пойти на диспансеризацию. Сроду не ходила по врачам. А стоило только пойти — одно за другим снежным комом и покатилось: то не так, это не эдак. За месяц столько анализов сдала, сколько за всю жизнь не удосужилась. И вот сегодня на приеме услышала то, чего так боялась.

Врач внимательно смотрел ей в глаза. Без сочувствия. Без сожаления. Без боязни причинить боль. Дария понимала и не осуждала его. Молча выслушала приговор: рак — и даже не стала задавать вопросы. О чем тут спрашивать? И так все ясно. Она просто поднялась и тихо вышла. Уже скатившись по лестнице и побывав под колесами скорой, поняла, что ей плохо. Мысленно еще раз поблагодарила водителя, пристроившего ее на лавочке. Подумала, что надо бы встать. Но не получилось: тяжелым мешком она вновь завалилась на скамью. Сил не было. Перед глазами размытой картиной проплывали мутные очертания причудливых пятен вроде как знакомых, а вместе с тем неузнаваемых предметов. Несмолкаемый гул в ушах, сотканный из шорохов, голосов и навязчивого гула, казалось, заполнил мозг. «За что? А может, мне это снится? — Она тихонько поскребла ногтями по запястью, — нет, к сожалению, не сон… Как же я одна-то? — Животный страх липким потом сковал тело. — Не дойду…» Потянулась к сумке. Окоченевшими пальцами вытащила мобильный. Поднесла поближе к глазам и набрала золовке.

— Саида, у меня рак…

— Что? Какой рак, Дария, что выдумываешь? Здоровая как лошадь, носишься везде… Приходи лучше быстрее, к нам сваты вот-вот нагрянут, дел невпроворот, без тебя никак. Жених, правда, мог и получше быть, да где же сейчас найдешь! Але, Дария, ты меня слышишь? — тараторила золовка.

Дария нажала на красную кнопочку и положила руки на колени. Подумав, позвонила племяннику:

— Равиль, мне рак поставили. Вот сижу у больницы, встать не могу. Может, приедешь?

После небольшой паузы, чуть спотыкаясь на словах, Равиль заговорил скороговоркой:

— Да не драматизируй ты, Дария-апа, раньше времени. Нужно к другим врачам обратиться, — вдруг ошиблись? Я сейчас в командировке, дела закончу, приеду, — разберемся. И не паникуй, поняла? Короче, до связи, все хорошо будет…

Да, закончит он свои дела… Они у него нескончаемые. Дария глубоко вздохнула. Стало жалко себя. И так пронзительно, что хотелось выть. Как загнанному на бойню животному. Она ощутила холод.

— Женщина, вам помочь? — около лавочки, где сидела, рыхло расползшись, Дария, остановилась элегантная женщина. «В летах, а как выглядит — позавидуешь», — отметила про себя Дария. Вслух же обронила:

— Спасибо, все нормально.

— Дария?! — вопрошающе удивленно протянула та.

— Да, — Дария внимательнее вгляделась в лицо собеседницы.

— Ну, ты даешь! Забыла, с кем за партой сидела?

Дария присмотрелась, охнула:

— Тамара, Томка! Ты до сих пор такая красавица, а я вот…

— Что ты вот? Нормально выглядишь, только что-то бледная, случилось что?

— Да так, не бери в голову.

— Что значит, не бери в голову? Мы с тобой лет десять не виделись, поедем, посидим где-нибудь в кафешке? Я на машине, — взяла инициативу в свои руки Тамара.

— Давай в другой раз, мне к родственникам надо. Помочь. Сватовство у них.

— Ох уж эти ваши старинные обычаи… А без тебя никак?

— Что ты, конечно, нет. Вот Саиде звонила, быстрее, говорит, приходи, а я — ты не поверишь, — встать не могу.

— Да как же ты пойдешь в таком состоянии? На тебе лица нет, — возмутилась Томка. — Ничего не хочу слушать, пойдем, отогреешься, кофейку выпьешь, взбодришься, — потом и решим.

Томка подхватила под вялую руку Дарию и осторожно повела к машине:

— Вот терпеть не могу зиму: холодрыга, да еще и гололед, — завалимся обе — костей не соберут, — хохотнула она по-девичьи.

Получасом позже, когда они расположились в небольшом уютном кафе («простенько, но кофе приличный и обслуживают быстро», — отметила мимоходом Тамара), Дария почувствовала, что начинает приходить в себя. Она держала чашку обеими руками, ожидая, чтобы тепло разошлось по телу. Огляделась: и правда хорошо. Спокойно, душевно.

— Рассказывай, что у тебя там стряслось. Вижу же: сама не своя, — вопросительно посмотрела на нее Тамара.

Дария вздохнула и выложила все как есть: и про диагноз, и про одиночество, и про обиду. Случилась вот беда, а поддержать некому.

Томка внимательно выслушала, не перебивая, а потом задумчиво сказала:

— Не узнаю тебя, Дария. Ты же была такая жизнелюбивая, заводная. Что с тобой стало?

— Не знаю, Тома. Живу как все. Родственников вроде много, а по сути — одна. Дома почти не бываю: у кого свадьба, у кого — похороны. Всем помочь надо, а то обидятся. Нас же как учили: «Раньше думай о родине, а потом о себе», — грустно улыбнулась она.

— Дария, а ты всегда была с этим согласна?

Дария задумалась.

— Пожалуй, да, еще с того случая, когда (помнишь, может?) я у мачехи деньги из шкатулки без спроса взяла и кисти с красками купила — очень уж хотелось в художественную студию попасть.

— Конечно, помню, — закивала Томка, — она тебя тогда долго гнобила.

— Ну да, деньги-то она откладывала для своего сына: ему новая спортивная форма была нужна, а я на себя истратила. И воровкой обозвала, и эгоисткой. Сказала, что ославит меня на всю школу. И отцу расскажет.

— Вот эта твоя детская травма тебя и не отпускает.

— Да после столько всего было! Я и не вспоминала об этом, — Дария посмотрела на часы. — Спасибо тебе, Тома, отогрелась я, пора и к золовке: помочь надо.

— Вот опять ты, Дарька, думаешь не о себе, даже в таком состоянии. Кто о твоем-то здоровье подумает?

— Сейчас собраться с мыслями даже не могу…

— Вот сколько тебя знаю, Дария, на тебе вечно все ездили и, как понимаю, до сих пор ездят. Ты будто с седлом родилась. Пора бы уж научиться говорить «нет», — с негодованием заметила Томка, но увидев, что Дария и так как в воду опущенная, свернула разговор: — Ладно, давай отвезу, успеешь ты на ваше сватовство, а через денек-другой встретимся. И никаких отговорок, обещаешь? Я к тебе заеду, ты там же живешь?

— Куда я денусь, там же…

— И в онкологию тебя пристрою. У меня там приятельница. Не волнуйся, бесплатно. Проверишься, подлечишься — все окейно будет.

Подъехав к дому золовки, Тамара спросила:

— Сама-то дойдешь или проводить?

— Не волнуйся, Тома, я в порядке. Это просто перенервничала немного, может, еще и давление подскочило. Спасибо тебе, дорогая.

— До встречи, подруга, рада что пересеклись, теперь не потеряемся.

На кухне у Саиды дел было невпроворот. Дария привычно включилась в процесс: в кулинарных делах она была мастер. Ее бауырсаки, бесбармак, перемячи, чак-чак были просто непревзойденными. Все в городе знали: если готовит Дария — все будет на высшем уровне. Она машинально раздавала указания нескольким родственницам, которые уже с утра помогали Саиде, что-то резала, месила, раскатывала, а в голове пульсировала одна мысль: что же теперь делать? Справится ли она одна? Сил-то все меньше и меньше. Неужели срок пришел, — а ведь так и не пожила, все суетилась ради других, бежала по первому зову на помощь, а свою-то жизнь прозевала.

— Дария, у тебя кровь из пальца хлещет! Порезалась, видно! — вскрикнула двоюродная сестра Алия, раскладывающая на противне изящные треугольнички самсы. И побежала за аптечкой.

Дария удивленно посмотрела на руку: и правда, а она и не почувствовала.

— Дай сюда палец! — Алия обработала ранку и надела резиновый напальчник. — Вот так. Сподручнее будет, — она удовлетворенно посмотрела на свою работу. — Смотри, осторожнее, а то ты сегодня какая-то не такая: ушла в себя, приду не скоро, — пошутила она.

На кухню вошла озабоченная золовка:

— Слава Аллаху, Дария, когда ты здесь — я спокойна. Ты же у нас как брэнд: где готовишь — все складывается удачно.

— Скажешь тоже: брэнд, — выдавила из себя улыбку Дария. — Да я уж теперь думаю: не в последний ли раз готовлю?

— Ты это о чем? — не поняла Саида.

— Забыла уже, что я тебе по телефону сказала?

— Про рак, что ли? Да не выдумывай. Во-первых, перепровериться надо, во-вторых, сейчас он лечится…

— Да уж и не знаю, что делать. Если слягу, кто ухаживать будет? Похоронить — и то некому…

— Что ты прибедняешься, — встряла подошедшая к разделочному столу сестра Саиды, Фатхия, — вон сколько родственников — похороним…

— Ну да, — подтвердила Саида, — куда денемся? А нянька тебе пока без надобности: носишься как молодая, вот я — еле хожу, спина болит, диабет, инсульт был… И то не хнычу.

— Тебе, Саида, меньше жрать надо: одни пироги да казы лопаешь, — засмеялась Алиюшка.

— Это точно, из-за лишнего веса всегда проблемы, — обронила Дария и тут же пожалела: золовка очень болезненно воспринимала подобные намеки. Поесть она любила и, несмотря на сахарный диабет, позволяла себе лишнее.

— Вес! Много ты понимаешь! Нервы это! — возмутилась Саида. — Вот подними троих да за мужем и родителями престарелыми поухаживай всю жизнь — вот и поймешь! А тебе что, Дария, ты одна, что хочешь, то и делаешь, не напрягаешься, вот и здорова. Да еще про рак, небось, выдумала, чтобы порхали над тобой.

— Что ты такое говоришь, Саида? Отлично же знаешь, сколько я всем вам помогала, чуть что — меня звали. И присмотреть, и приготовить, и прибрать, — обиделась Дария.

— Да тебе же все равно делать нечего, поэтому и звали. Да и сама напрашивалась, — золовку понесло.

— Как тебе не совестно, — от возмущения Дария стала задыхаться. — Благодарности в тебе нет.

— Это я-то неблагодарная? Сколько тебе добра сделала! А брат твой от семьи кусок отрывал, — схватилась за сердце Саида. — Сама ты неблагодарная!

Фатхия побежала за валидолом.

— Все, сил моих больше нет, — Дария сняла фартук, бросила его на стол и вышла. Вдогонку ей доносились стенания Саиды, ропщущей на весь дом о ее скверном характере.

Дария медленно брела по улице под мелко моросящим дождем со снегом. Утирала ладонью мокрое лицо. Сердце жгла обида: ведь она по первому зову, да и без зова вовсе, бросалась всем помогать, а сейчас, когда сама так нуждается хотя бы в ободряющем слове, — никто не торопится помочь ей. И она же неблагодарная. А помощь ее — как само собой разумеющееся воспринимают. И не ценят. А самое страшное, что неизвестно, сколько ей еще отмерено? Может, всего ничего…

Дария не заметила, как дошла до фонтана «Неделька» в районе Театралки. Это было ее любимое место в городе. Хотела присесть, но ушедший в зимнюю спячку фонтан не радовал, а лишь усугублял уныние. Она подняла руку к лицу и посмотрела на уже давно пропавший след от обручального кольца на безымянном пальце. И неосознанным движением левой руки вновь стерла этот несуществующий след, будто вычеркивая те события из своей жизни.

…Когда она лежала, уставившись в белый потолок, еще не осознавая, что ребенка уже не будет, пришел брат. Старший. По отцу. Он положил тяжелую руку на одеяло и сказал:

— Вставай, Дария. Собирайся, к нам поедешь.

— Не отпустит, — прошептала она разбитыми губами.

— Не посмеет, я с ним поговорил. — Брат был уважаемым человеком, прокурором. Муж его побаивался. У Дарии отлегло от сердца.

— Спасибо, — она судорожно схватила его руку, прижала к щеке: — Век помнить буду…

— Что с тобой стало, сестренка, ты ведь так любила жизнь, а сейчас потерялась… Где ты, Дария? — брат неловким жестом погладил ее по волосам.

Женщина рождается незащищенной. И всю жизнь мечтает найти защитника. Брат и стал ее опорой на всю жизнь: выучил, на работу определил, купил квартиру. Но и она старалась отплатить добром, а то как же? Хотелось быть полезной, чтобы не выглядеть приживалкой, а оказалось, что без нее в семье как без рук: приготовить, постирать, за детьми присмотреть. Жена-то у брата не особо напрягалась. Вот когда он умер, то, конечно, тяжелее стало. Но она заполнила свое одиночество, растворившись в жизни родных. Как тогда брат сказал? «Где ты, Дария…» И правда — где? Потеряла она себя, а когда — не заметила. И что в итоге? Осталась один на один со своей бедой. Дария почувствовала, что продрогла. Она глубоко вздохнула и, отбросив воспоминания, заспешила домой.

Квартирка у Дарии была небольшая, однокомнатная, но уютная: строго, чистенько, все по делу. Сбросив пуховик, Дария, не раздеваясь, легла на диван. Потянула на себя лежащий на спинке старенький плед. Укрылась. В оглушающей тишине ритмично отбивали секунды настенные часы. Словно оставшуюся жизнь отсчитывали. В просвет между шторами стал пробиваться рассвет. Потом опять потемнело. Звонил телефон. «Не буду отвечать», — вяло подумала она. Шевелиться не хотелось. Есть тоже не хотелось. Да и вообще не было никаких желаний. Дария тупо смотрела на белую простыню потолка, на которой, как на экране кинотеатра, мелькали кадры из ее, такой неприхотливой, бездарно прожитой, жизни. И не перепишешь уже, — не черновик. В который раз зашелся настойчивой трелью телефон. Или это в дверь звонят?

— Дария, открывай, — из-за двери раздался взволнованный голос Тамары. — Почему не отвечаешь?

Дария с усилием поднялась с дивана. Пошаркала к двери, открыла. Испуганная Томка шагнула через порог и схватила ее за плечи:

— Уфф, напугала. Я уже хотела подкрепление вызывать. С утра тебе звоню — не отвечаешь. А что это у тебя пуховик на полу? И обувь валяется. И сумка.

Она прошла в комнату. Огляделась.

— Все ясно. Приводи себя в порядок, а я тут приберусь и гляну, что у тебя там в холодильнике. Я «Наполеон» принесла — ты же его всегда любила. И вино хорошее — по бокальчику отчего не выпить?

Прошла на кухню. Согрела чайник. Нашла заварку. Подумала, глядя на спартанскую обстановку: «Мини-минимализм какой-то. Как просто можно жить. Я бы не так смогла». Стало жалко подругу. Достала фужеры, разлила вино по бокалам. И отпила из своего, не дожидаясь Дарии.

Они говорили всю ночь. Вспоминали. Плакали. Сокрушались. Пили вино. Потом кофе. Снова вино. И все не могли наговориться. Дария в очередной раз поставила чайник. Разлила по чашкам крепкий чай.

— Скажи мне, Дарька, что для тебя самое главное в жизни? — спросила Тамара.

Дария пожала плечами.

— Наверное, сама жизнь.

— А я поняла, что главное — не потерять себя. Вот если тебя не могут реанимировать, понятно, что ничего уже не поделаешь. Ну, а если все свои мечты и возможности ты сама же хоронишь на своем личном кладбище? Представь, какой ты могла быть, если бы не твоя чрезмерная жертвенность? Ты же прекрасно рисовала.

— Я как-то и не думала об этом…

— А ты подумай. Болезнь твоя излечима. Главное — желание жить. Жить своей, а не чужой жизнью. Не старайся быть хорошей для всех, здоровый эгоизм еще никому не мешал. Научись, наконец, отказывать другим.

— А у тебя получается?

Тамара отвела взгляд, зачем-то поправила чашечку на блюдце и только потом ответила со вздохом:

— Не сразу, но получилось. Я же развелась, ты не знаешь, наверное…

— Да ты что? У вас же такая любовь была, со школы еще.

— С нарциссом жить невозможно. Только терпеть или просто бежать. Я и ушла. Не захотела, чтобы мной манипулировали. Лучше поздно, чем… Короче, я поняла, что бессмысленно жертвовать собой ради других. Лучше прослыть эгоисткой.

— Ты, Тома, сильная, а я…

— Ты тоже сможешь. Если захочешь. Насчет онкологии я договорилась. В следующий понедельник ляжешь. Вот визитка моей приятельницы, к ней и обратишься.

— Не знаю, как тебя благодарить, Томочка.

— А постарайся жить для себя — лучшая благодарность.

— Постараюсь, — обняла подругу Дария.

Проводив Тамару, Дария, вопреки долголетней привычке, не стала убирать со стола, оставив посуду невымытой. Она думала. Размышляла. Планировала. Права Томка: с седлом она родилась. И «нет» до сих пор не научилась говорить. Что уж тут скажешь: привыкла быть удобной, угождать, жертвовать своими интересами. А с другой стороны, если бы не это ее очень полезное качество приспосабливаться к тому мирку, в котором она оказывалась, то как бы наладила она отношения с мачехой, с мужем-деспотом, с семьей брата, с родственниками? Дария почувствовала, как от непривычных мыслей раскалывается голова. Казалось, что весь ее мир начинает расшатываться и вот-вот рухнет. Дария полезла в шкаф, нашла тетрадку в линеечку и аккуратно записала: «1-е: научиться говорить „нет“; 2-е: полюбить себя». Отложила ручку. Подумала: написать легко, а на деле как? Любить других — понятно, а себя?

Позвонила Томке:

— Тома, а как полюбить себя?

Томка рассмеялась:

— Иди в салон, прическу сделай, маникюр, — когда последний раз там была?

— Не помню…

— Купи себе что-нибудь: цветы, безделушку какую, платье, — да мало ли чего? Поняла? Сделай сначала это, а что дальше — потом решим.

— Поняла, Томочка.

Положила трубку. Задумалась. Вновь зазвонил телефон.

— Але, Дария! Куда ты пропала? Мы все тут тебе иззвонились! — возмущению Саиды не было предела. — Свадьба на носу, столько хлопот, а тебя нет! Приходи давай!

Дария с ходу хотела было ответить, что, мол, приду, конечно, соберусь только, но вспомнила наставления Тамары и с незнакомой для себя интонацией ровным голосом произнесла:

— Некогда мне, Саида, своих забот много.

— Каких-таких «своих»? Отродясь их у тебя не было — и вдруг появились? Отложи, свадьба важнее.

— Нет, Саида, справитесь без меня, — Дария, не слушая захлебывающуюся от возмущения золовку, положила трубку.

Вытерла вспотевшие руки о платье. Что же она делает? В висках запульсировало. Дария подошла к окну, распахнула и вдохнула морозного воздуха. Стало не по себе: захотелось перезвонить Саиде и извиниться. Но она набрала Тамаре.

— Тома, я отказала в помощи золовке.

— Молодец, — похвалила Томка. — Справятся. А тебе о своем здоровье думать надо. Так держать, — подбодрила подруга.

— Постараюсь, Томочка.

Уфф, как, оказывается, это трудно: думать, в первую очередь, о себе.

В дверь позвонили. Пришла соседка.

— Дария, беда! Деньги позарез нужны, одолжи… Сколько можешь, — соседка была в панике.

Дария напряглась. Вспомнила наставления Тамары.

— А что случилось? — спросила она.

— Да мой кредит взял, отдавать надо, а денег нет. Перекручусь и через месяц отдам.

— Прости, Алсу, не могу, потратилась на лекарства.

— А ты у родных перехвати, они же у тебя состоятельные, — продолжала настаивать та.

— Не дадут. У них свадьба, расходы большие.

— Да как же так? Ты же всегда выручала…

— Ну а сейчас нет, прости, — Дария закрыла дверь, выдохнула и похвалила себя: оказывается, может она отказывать, сбрасывает постепенно седло. Хватит на ней ездить, а то все, кому не лень, пользуются ее добротой. Дарию охватило приятное чувство освобождения. Она с удовольствием перекусила и пошла в ванную. Набрала воду, налила, не жалея, пены, и погрузилась с головой в приятную негу. И подумала: «Как хочется еще немного пожить… Для себя».

Утром она встала посвежевшая и бодрая: будто десяток лет скинула. Позвонила в салон (Тамара порекомендовала своего мастера), записалась на стрижку и покраску. Дорого, наверное, там, но ничего, не хватит — возьму из «похоронных», — подбодрила она себя. И шагнула в новую жизнь.

В салоне, после манипуляций Томкиного мастера, себя не узнала. Из зеркала на нее смотрела не старая совсем женщина. Привлекательная и стильная.

— Это не я, — растерялась Дария.

— Вот и познакомьтесь с собой новой, — засмеялась довольная парикмахерша.

Дария поблагодарила, застенчиво-радостно улыбнулась своему образу и вышла из салона навстречу неизведанному. На улице было морозно, но высокое голубое небо и яркое солнце обещало потепление. Да и какая у нас зима — так, одно название. Захотелось весны, зелени, цветов и фонтанов. Дарии стало так хорошо, что она забыла о болезни. И поняла, чего ей больше всего хочется: холст и краски.

Дома Дария бережно разложила на столе купленные сокровища: как давно, оказывается, ее душа просила этого.

Опять звонок.

— Але, Дария, я на вокзале, беру такси, к тебе еду: приехала на недельку, обследоваться надо…

— Ко мне нельзя, Неля, — стараясь говорить тверже, ответила Дария, — у самой проблемы.

— Как нельзя, — растерялась жена троюродного брата, — к кому же еще? Да и куда я теперь?

— Позвони Саиде, Алие, Равилю — родственников полно, а я не могу тебя в этот раз принять, извини, — не дожидаясь ответа, Дария закончила разговор.

В палате, куда ее определила приятельница Тамары, было уютно. Соседки всего две: одна лежачая. И кормили неплохо. Правда, нянька попалась вредная: все время ворчала, но это ерунда, персонал, в целом, внимательный и вежливый. Дария взяла с тумбочки зазвонивший телефон:

— Але, Дария, еле тебя разыскала, а ты вот где, выйди, я внизу, — скороговоркой протарахтела Алия.

— Сейчас спущусь, — нехотя ответила двоюродной сестре Дария.

Алия сидела на диванчике, доставая гостинцы:

— Вот тебе витамины, Дария, правда, рак, что ли? — И, не слушая ответа, затараторила: — Ты знаешь, все только и говорят, какая ты стала эгоистка. Никакой, говорят, благодарности от нее: всю жизнь помогали, выучили, квартиру купили, а она даже помочь ничем не хочет, куда больше, — на свадьбу племянницы не пришла, родственницу больную на порог не пустила, соседке в помощи отказала… В общем, недовольны тобой, — выпалив все, что хотела, Алия испытующе посмотрела на Дарию, ожидая раскаяния.

Дария молча поднялась и, не взяв передачу, пошла в палату, даже не попрощавшись. А вскочившая Алия так и осталась стоять соляным столбом, не в силах вымолвить ни слова от возмутительного, на ее взгляд, поведения Дарии.

А Дария брела по коридору, переосмысливая услышанное. За что они ее так? В отчаянии она не знала, как поступить. Покаяться? Может, все-таки она неправа? Или это они поступают несправедливо, обвиняя ее во всех смертных грехах?

Войдя в палату, Дария не знала, как подступиться к своей кровати. Все свободное пространство, казалось, было занято неприветливой нянькой, остервенело ширявшей шваброй то в одну, то в другую сторону. Лежачая Гуля уткнулась в телефон. Галина же сидела, поджав ноги, и смотрела в окно, на карниз которого села голубка. Ласково кивнув вошедшей Дарии, она восторженно охнула: «Посмотри, голубка! Красивая какая!» Галина слезла с кровати, приоткрыла окно и осторожно насыпала на карниз немного хлебных крошек.

Огромная мясистая лапища няньки, державшей в одной руке судно, смахнула голубку с карниза:

— Кшш, пшла прочь, неча здесь серить, — шикнула на птицу нянька, даже не заметив шарахнувшуюся от нее в изумлении Галину. — А ты что окно распахнула? Чай, не лето, заморозишь всех! — рыкнула она.

— Зачем вы так, — робко заметила Галина, — это же живое существо!

— А ты за этим существом будешь убирать, когда оно здесь нагадит? Вот то-то и оно: все вы добренькие за чужой счет. А кто за вас судна выносит? Я, — озлобившаяся нянька подхватила свободной рукой ведро со шваброй и, протиснувшись в коридор, оглушительно хлопнула дверью, изощрившись закрыть ее исполинской ногой.

— Почему она такая злая? — спросила Дария.

— Обычно под озлобленностью прячут беспомощность и одиночество, — задумчиво ответила Галина. — Может, у нее обида какая?

— У кого ж ее нет, обиды?

— А у тебя на кого?

— Да на всех… Всю жизнь жила для родных, друзей, бежала по первому зову на помощь, а когда вот случилась болезнь эта — никого рядом не оказалось… Посочувствовать даже некому. А попробовала, по совету подруги, думать прежде о себе, отказала два-три раза — и сразу стала эгоисткой. Обсуждают теперь, осуждают…

— Не мучай себя, не переживай. И не жди платы за добрые дела, — считай, что делала их для своей же радости. Знаешь, как сказал Хайям? «Если ты за добро благодарности ждешь — Ты не даришь добро, ты его продаешь». Добро бескорыстно.

— Умная ты, Галина, вон как повернула, — задумчиво протянула Дария. — А я вот размышляю о добре, а сама не знаю, куда деть свою ненависть и обиду. Ведь самое страшное, когда твою душу ранит не враг, а близкий тебе человек.

— А ты пойми: жертвенность, как и эгоизм, — одинаково разрушают…

В палате все спали. А Дария беззвучно рыдала под одеялом. Ей казалось, что внутри нее лопнул, как раздувшийся воздушный шар, гнойный нарыв, из которого вырвалась наружу вся ее боль, все претензии к судьбе, обделившей и не поскупившейся на страдания. И вместе с тем пришло облегчение, принесшее невиданную доселе легкость и успокоение. Непонятно было одно: почему так поздно ей открылась эта истина: нельзя класть свою жизнь на жертвенный алтарь других, пусть даже родных людей. Ведь свою единственную, чудесным образом данную свыше жизнь ты не сможешь вернуть, переписать, прожить заново. Дария мысленно летела навстречу Тамаре… Очень много осталось невысказанного, хотелось поделиться, обсудить. Да и подарок она ей приготовила. Неожиданный. Ей понравится.

Где-то глубоко внутри стало не хватать воздуха. Дария медленно погрузилась в густой, обволакивающий туман. «Неужели?» — успела подумать она.

Тамара, нагруженная пакетами с гостинцами, остановилась в дверях палаты. Дарии не было.

— Где, — непослушным, осевшим голосом спросила Тамара, — где она?

— Кто? — равнодушно-удивленно спросила грузная нянька.

— Дария, женщина, которая здесь лежала.

— Отошла она…

— Куда отошла? — Тамара, в растерянности, отказывалась воспринимать происходящее.

— Женщина, не тупите… умерла значит.

Из выпавших пакетов оранжевыми мячиками покатились апельсины.

— Эээ, женщина, а апельсины кто подбирать будет?

— Я подберу, — поднявшаяся с постели Галина подошла к Тамаре.

— Вы Тома?

— Да.

— Значит, это для вас она приготовила. — Галина взяла с тумбочки плоский пакет и протянула Тамаре. — Это вам. Сама хотела передать, да не успела.

Тамара развернула. С окутанной мягким солнечным светом картины ей улыбались две веселые подружки, раскачивающиеся на качелях в утопающем в зелени старом алматинском дворике. Они молоды, и впереди — жизнь.

Тамара прижала картину к груди и заплакала.

Алексей Ерехинский. БРОНЕНОСЕЦ

1

Уверенность тоже имеет свой предел. Даже у профессионала. Это Игорь Давыдов явственно ощутил, когда, казалось бы, беспроигрышное дело стало разваливаться у него на глазах прямо в зале суда.

Ответчик на убедительную тираду Игоря лишь самодовольно усмехнулся и достал из кейса, словно заправской шулер из рукава, доказательство, сводящее на нет всю железобетонность позиции Давыдова.

Игорь почувствовал, что краснеет. Два часа назад он заверил шефа фирмы, в которой работал, что победа у них в кармане. Но теперь эта уверенность превратилась в мыльный пузырь, готовый лопнуть от первого же легкого ветерка.

— Ваша честь, прошу отложить рассмотрение дела для представления новых доказательств, — дрогнувшим голосом произнес Игорь.

Судья хорошо знала Давыдова, старшего юриста холдинговой компании, приходившего на протяжении последних пятнадцати лет в дворец правосудия. Знала, что если тот просит, то это не пустая уловка.

— Дело откладывается на два месяца.

Красный как рак Игорь выскочил в коридор. Чувство досады давно уже не посещало сорокалетнего юриста с богатой судебной практикой. Следовало тщательно подготовиться к разговору с боссом, чтобы по глупости не потерять тепленькое место.

Игорь по привычке включил телефон, пользоваться которым во время процесса запрещалось. Не прошло и минуты, как раздался звонок. Не глядя на экран, Игорь машинально ответил:

— Слушаю.

— Игорек, привет! — раздался взволнованный голос его сестры Светланы. — У меня плохие новости.

— Что случилось?

— С папой несчастье. Он упал с крыльца и сломал ногу! Хорошо, что соседка была неподалеку и помогла. Ему наложили гипс, а завтра должны отправить из больницы домой. Нужно ехать к отцу.

В груди неприятно кольнуло. Игорь мысленно готовил себя к чему-то подобному. Их отцу в прошлом году исполнилось семьдесят пять. Старость неминуемо несла с собой проблемы со здоровьем. Болячки разных мастей только и ждали своего часа, чтобы наброситься на старика, чей иммунитет словно изношенный мотор покрылся ржавчиной и не хотел служить своему хозяину.

Неприятное чувство в груди унялось. Отец, Михаил Антонович, после смерти жены последние десять лет жил в деревне вдали от своих детей. Связь между сыном и отцом давно уже оборвалась, превратившись в пустое соблюдение формальностей — редкие звонки, поздравления с днем рождения и Новым годом. Светлана, в отличие от брата, каждый год находила возможность хоть на недельку вырваться к отцу. После таких визитов она делилась с Игорем новостями, что вызывало у того раздражение: просыпалась совесть и колола чувством вины.

— Чего молчишь-то? — прозвучало в трубке. — Ты едешь?

— Да! — с трудом выдавил из себя Игорь.

— Отлично! Продукты с собой захвати! Все, до встречи.

Светлана отключилась.

Игорь мысленно чертыхнулся. Он попытался представить себе отца, прикованного к постели, страдающего от одиночества и мысли о собственной беспомощности. Но живописно нарисованная сознанием картина не вызвала в нем живого отклика и сострадания. Игорь медленно пошел по коридору в сторону гардероба. Он повернул за угол и столкнулся лицом к лицу со своим приятелем Романом.

— О, Игорек, привет! Уже отстрелялся? А я опаздываю в пятый зал, банкротное дело.

Игорь пожал протянутую Романом руку.

— Понятно. Удачи!

— Ну, я побежал. Ты не забыл, в субботу покер, у меня?

— Нет, — машинально ответил Игорь.

Фигура Романа скрылась в конце коридора.

— Покер, — вслух произнес Игорь. — Как же я забыл?

Он подошел к окну и задумчиво стал рассматривать людей, спешивших по своим делам. Сомнения недолго мучали Игоря. Он достал из пиджака телефон и набрал знакомый номер.

— Игорек? — послышался голос Светланы. — Чего перезваниваешь?

— Свет, прости, я не смогу поехать к отцу. Мне только что дали срочное задание, придется все выходные готовиться к суду. Скажи, пожалуйста, об этом отцу.

— Сам скажи, у тебя есть его номер! — резко ответила сестра и отключилась.

2

Впервые за несколько лет игра не приносила Игорю удовольствия. Он пасовал на сильной комбинации, сбрасывал перспективные карты и совершал очевидные ошибки, неизменно заканчивающиеся проигрышем.

— Ты в порядке? — спросил Виктор, тонко чувствующий перепады настроения окружающих. Болезненная любовь к справедливости и порядку привела Виктора после окончания института к дверям прокуратуры.

— Да, все нормально.

— Что-то незаметно! — поддержал Виктора Роман, балагур и завсегдатай приятельских пирушек. — Предлагаю нарулить еще по одной для поднятия духа!

— Принято! — воскликнул последний участник мужского застолья, Максим, закоренелый холостяк, весь смысл жизни которого заключался в развлечениях и погоне за модными трендами.

Роман разлил коньяк по рюмочкам и произнес:

— Чтобы удача никогда не покидала нас!

Друзья чокнулись, и все, за исключением Игоря, осушили их.

— Нет, с тобой что-то не так! — бросил Максим, заметив, как Игорь поставил полную рюмку обратно на столик. — Давай, колись!

Игорь изобразил на лице недовольную гримасу. Сегодня утром он проснулся с больной головой. После двух таблеток цитрамона ему стало легче, но непонятное чувство неудовлетворенности и неясной тревоги неприятно теснило грудь. Игорь лег на живот, вперив бессмысленный взгляд в подушку. В сознании всплыл недавний судебный процесс. Недовольство шефа, которого долго пришлось убеждать в том, что ситуация находится под контролем. И хотя директор в конце концов успокоился, Игорь не имел ни малейшего представления, на чем он сможет обойти соперника. К противному внутреннему голосу, сулящему крах карьеры, примешивался комариный писк, заставляющий Игоря сомневаться, что его пошатнувшееся душевное состояние является следствием только лишь одних проблем на работе. А потом он понял. Отец. Он совсем забыл о нем, о своей сестре, которая отправилась к отцу в деревню. Прошло два дня после их разговора, и Светлана больше не перезванивала. Его отстраненность от дел семьи, подкрепленная этим красноречивым молчанием, смогла проникнуть в подкорку мозга и заставить считаться с непреложной истиной…

— Але, Игорек, ты еще с нами? — раздался рядом голос Максима.

Игорь вздрогнул и заметил обращенные на него взгляды друзей. Неожиданно для себя самого он кратко рассказал о несчастье, случившемся с отцом.

— Да расслабься, Светка же поехала к нему, значит, все в порядке, она поможет, — принялся его успокаивать Роман.

— А что ты, собственно, можешь для него сделать? — убежденно затараторил Максим. — Ты живешь в другом городе, за тридевять земель от своего бати, у тебя важная ответственная работа. Ты же не можешь просто приехать и остаться там жить?!

Слова поддержки друзей стали понемногу успокаивать Игоря, но в этот момент раздался холодный отрезвляющий голос Виктора:

— Игорь, конечно же, ты должен поехать. Он — твой отец и нуждается в тебе!

В понедельник Игорь выхлопотал неделю отпуска и отправился в дальнюю деревню Травино.

3

С момента последнего посещения дом и участок сильно изменились. Просевшая крыша, покосившийся забор, упавший набок сарай. Игорь толкнул вперед калитку, и ржавые петли противно заскрипели. В заляпанном окне промелькнула чья-то тень; через мгновение на крыльцо выбежала Светлана.

— Привет! Ты все-таки приехал, молодчина!

Брат и сестра обнялись, Светлана чмокнула Игоря в щеку.

— Пойдем, папка столько раз про тебя спрашивал!

Они вошли в полутемную комнату. Их отец стоял на костылях перед иконой, висевшей на стене. Нижняя часть его левой ноги была забинтована. На шаги своих детей он, опираясь на здоровую ногу, переставляя костыли, неуклюже развернулся. На Игоря уставились два ввалившихся глаза на изможденном лице. Игорь про себя отметил, что отец здорово сдал; на голове практически не осталось темных волос, и без того худое тело стало похоже на высохшую мумию, морщины на лице многократно умножились, некоторые из них превратились в глубокие овраги. Игорю показалось, что в уголках некогда задорных глаз блеснули слезы.

— Ну, здравствуй, сынок! — раздался низкий надтреснутый голос.

— Привет, пап! — Игорь постарался изобразить на лице участливое выражение. Он приблизился к отцу и слегка прижал его к себе. Взгляд невольно задержался на подоконнике, на котором выстроилась целая батарея склянок и коробок с лекарствами. Одна сплошная кардиология. Насколько Игорь помнил, отец на сердце раньше не жаловался.

Игорь оглянулся на сестру.

— У папы частенько давление скачет, — ответила на немой вопрос Светлана.

— Ты мне не говорил про больное сердце! — воскликнул Игорь.

Михаил Антонович устало махнул рукой.

— Что тут говорить, восьмой десяток, мотор не может работать вечно. А теперь еще и нога проклятая, перелом ступни.

— Выпей чаю с дороги, — предложила Света.

Игорь кивнул головой. Он прошелся по комнате. Повсюду попадались следы активности его сестры — чистый пол, прибранные вещи, протертая пыль на вышедшей из моды мебели.

— Окна не успела помыть! — донесся до Игоря голос Светланы. — Завтра сделаю!

Игорь остановился перед книжным шкафом, заставленным юридической литературой. Рука сама потянулась к пухлому зеленому тому. Он стал листать выцветшие от времени страницы. То тут, то там на полях кодекса попадались пометки, рассуждения отца — в прошлом успешного адвоката, оставившего практику после смерти жены. По сути именно отец привил Игорю любовь к праву и невольно подтолкнул сына к выбору профессии юриста.

— Как дела на работе? — раздался голос отца.

Игорь развернулся к нему.

— Много судимся, ты же знаешь, возле крупной компании всегда полно кружит коршунов, мечтающих поживиться за чужой счет.

— Ну, и как результаты?

— Нормально… — немного дрогнувшим голосом ответил Игорь.

Это не ускользнуло от отца. Несмотря на то, что Михаил Антонович давно отошел от дел, его до сих пор живо интересовало все, что было связано с правом.

— Как-то ты неуверенно ответил.

Игорь замялся, затем решил открыться:

— Я сейчас участвую в одном процессе. Похоже мы его проиграем, а я уверил шефа в обратном. Дело безнадежное.

Михаил Антонович ухватился за возможность поговорить на любимую тему.

— А в чем сложность?

— Наша фирма взыскивает должок с подрядчика, который невовремя выполнил работы. Казалось бы, все очевидно. Но на суде ответчик показал письмо в наш адрес, в котором просит предоставить исходную информацию для выполнения работ. Мы это письмо проигнорировали, то есть мы сами виноваты в просрочке…

— А вот и чай! — В комнату вошла Светлана.

За разговорами незаметно прошел день и наступил пасмурный сентябрьский вечер. Отец рано лег спать, и в комнате остались только брат с сестрой.

— Ты надолго сюда? — спросила Светлана.

Игорь хотел ответить, что на неделю, но у него не хватило духу в этом признаться; он просто не мог представить, чем будет заниматься здесь столько времени.

— На три дня, — соврал Игорь. — А ты?

— Примерно на столько же. Я тебе вот что хотела сказать; мой Серега получил новое назначение, его отправляют служить на Дальний Восток. Скоро мы уедем отсюда и, наверное, надолго.

— К чему ты это?

— Как будто не понимаешь?! За отцом требуется уход, со сломанной ногой несильно побегаешь.

Игорь весь внутренне сжался; он даже не мог предположить, что дальнейшие заботы об отце могут лечь на его плечи.

— Так может вам его с собой взять на новое место?

Светлана сделала круглые глаза:

— В воинскую часть?! Ты в своем уме? Слушай, ты и так не сильно раньше вспоминал о папке, а я сюда каждый год ездила, с огородом помогала и по дому. Пора и тебе проявить чуткость, ты ведь все-таки его сын!

Игорь стушевался; все в нем восставало против идеи сестры, но на справедливое обвинение, кинутое ему в лицо, отвечать было нечем.

— Да меня Маринка с ним на порог не пустит, — промямлил Игорь.

— Если не ошибаюсь, у тебя четырехкомнатная квартира, а живет в ней только три человека: ты, твоя королева и уже почти взрослый сын. Тебе комнаты жалко?

В ту ночь Игорь долго не мог заснуть, все думал об отце, своей семье и, главное, о самом себе, о том, какой он человек. Слова сестры раскаленным железом жгли сознание. От ее правдивых слов некуда было спрятаться — такого места просто не существовало. Долгие годы его сердце покрывалось панцирем безразличия, эгоизма и двуличия. И не только по отношению к отцу — ко всему окружающему миру. А отец? Чувствуя все это, он даже не сообщил о проблемах с сердцем. Почему? Да потому, что не хотел получить пинок под зад от собственного неблагодарного ребенка.

Глубоко за полночь Игорь забылся тяжелым сном.

4

Человек переменчив, но его истинная сущность остается неизменной. Какие бы ветра не проносились за окном, и какие бы испытания не выпадали на долю.

Три недели назад Игорь запер собственный эгоизм в железный ящик. Так, по крайней мере, он думал на тот момент. После сеанса самобичевания деятельный мозг нарисовал новую идеальную картинку мира. Картинку добра, мира, взаимопонимания. Поколебать решимость Игоря не смогли ни уговоры, ни даже ультиматумы его супруги, которая принялась названивать по десять раз на дню, как только узнала, какие грядут перемены.

Предложение отправиться жить в город Михаил Антонович выслушал с недоверием и безо всякого энтузиазма. Но Игорь принялся его горячо убеждать в необходимости свершения этого важного шага. Как маленький ребенок, требующий у матери купить диковинную игрушку, Игорь просто не мог отказаться от идеи, которая несла спокойствие и гармонию его разыгравшемуся воображению. Отец сдался только после того, как Игорь объявил, что в понедельник его ждут на работе, а ухаживать за отцом в пустом холодном доме просто некому.

Увы, человек не меняется. Три недели совместного проживания показали истинное положение вещей. Красивая нарисованная картинка оказалась жалкой нелепой бутафорией. С появлением в квартире отца Игорь утратил внутреннюю свободу, которой дорожил больше всего. Приходя после работы домой, он натыкался на отца, весь день изнемогающего от скуки и неподвижности из-за больной ноги. Ему хотелось общения с семьей сына, но внук Михаила Антоновича Павлик и жена Игоря Марина отнеслись к новому домочадцу весьма прохладно. Марину объединяла со свекром мнимая, ничего не значащая связь через родство мужа. А Павлик, всего три раза за жизнь видевший деда, не мог в одночасье проникнуться к нему любовью и участием. Сам Игорь, ставший на путь перемен, старался разрядить обстановку в доме, но с каждым днем ему становилось все труднее поддерживать в себе тот благородный порыв, которым он проникся в Травино. Он все чаще стал задерживаться на работе, находя для этого убедительные причины, а на самом деле используя любую возможность, чтобы поменьше бывать дома.

Жена сразу уловила потерю интереса у мужа к идее сближения, о которой она вдоволь наслушалась от него по телефону, когда Игорь гостил у отца.

— Натешился сказочкой, Иванушка-дурачок? — упрекнула она Игоря, когда утром супруги собирались на работу.

Тот хмуро что-то буркнул в ответ, сразу разгадав намек.

Почувствовав колебания мужа, Марина перешла в атаку:

— Послушай, дорогой, так долго продолжаться не может. Ты уже и сам начинаешь тяготиться обществом своего папы. Думаешь, я не вижу?

— А что прикажешь мне делать? — горячась, заговорил Игорь. — Моя сестра его к себе взять не может. В Травино все пришло в упадок, а у отца к тому же сломана нога.

Объяснения Игоря нисколько не остановили Марину.

— Его нога, дай бог, скоро заживет, а дальше…

Марина открыла ящик стола и достала оттуда красочный буклет.

— Вот!

Игорь взял рекламный проспект. Пансионат для пожилых людей «Тихая гавань» ненавязчиво завлекал сыновей и дочерей, чьи родители стали обузой для своих детей, одним звонком решить все проблемы.

«Доверьте заботу о близких профессионалам!» — крупными буквами было выведено на агитке.

Игорь испугался простому, но дерзкому плану жены.

— Ты хочешь, чтобы я отдал отца в богадельню?

Марина провела рукой по голове мужа и погладила волосы.

— Успокойся и здраво поразмысли. Услугами домов престарелых пользуются тысячи, если не миллионы. Через месяц-другой ты сам придешь к такому же выводу. Ладно, мне пора бежать.

В тот день работа валилась у Игоря из рук. Все внутри восставало против предложения Марины. Но одновременно с этим где-то в глубине души тихий шепот подленько намекал, что жена права. Сопротивляясь открывающейся перед ним беспощадной реальности, Игорь судорожно принялся искать выход.

У него было достаточно денег, чтобы снять для отца отдельную комнату. Съемное жилье решало все проблемы. С одной стороны, он мог лично присматривать за отцом, не отдавая его в казенный дом. А с другой, его семья зажила бы прежней жизнью.

Игорь облегченно вздохнул, думая, что отыскал лазейку. Но, когда он уходил с работы, все тот же паскудный голосок внутри ясно дал понять, чтобы Игорь не слишком тешил себя напрасными надеждами — эгоизм не лечится.

Через месяц предсказания жены сбылись. Игорь, скрепя сердцем, сделал для себя неутешительный вывод — у него просто не хватит терпения, ласки ухаживать за отцом и являться к нему по первому зову, когда к этому принудят обстоятельства. Даже если съемная комната отца окажется в соседнем доме.

Игорь положил буклет из пансионата на видное место. На следующий день он заметил, что буклет исчез. Вечером Михаил Антонович сам завел неприятный разговор:

— Вот что, сын, думаю, настало время мне сменить место жительства. Мне лучше будет с такими же стариками, а здесь я как бельмо на глазу.

Игорь постарался изобразить на лице огорчение.

— Пап, ты уверен?

— Уверен, — хмуро произнес отец.

Через три дня пансионат «Тихая гавань» пополнился новым постояльцем.

Михаила Антоновича поселили в чистенькую небольшую комнату с видом на живописное озеро в окружении тронутых осенним дыханием красно-желтых деревьев.

Отец и сын скомкано попрощались. Когда Игорь направился к двери, ведущей из комнаты, он почувствовал на спине тяжелый осуждающий взгляд отца.

— Игорь, подожди!

Игорь медленно развернулся. Михаил Антонович протянул сыну клочок бумаги.

— Совсем забыл, посмотри вот это дело Верховного Суда, я его раскопал еще у себя в Травино, может, оно пригодится.

5

Рассмотрение дела возобновилось в конце ноября. Судья, взглянув на Игоря, по его виду поняла, что тот не терял времени даром.

— Итак, истец, вы хотели представить новые доказательства.

Игорь поднялся с места.

— Да, ваша честь. Мы считаем, что доводы ответчика неубедительны. Наше молчание на письмо подрядчика никоим образом не препятствовало выполнению работ. Это и понятно, ведь когда он участвовал в конкурсе, документация содержала всю необходимую информацию.

— Что скажете, подрядчик? — Судья обратилась к другой стороне.

Высокий представительный брюнет, тыча пальцем в бумажку в своих руках, заверещал:

— Но договор, ваша честь, там черным по белому написано, что нам обязаны передать документы?

— Которые у вас и так были?

— Но…

— Я вас услышала, ответчик. Хотите что-нибудь добавить? — Судья повернула голову к Игорю.

— Да, если позволите, я хотел бы приобщить к делу практику Верховного Суда.

— Не возражаю. Суд удаляется для вынесения решения.

Через пятнадцать минут дверь залы распахнулась, и оттуда выбежал обрадованный Игорь. Он включил телефон и, давясь словами, быстро произнес:

— Андрей Васильевич — победа! Суд взыскал всю сумму!

— Поздравляю, — донесся из трубки удовлетворенный голос.

Игорь провел рукой по вспотевшему лбу. Судебный прецедент, которым его снабдил отец, сыграл в деле решающую роль. Под влиянием эмоций Игорю захотелось увидеть отца. Он взглянул на часы. Рабочий день подходил к концу, поэтому в офис можно было уже не возвращаться. Игорь сел в автомобиль и отправился в пансионат. Только сейчас он заметил шесть пропущенных звонков с какого-то незнакомого номера. Непонятное волнение овладело им, и Игорь повел машину быстрее.

Проскочив основной участок без пробок, он добрался до цели за сорок минут. Игорь вошел в знакомую комнату, но отца на своем месте не увидел. Какая-то девушка в зеленой униформе меняла на его постели белье.

— Извините! — воскликнул Игорь. — А где пожилой мужчина с этой койки, я его сын!

Девушка сочувственно посмотрела на Игоря.

— Ваш папа сегодня утром умер, инфаркт. Мы много раз вам звонили, но безуспешно.

Игорь пошатнулся, схватившись за край кровати, чтобы не упасть.

Как в полусне он спустился во двор пансионата. На улице начался дождь. Игорь пошел по аллее, покрытой желтыми листьями, к брошенной за воротами машине. Ощущение собственной никчемности, бесполезности проживаемой жизни неприятно сжимало виски. Перед лицом мелькал образ отца, человека, к которому он давно утратил подлинный интерес, но который оставался последним маяком, напоминавшим Игорю о временах, когда его сердце еще не покрылось броней безразличия и могло дарить окружающим свое тепло.

Игорь шел навстречу склонившемуся к самой земле хмурому ноябрьскому небу, и капли холодного дождя смешивались со слезами на его глазах.