автордың кітабын онлайн тегін оқу  Юмор

Николай Огарев

Подчас, не знаю почему,

Меня страшит моя Россия;

Мы, к сожаленью моему,

Не справимся с времен Батыя;

У нас простора нет уму,

В своем углу, как проклятые,

Мы неподвижны и гниём,

Не помышляя ни о чём.

Куда ни взглянешь — всё тоска,

На улицах всё снег да холод,

К тому ж и жизнь нам нелегка:

Везде безденежье да голод.

Министром Вронченко[3] пока;

Канкрин уж слишком был немолод,

На лаж ужасно что-то скуп,

А рубль-целковый очень глуп.

В литературе, о друзья

(Хоть сам пишу, о том ни слова),

Не много проку вижу я.

В Москве всё проза Шевырёва[4] —

Весьма фразистая статья,

Дают Парашу Полевого[5],

И плачет публика моя;

Певцы замолкли, Пушкин стих,

Хромает тяжко вялый стих.

Нет, виноват! — есть, есть поэт,

Хоть он и офицер армейской[6];

Что делать, так наш создан свет, —

У нас, в стране Гиперборейской,

Чуть есть талант, уж с ранних лет —

Иль под надзор он полицейской

Попал, иль вовсе сослан он.

О нем писал и Виссарьон[7].

Но перервёмте эту речь,

Литература надоела;

Пусть пишет Нестор, пишет Греч[8],

Что нам до этого за дело?

Позвольте на диван мне лечь:

Закурим трубку — вот в чём смело

Могу уверить вас: сей дым

Уж нынче дамам невредим.

Да, в этом есть успех у нас,

Уж вовсе время исчезает

Олигархических проказ;

Нас спесь уже не забавляет,

В гостиных скучно нам подчас,

На балах молодежь зевает,

Гулять не ходит на бульвар, —

У ней в чести Швалье да Яр[9].

Порой и я — известно вам

Люблю одну, две, три бутылки

Хоть с вами выпить пополам:

Умы становятся так пылки,

Даётся воля языкам,

А там ложись хоть на носилки…

Но я боюся за одно:

Ну надоест нам и вино?..

Тогда что делать? Час избрав,

Ступай в деревню, мой приятель,

Агрономических забав

Усердный сделайся искатель,

Паши три дня — и будешь прав.

Я о крестьянах, как писатель,

Сказал бы много — но молчу;

Не то чтоб… просто не хочу.

Но мне в деревне не живать;

Как запереться в юных летах!

Я в полк сбираюсь, щеголять

Хочу в усах и эполетах,

Скакать верхом и рассуждать

О разных воинских предметах;

Наверно, быть могу я, друг,

Монтекукулли иль Мальбруг[10].

А может быть, и сей удел

Пройдет сквозь пальцы — и на свете

Останусь я без всяких дел,

Подумаю о пистолете,

Скажу, что свет мне надоел, —

Что ничего уж нет в предмете,

Взведу курок… о человек!

Минута — и твой кончен век!

Скажу, и брошу пистолет,

Спрошу печально чашку чая,

Торговли нашей лучший цвет;

А жалок мне удел Китая[11].

У Альбиона чести нет,

Святую совесть забывая,

Имея очень жадный нрав,

Не знает он народных прав.

Хотел ещё о том о сём,

О Франции сказать два слова

И с вами разойтись потом,

Но мы до времени другого

Отложим это, — да, о чём

Я начал, бишь? А! Вспомнил снова:

О родине. О, край родной!

Но спать пора нам, милый мой.

А! Вы опять пришли ко мне.

Давайте ж говорить мы с вами

О Франции. Наедине

Оно позволено с друзьями

И даже в здешней стороне,

Но с затворёнными дверями;

Не то без церемоний вас

Попросят к Цынскому[12] как раз.

Я сам был взят, и потому

Кой-что могу сказать об этом.

Сперва я заперт был в тюрьму,

Где находился под секретом,

То есть в подвале жил зиму

И возле кухни грелся летом,

Потом решил наш приговор,

Чтоб был я сослан под надзор.

Но satis, sufficit[13], мой друг,

То есть об этом перестану.

Мне грустно нынче. Все вокруг

Так вяло — сам я духом вяну;

Сам растравляю свой недуг,

Тревожу в сердце где-то рану.

Занятье глупое! Оно

И больно очень и смешно.

Да как же быть? И если б вам

В себя всмотреться откровенно,

Вы грусть и с желчью пополам

В душе нашли бы непременно.

В халате, дома, по коврам

Ходили б молча совершенно,

Иль напевали б — и в такой

Прогулке шел бы день-другой.

Сказать вам правду — это мы

Давно привыкли звать хандрою:

Недуг, рожденный духом тьмы

И века странной пустотою,

Охотой к лету средь зимы,

Разладом с миром и с собою,

Стремленьем, наконец, к тому,

Что не даётся никому.

Возьмите факты: древний мир

Весь только жил для наслажденья;

Но этот свержен был кумир,

И стали жить для размышленья

Там с миром, здесь с собою мир;

У нас же глупое смешенье:

Всегда, одно другим губя,

Мы только мучим лишь себя.

Не правда ль, сказано умно,

Хотя поэзии тут мало?

Да что? Признаться вам, давно

Все как-то в жизни прозой стало,

Как отшипевшее вино

В стекле непитого бокала;

Отвыкли мы от сладких слёз,

От юных шалостей и грёз.

Как вспомнишь радость и печаль,

Что в прежни годы волновали,

Как нам становится их жаль!

Как возвратить бы их желали!

Свята для нас былого даль…

И вот ещё грустней мы стали!

Где сердца жар? Где пыл в крови?

Где мир мечтательной любви?

Быть влюблену в то время мне,

Быть может, раза два случилось,

Тогда я плакал в тишине,

При встрече с нею сердце билось,

Бледнели щеки, — в каждом сне

Передо мной она носилась,

Я просыпался, а мой сон

И наяву был продолжен.

Но к делу, не теряя слов.

Великий прах из заточенья[14]

Прибыл в Париж — и Хомяков[15]

На этот счёт стихотворенье[16]

В журнале тиснул, к сожаленью.

И потому позвольте дать

Совет — стихов вам не читать.

Да вообще журналов сих

Вы — много дел других имея

И не читайте. Что вам в них?

Сенковский все не любит Сея[17],

Хотя и эконом an sich[18],

И деньги любит, не краснея[19]

Потом об укрепленьях толк

В Париже очень долго длился.

Их строят, чтобы русский полк

В столицу мира не пробился.

Я патриот, свой знаю долг,

Но взять Парижа б не решился.

Я думаю, довольно с нас,

Когда мы усмирим Кавказ.

Я на Кавказ сбираюсь сам,

Быть может, нынешним же летом,

Взглянуть на горы и к водам[20]

Что ж? Вместе не угодно ль вам?

Со мною согласитесь в этом,

Что с вами время там вдвоём

Мы тихо, свято проведём.

Там снежных гор… Но, боже мой,

Об этом сказано так много!

Замечу только — труд большой

Пускаться в длинную дорогу,

Вы там на станции иной

Умрете с голоду, ей-богу!

В Париже больше ничего

Нет для разбора моего.

Снег желтый тает здесь и там;

Уж в марте нам не страшны стужи,

Весною веет воздух нам,

Нам ясный день сулит весну же,

И безбоязненно ушам

Торчать позволено наруже.

Хочу я вас просить, друг мой,

Пешком гулять идти со мной.

Пойдемте прямо на бульвар,

В среду толпы надменно-праздной

Давнишних барышень и бар,

Гуляющих в одежде разной:

Б<артенев>, Szafi, Jean Sbogar[21].

И рыцарь все однообразный,

Всё верный прежних лет любви

И все они друзья мои.

Не правда ль? Как кажусь я вам?

Годился б я в аристократы?

Но мне неловко быть средь дам:

Я, рriмо, человек женатый,

Secondo, мне не по чинам

(Хоть всем знаком я как богатый);

О tertio я умолчу,

Его сказать я не хочу.

К тому ж во мне другая кровь,

В душе совсем другая вера:

Есть к массам у меня любовь,

И в сердце злоба Робеспьера.

Я гильотину ввёл бы вновь…

Вот исправительная мера!

Но нет ее, и только в них

Могу я бросить желчный стих.

Признайтесь, горек наш удел:

Здесь никого не занимает

Ход права и гражданских дел,

Иной лишь деньги наживает,

Другой чины, а тот несмел;

Один о выборах болтает

(Quoique, a vrai dire, on en rit)[22]

Дворянства секретарь (Убри)[23].

Я с теми враг, кому знаком

Рассудок чёрствый, и не боле;

Кто даже мертвым языком

Толкует о широкой воле,

Кто только всех своим умом

Занять стремится поневоле,

Кому природы заперт храм,

Кто чужд поэзии мечтам.

Пойдемте же! Вот здесь, друг мой,

Увидим дом, где я жил прежде.

Любил любовь, был юн душой

И верил жизни и надежде;

Сперва[24]

Был немцу отдан я невежде,

Потом один, и в двадцать лет

Уже философ и поэт.

О! годы светлых вольных дум

И беспредельных упований!

Где смех без желчи? пира шум?

Где труд, столь полный ожиданий?

Ужель совсем зачерствел ум?

Ужели в сердце нет желаний?

Друзья! Ужели в тридцать лет

От нас остался лишь скелет?

Прошу не слушать, милый друг,

Когда я сетую, тоскую,

Что всё безжизненно вокруг,

Что сам веду я жизнь пустую.

Минутен, право, мой недуг,

Его я твердостью врачую,

И, снова прежней веры полн,

Плыву против житейских волн.

К чему грустить, когда с небес

Нам блещет солнца луч так ясно?

Вот запоют «Христос воскрес»,

И мы обнимемся прекрасно,

А там и луг и шумный лес

Зазеленеют ежечасно,

И птиц весёлый караван

К нам прилетит из южных стран.

К чему грустить? Опять весна

Восторгов светлых, упованья

И вдохновения полна,

И сердца скорбного страданья

Развеет так тепло она…

Но мы оставимте гулянье

Имея в мысли ширь полей,

Смотреть мне скучно на людей.

Уж полночь. Дома я один

Сижу и рад уединенью.

Смотрю, как гаснет мой камин,

И думаю — все дня движенье,

Весь быстрый ряд его картин

В душе рождают утомленье.

Блажен, кто может хоть на миг

Урваться наконец от них.

Я езжу и хожу. Зачем?

Кого ищу? Кому я нужен?

С людьми всегда я глуп и нем

(Не говорю о тех, с кем дружен).

Свет не влечет меня ничем

В нем блеск ничтожен и наружен.

Не знаю, право, о друзья,

К чему весь день таскаюсь я!

Уж не душевный ли недуг,

Не сердца ль тайная тревога

Меня толкают? Шум и стук

Не усыпляют ли немного

Волненья наших странных мук

И скуку жизни? Нет, ей-богу,

Во внешности смешно искать,

Чем дух развлечь бы и занять.

Камин погас. В окно луна

Мне смотрит бледно. В отдаленьи

Собака лает — тишина.

Потом забытые виденья

Встают в душе — она полна

Давно угасшего стремленья,

И тихо воскресают в ней

Все ощущенья прежних дней.

В такую ж ночь я при луне

Впервые жизнь сознал душою,

И пробудилась мысль во мне,

Проснулось чувство молодое,

И робкий стих я в тишине

Чертил тревожною рукою.

О боже! в этот дивный миг

Что есть святого я постиг.

Проснулся звук в ночи немой

То звон заутрени несётся,

То с детства слуху звук святой.

О! как отрадно в душу льётся

Опять торжественный покой,

Слеза дрожит, колено гнётся,

И я молюся, мне легко,

И грудь вздыхает широко.

Не всё, не всё, о боже, нет!

Не всё в душе тоска сгубила.

На дне её есть тихий свет,

На дне её ещё есть сила;

Я тайной верою согрет,

И, что бы жизнь мне ни сулила,

Спокойно я взгляну вокруг

И ясен взор, и светел дух!

Меня вы станете бранить,

Что патетические строки

Сюда я вставил, — я шутить

Готов опять и за уроки

Благодарю вас. Может быть,

В моих стихах и есть пороки,

Но где ж их нет? А в светлый час

Как чувству не предаться раз?!

Ведь нужен же душе покой,

Ведь сердцу нужно наслажденье,

Не всё же шляться день-деньской

От апатии и к волненью,

Из клуба да на бал большой,

От скуки важной да к мученью,

От <Чаадаева к Убри!>,

Ведь сил нет, что ни говори.

По четвергам иль в день другой

Вы не являлися ни разу?

С ученой женщиной иной

Выдумывать несносно фразу;

её бегите вы, друг мой,

Как ядовитую заразу…

Я лучше между всех сих лиц

Люблю хорошеньких девиц.

Они так молоды; их взор

Так простодушно мил и нежен,

Их шаловливый разговор

Скользит шутя, всегда небрежен,

Люблю их слушать легкий вздор,

Я с ними весел, безмятежен,

И как-то молодею я,

Иль даже становлюсь дитя.

И, право, счастлив каждый раз,

Когда средь жизни обветшалой

Ребёнком делаюсь подчас;

Забыв тоску и нрав мой вялый,

От задних мыслей отступясь,

Я вспоминаю миг бывалый

Моих младенческих забав;

А в летах человек лукав.

Я помню дом, пруды и сад,

И няню… толстого соседа

С гурьбой его румяных чад,

К нам приезжавших в час обеда.

О, как тогда я жить был рад!

Но тех детей не знаю следа,

Мой сад заглох, уж няни нет

И умер толстый наш сосед.

Проходит всё, всему свой век,

Бород не брили наши деды,

И глуп был русский человек;

Его тогда бивали шведы,

Палач пытал его и сёк;

Теперь же мы вожди победы,

И, предков Петр пересоздав,

Пожаловал им много прав.

Не режет кнут дворянских спин,

Налоги платит только масса,

Служить мы можем до седин,

Начав с четырнадцата класса[25]

(Ведь надо же иметь нам чин!),

И если служба не далася,

Мы регистратором всегда

В отставку выйдем, господа.

И выйдемте! что нам служить?

И где? помилуйте, в сенате?

Черно! Да что и говорить:

Без службы дома я в халате

Могу с утра сидеть, ходить,

Иль, тщетно времени не тратя,

Могу читать — хоть «Пантеон»[26],

В нем есть… но, впрочем, плох и он.

Со временем наверно книг

Я никаких читать не стану.

Что? Скучно! Не найдете в них

Ни мысли свежей; нет романа,

Который занял бы на миг

Хоть ночью вас, хоть утром рано,

И, право, лучше стану я

Сидеть и думать про себя.

Я иногда лежать привык

И так мечтать в припадке лени;

Я прелесть этого постиг;

Знакомые мелькают тени

То ножка, то прекрасный лик,

То улиц шум, то мир селений…

В сем духе я теперь точь-в-точь.

Итак, мой друг, подите прочь.