автордың кітабынан сөз тіркестері Сказка о Василисе. Путь героини, череп-жених и чудесное преображение
Во второй половине сказки героиня становится более самостоятельной и меньше нуждается в куколке — что соответствует освоению, встраиванию в структуру окрепшего Эго «хорошего материнского»: Василиса теперь может сама делать многое из того, что раньше за нее делала куколка, а еще раньше — ее реальная мать.
2 Ұнайды
Психологически этот мотив означает возросшую силу эго: голод и нужда отступают, появляется возможность давать и делиться, не ожидая немедленно получить что-то взамен.
2 Ұнайды
В повседневной жизни избыточная активность Логоса может обернуться перфекционизмом, обесценивающим и неуместным критицизмом, резонерством, излишним увлечением «объективным знанием» в ущерб частному, субъективному, индивидуальному переживанию и интуиции. Череп обладает устойчивостью и обеспечивает внутреннюю стабильность, однако он лишен гибкости и пластичности, без которых невозможна жизнь.
1 Ұнайды
любой символический предмет, для того чтобы он «ожил», должен быть насыщен нашими проекциями, тогда он разделит и воплотит наш опыт позитивных отношений, скорбь, горе и надежду. Часто только через символ мы можем получить доступ к внутренним ресурсам, о которых наше сознание не имеет ни малейшего понятия.
1 Ұнайды
Получается, перед нами не статичный образ, детали которого проясняются по очереди, а динамичная картина трансформации одного существа в другое. Это очень интересное наблюдение, которое, на мой взгляд, можно развить. Я предполагаю, что девочка не просто констатирует трансформацию человека в волка, но стимулирует, вызывает ее своими вопросами. Такого рода активные, действенные высказывания (в лингвистике они называются «перформативными») есть и в других фольклорных текстах. Так, согласно русским поверьям, не следует произносить слово «черт», поскольку такое действие непосредственно приведет к вселению в говорящего демона.
В этом месте проходит граница между двумя типичными ситуациями женских сказок: в одних случаях демоническое само приходит или изначально присутствует в доме героини, в других — героиня предпринимает путешествие в «чужое», демоническое пространство.
Это различие напоминает дистанцию, которая существует между пограничной и невротической структурами личности, и, соответственно, специфику терапии в каждом из двух случаев.
Тень выходит на сцену психической жизни тогда же, когда сознательное Эго, — ведь одновременно с тем, как мы строим представление о том, кем мы являемся, мы начинаем понимать, какие черты мы не хотели бы в себе видеть. Таким образом, сестры Василисы, с одной стороны, предстают как внешние вредоносные персонажи, а с другой — могут быть истолкованы как воплощения собственных «спрятанных» и «негативных» качеств субъекта. Именно поэтому сводные сестры в женских сказках и завистливые братья в мужских всегда предстают как слабые, коварные, уродливые, глупые и ленивые.
На мой взгляд, такие талисманы всегда имеют в себе нечто «сказочное» и «материнское», ведь именно благодаря им реальность должна оказаться для нас «доброй матерью», а не «злой мачехой». Эти мелкие, почти ничего не значащие символические предметы и действия обращаются к тем далеким и таинственным слоям человеческой психики, которые сохраняют верность «магическому мышлению», каким бы изощренным и рациональным ни был наш сознательным ум.
Помимо общих для всех [коми] зырян у каждого семейства имеются домашние божки. <…> Семейные божества представляют собой либо маленькую куклу, называемую «шонгот», либо камень, имеющий силуэт какого-нибудь животного. Согласно мсье Сомье, шонготы посвящают умершим предкам. <…> После смерти одного из членов семьи изготавливают куклу, изображающую покойного, и обращаются к ней так, словно это живой человек: на ночь ее накрывают шкурами, утром «будят» и усаживают перед очагом, ставят табакерку, во время еды — пищу195.
В обыденном языке архетипами часто называют типичные, образцовые или классические воплощения тех или иных универсальных идей, таких как материнство, героизм, эротический соблазн, злодейство и тому подобное. Однако поскольку речь в этих случаях чаще всего идет о более или менее конкретных образах (герой-любовник, вор, принцесса, богиня-мать, злодей и тому подобное), использование слова «архетип» не совсем корректно. Точнее было бы говорить об «архетипических образах», то есть о тех образах, которые испытали на себе сильное влияние архетипа и потому приняли форму, интуитивно понятную и эмоционально насыщенную для большого числа людей.