автордың кітабын онлайн тегін оқу  Рассказ этапного офицера

Николай Огарев

Да! Право, бедность лишь одна

Заставить может службу эту,

Кряхтя, вычерпывать до дна,

Не изведя себя со свету;

Не хуже каторги она.

А как тут быть? Чуть из пеленок,

Совсем дурак, совсем ребенок, —

А мать кричит: «Ступай служить!

Мы нищие, нам надо жить!..»

Ну! и пошел. Пять лет в тревоге

Хожу все по одной дороге.

Я малый добрый, господа!

Готов кутнуть… А иногда

У нас дела такого сорту,

Что все бы бросил, ну их к черту!

Вот хоть недавно: на ночлег

Пригнал я партию. Ей-богу,

Устал. Прошел, хоть и не в бег,

А все ж не малую дорогу.

Прилег. Вдруг слышу — меж собой,

Прикованных рука с рукой,

Бранятся двое — хоть до драки.

Вскочил, кричу: «Ах вы, собаки!

Молчать! Вот я вас, дураки!

Чуть пикнете — скую вас строже,

В такие завинчу тиски…

Эй! свечку! Дай взглянуть им в рожи!»

Пришел и сторож со свечой;

Смотрю — сидят передо мной,

Молчат. Один — пожалуй, молод,

Но ряб и рыж; зато кулак

Здоровый — что железный молот…

Другой пожиже — так, мозгляк.

«С чего вы, чертово отродье?»

А рыжий мне: «Я — ничего,

Я смирен, ваше благородье;

Все это он, — приструнь его». —

«Ты что, пострел? Вишь, прыть какая!

Кажись, фигура небольшая,

Силенки, чай-то, ни на грош,

Туда же в драку лезет тож!

Чего тебе?» Мозгляк сварливый

Приподнял голову лениво,

И на меня он посмотрел

Так как-то грустно, так уныло,

Что индо сердце защемило,

И словно я оторопел.

«Чего тебе?» — его я снова

Хотел спросить весьма сурово,

Но чувствую, что голос мой

Стал будто мягче сам собой.

А он в ответ: «К кому хотите

Меня прикуйте, хоть к двоим;

Но с ним меня вы развяжите,

Мне страшно — я не свыкнусь с ним».

Тут рыжий, рот скосив, нагнулся

И мелким смехом усмехнулся.

А я стою — совсем дурак —

Гляжу и, сам не знаю как,

Сказал: «Эх, братец, жаль мне, право,

Но сам я не имею права;

Пожди до города, скажу

Полковнику — и развяжу».

Поутру, выспавшись обычно,

Подумал: это неспроста;

Кажись, я человек привычный —

С чего ж напала доброта?

Достойно ль это офицера?

Чего я им смотрел в глаза

И не отвесил, для примера,

Им ни единого туза?

Все это странно… «Эй, ребята!

У кабака вас угощу;

Но даром не бывает трата,

За это вот что с вас взыщу:

Рассказывай, смотри — как было,

Все без утайки, черт возьми!

За что в Сибирь вас угодило?

За что наказаны плетьми?»

Вот рыжий начал: «Что же, барин!

За водку буду благодарен,

Да и корысти нет скрывать:

Своей судьбы не миновать,

Стыдиться тоже мне не сродно, —

Так расскажу вам что угодно.

Я у отца был старший сын;

Отец мой родом мещанин,

Торговлю вел чем ни попало —

Веревки, деготь, мыло, сало, —

Так в городишке небольшом

Лавчонку содержал с трудом.

Мы всё беднели с каждым годом;

Не то чтоб чай водился с медом

Спасибо скажешь, не взыщи,

За хлеб да за пустые щи.

Мы, дети, оставались босы;

Отец придет из кабака,

Да мать почнет таскать за косы

И нам, не то чтобы слегка,

Даст мимоходом тумака.

Я рос в нужде, в тревоге дикой,

Завистлив, зол и плут великой,

И думал: скоро ты большой,

Такую жизнь себе устрой —

Чего ни спросишь — тут и было б,

Всего бы вволю, ешь да пей!

Тебя тронуть никто не смей,

А сам других, пожалуй, бей,

Все нипочем, все с рук сходило б.

Вина захочешь — наливай!

Пей до упаду, дна не знай!

Закуску надо — не хлопочешь,

Идешь к купцу, берешь что хочешь,

Звенишь тяжелою мошной —

Все золотой да золотой!

А у купца есть дочь-девица,

Кровь с молоком и круглолица

И с темнорусою косой…

Позвал — иди! и без запинки —

Повязку прочь, долой косынки,

Чтоб были плечи наголо!

Гляди умильно и светло,

Люби меня во что б ни стало,

С утра и до другого дня

Ласкай меня, целуй меня, —

Она б меня и целовала

Так, что всего бы в жар бросало.

Вот жизнь так жизнь! А это что?

Чепан дырявый да побои…

Добро! поплакал, но зато

Добьюсь же, понатешусь вдвое…

Но как начать? В пятнадцать лет

Ни силы, ни уменья нет.

Эге! — подумал, — клад готовый!

В день улучу часок-другой

И шмыг — то к станции почтовой,

То к церкви. Грязный да босой

Начну с слезами и рыданьем

Копить деньжонку подаяньем.

Кто незнаком — тому как знать?..

Подаст затем, что видит — нищий;

А кто знаком — подаст опять:

Знать, у семьи, мол, нету пищи,

Должно быть пакостный отец

Спился-де с кругу наконец. —

Расчет не дурен, промышляю;

Когда ж, случится, запоздаю —

Отцу и матери солгу;

Сестре и братьям ни гу-гу!

Прах их возьми! В судьбе убогой

Ползи они своей дорогой.

И стал я грошики на двор

Таскать и прятать под забор.

Недели шли, а толку мало,

Казны не много прибывало.

Путь длинен… Как беде помочь?..

Вот и купец просватал дочь…

Что, думаю, ушла невеста,

А с горстью меди ты ни с места?

Нет! видно, надобно, друг мой,

Придумать промысел иной.

У нас в то время, под горою,

Жил Сидор Карпыч — старовер,

С седой и длинной бородою;

Крестился на иной манер.

Бывало, лоб наморщит лысый,

Очки натиснет и сидит,

Листами за полночь шурстит

В старинных книгах, словно крысы.

Чего от этих книг он ждал,

Какую правду в них сыскал?

Бог весть! Ему оно нимало —

С утра до ночи круглый год

Обмеривать честных господ

И брать с них втрое — не мешало.

Где можно взять — не проронит

Копейки даром, истый жид.

Подбился я к нему искусно:

Я, Сидор Карпыч, говорю,

И крест по-вашему творю;

А мне на белом свете грустно,

Попам не верю, а отец

Все бьет и разорил вконец.

Возьмите в лавку! Я вам буду

Служить, как пес, куда ни шло б,

За корм да обувь, — и по гроб

Благодеянья не забуду. —

Ну! и разжалобил. Купец

В сидельцы принял наконец.

Торгую славно на почине

И тоже слушаю порой

Рассказ — как черт кого в пустыне

Смущает бабой иль казной,

А тут же с стороны другой

Спешит напутствовать святой.

Старик, в чаду благоговенья,

Иной раз плакал — и потом,

Крестяся, оземь бился лбом;

Я тоже — с видом умиленья,

А сам смотрю: у старика

Как ключ добыть от сундука?

Но как ни думал — нет, опасно!

Должно быть, будет труд напрасный,

А надо с ловкостью смекнуть —

Из лавки как бы что стянуть.

Вот я и начал понемногу

(Конечно, помоляся богу)

Что день — с продажи кое-как

Утаивать хоть четвертак.

Подметил лысый черт да в зубы:

И ты, мол, лезешь в душегубы!..

Да за ворот, да в часть привел:

«Сечь, сечь тебя! А там пошел -

Сиди хоть двадцать лёт в остроге».

А я ему бултых да в ноги:

«Эй, Сидор Карпыч, пощади!

Хоть пожалей лета младые,

Еще исправлюсь, погоди,

Авось помилуют святые!»

Старик молчит, но с виду зол;

А тут исправник подошел

Да так взглянул, что так вот в душу

Насквозь и смотрит, как в стекло,

Иному б просто дух свело;

Но он смекнул, что я не трушу,

И молвил: «Карпыч, не замай!

Ты лучше мне его отдай;

Исправлю, не шути со мною,

А парень выйдет с головою».

Старик махнул себе рукой

Да плюнул — и пошел домой.

Исправник дал мне в поученье

Пинка — и принял в услуженье.

Живу и грамоте учусь,

Не устаю себе, тружусь,

Какая ни была бы скука;

И скоро мне далась наука:

Пишу — хоть тотчас в писаря

Годился б даже у царя.

Исправник начал брать в разъезды;

Известно — дело хоть куда:

У нас огромные уезды,

Так деньгу зашибешь всегда.

Идешь в кабак — берешь все даром,

Исправнику приводишь баб;

По селам наша прыть могла б

Сравниться разве что с пожаром;

Исправник важный человек,

Пил, грабил, ел и сек.

А ты при нем весь день хлопочешь,

Зато и пользуйся чем хочешь.

Я ж был усерден да и лих

И с мужиков и с становых —

Не брезгал — брал рубли и гривны…

Но девки были мне противны:

Такую дай — была б точь-в-точь,

Как та купеческая дочь,

Что замуж отдали в ту пору,

Как я был парень без призору.

Так вот она с ума нейдет…

Терпи, мол, думаю, — ты малый

Оно не то, что безудалый,

Терпи — придет и твой черед.

Ну! так годов прошло немало,

Живу… всего бы доставало,

А скучно что-то. Но сам бог

Распорядился и помог.

Из волости, у нас с уездом

Почти-то смежной, к нам в обед

Купец заехал мимоездом,

Приятель с самых давних лет.

Народ скупой, дорогой бойкой

Сам правит собственною тройкой,

Один как шиш, чтоб как-нибудь

Копейки лишней не смахнуть.

Со стужи ль думал подкрепиться

Или хотел повеселиться, —

Но он подвыпил… ну болтать;

Исправник начал подливать,

Знай подавай за фляжкой фляжку;

Гляжу, купец мой нараспашку —

Расхвастался про то, про се,

Что он как барин, что другого

Нет по губернии такого

И что плевать ему на все;

Что у него пятнадцать лавок

И денег куры не клюют,

Что он на ярмарку вдобавок

С собой теперь везет, вот тут

(Рукой пощелкал по карману)

Запас немалый чистогану

И скупит все, на чем тотчас

Он рубль на рубль возьмет как раз.

Смекнул исправник. Тут-де ближе

Дорога есть, — и мне сказал:

«Ты хорошенько проводи же,

Чтоб он пути не потерял».

А сам мигнул. Я понял четко.

По делу, говорю, схожу,

А там их милость погожу

У рва за городской слободкой.

Жду. Смерклось. Таяло слегка,

И месяц чуть сквозь облака

Виднелся, и несло погодкой,

И как нарочно ночь была

Ни тьма, ни свет, — а только мгла.

Вот и бубенчик звякнул в поле,

Ползет кибитка наконец,

И подъезжает мой купец…

«Постойте ж, захватите, что ли!.. —

И я вскочил на облучок:-

Давайте вожжи, спите с богом;

Известен здесь по всем дорогам

Мне каждый пень или сучок».

Он тут же завалился спьяну

И по ухабам стал, сонной,

Бить о рогожу головой,

Как по какому барабану.

Въезжаем в лес. Нет ни души;

Все только ельник длиннорукий

Кой-где сучком тряхнет в глуши

И ссыплет снег… Опять ни звука.

Пустил я шагом. Тот все спит.

Я тише, тише». Тройка стала.

Он и не чует, все храпит,

Не пошевельнется нимало,

Я слез, и — кажется, не трус —

А все чего-то я боюсь.

Вот, шеей потною махая,

Вдруг зазвенела пристяжная,

И пар кругом пошел как дым…

Я вздрогнул — и середь ухаба

Стоял с минуту недвижим…

Да что же, думаю, бог с ним —

Он мне не сродник, я не баба,

Взялся — кончай! И вот я в миг

Ему распутал и откинул

У шубы лисий воротник,

Свой нож из-под рубахи вынул,

Да так по горлу им черкнул,

Что он не пикнул, не вздохнул.

Я опростал ему карманы,

Бумажник кожаный нашел,

Еще мешочек полотняный —

Он был и звонок и тяжел.

От сапога и до косынки

Себя потом я осмотрел;

Все ладно, полушубок цел

И ни на чем нет ни кровинки;

Нож вымыл начисто о снег

И до дому пустился в бег.

А тройка?.. Пусть бредет со скуки;

Наткнется на кого-нибудь:

Украдет ѓ- с богом, добрый путь!

Не то доставит нам же в руки.

Теперь уйти б мне одному

Подальше с кладом… Да боюся,

Исправник ловок — попадуся…

Нет! лучше все отдам ему.

Домой пришел я до рассвета,

Никто меня и не видал, —

Ну! стало, крыто дело это…

Исправник деньги сосчитал:

Вот, молвил, лучше всяких взяток, —

И дал тысчонок мне с десяток;

Потом он следствие завел,

Ну! ничего и не нашел;

Таскались мы по всем селеньям

И драли тоже не слегка,

В остроге даже мужика

Держали с год под подозреньем,

Но, не дознавшись ничего,

Мы отпустили и его.

Потом исправник взял отставку,

Купил деревню, сам большой;

А я в губернии другой

Открыл себе спокойно лавку,

И никогда меня никто

Не заподозрел ни за что.

И шло бы дело по порядку,

Я торговал и с барышом, —

Как вдруг одним беспутным днем

Встречаю бабу я — солдатку.

Судьба! Она была точь-в-точь,

Как та купеческая дочь.

Я обомлел. Знакомлюсь с нею

И в лавку привожу с собой,

Кажу товар: бери любой,

Все рад отдать, не пожалею.

Поладить не велик был труд,

И не прошло и двух минут —

Она мне бросилась на шею.

Ну! пир пошел во все концы…

Добро, коль раз середь недели

Заглянешь в лавку; молодцы

Там торговали как хотели;

У нас все песни да вино…

А пожил — хорошо оно!

Пируешь за полночь с обеда

И спи, пожалуй, до полдня;

Там гости, смехи да беседа…

Она, бывало, у меня

Подвыпьет, разгорятся щеки,

Затеет пляску, руки в боки,

Распустит косы из-под лент.

На сарафане позумент

Горит как искры издалече,

Рубашка белая дрожит,

Так все и ходит — грудь и плечи,

И только пол под ней трещит.

Когда же гости разойдутся…

Да что об этом толковать!..

Вот как припомнишь все опять —

Так вот все жилки и забьются,

На волю хочется рвануться.

А как же княжески тогда

Я разодел ее, злодейку,

Припас ей к зиме душегрейку —

Все шелк да соболь — хоть куда!

Да как пустились на буланой

На тройке с сбруей серебряной,

Пошли по городу катать

Да звонко песни распевать —

Так индо барин раз, усатый,

Остановился, шапку снял,

Да так-то ею замахал,

Кричит: знай наших! ай да хваты! —

Да! хорошо, а пожил я…

Как прах по ветру, все пропало,

В год не хватило капитала,

И лавка рухнулась моя.

А как она лишь увидала,

Что у меня нет ничего,

Она тотчас и убежала,

И я остался без всего:

Без денег, без вина, без бабы…

Глядел сердито, сам не свой,

Подумал думу день-другой;

А силы, чувствую, не слабы,

Взял нож, да в лес, да и давай —

Будь кто пешком иль в экипаже,

А от меня не ускользай

И поплатись-ка всей поклажей.

В Сибирь и угодил теперь,

Иду в цепях, как лютый зверь;

Но расшибу еще я цепи,

Урвусь — в леса-ля, или в степи,

А вам меня не удержать…

И бабу отыщу опять

И заживу во что б ни стало

Опять не хуже генерала.

Ну! вот и все — поверь на честь;

Теперь и надобно поднесть».

Покончил рыжий. Два-три раза

Он оживал в пылу рассказа,

Сжимал кулак и станом рос,

Широко раздувался нос,

Глазенки дерзкие сверкали,

Бледнели губы и дрожали;

А тут — гляжу я на него —

Опять молчит лицо рябое,

Не разгадаешь ничего;

Что…в нем- сидит? что он такое?

Лукав и скрытен или так —

Не то умен, не то простак?

«Поднесть, — я говорю, — признаться,

Я поднесу, хоть и не рад;

А сдам тебя охотно, брат,

И дай бог больше не встречаться.

Ну! ты, мозгляк, не бось, вперед!

Рассказывай, знай свой черед».

Мозгляк поникнул головою

И начал тихо, будто он

Какой-то длинный, страшный сон

Припоминает сам с собою:

«В господской дворне я рожден.

Середь села наш флигель старый

Доселе — низенький, поджарый —

Стоит, подперт со всех сторон.

Отца не помню. Помню смутно,

Как умер он, как бесприютна

Осталась вся наша семья.

А там и мать пошла к покою,

И я остался сиротою.

Вот барыня велела взять

В хоромы — с барченком играть.

В ту пору мне лет восемь было,

Меня одели казачком,

И мне, мальчишке, сильно льстило,

Что поступил в господский дом.

А барыня была богата;

Зачем в деревне все жила —

Как знать! Скупа ль она была,

Пугала ль городская трата,

Иль наших мест, глухих сторон

Затем покинуть не хотела,

Что муж ее тут схоронен, —

Не знаю хорошенько дела.

А думаю — пришлося ей

Так понутру: живет, хлопочет,

Заводит тысячу затей

И делает себе что хочет;

Чего же больше? Лучше встарь,

Пожалуй, не жил самый царь.

А барченка она любила…

Уж сколько было с ним тревог!

Бывало, дня не проходило —

Все няньки пособьются с ног.

То не тепло его одели,

То напоили холодно,

То дать варенья пожалели,

То окормить его хотели,

Все сговорятся заодно, —

И то не так, и то некстати,

И крик, и брань, и беготня,

То есть покою нет ни дня.

А вскочит прыщик у дитяти —

Беда! За доктором скорей!

Шлют в город барских лошадей,

Да через час, боясь погоды,

Чтоб доктор запоздать не мог,

Плутая в ночь середь дорог,

Как барыня ворчит и плачет,

По стульям беззаботно скачет,

Да и смеется надо всем.

Почти мы были однолетки,

И хоть я чувствовал порой,

Что все ж он властен надо мной,

Но ссоры между нами редки

Бывали в детские года;

Всё заодно мы с ним шалили

И, признаюся я, тогда

Друг друга даже мы любили.

Прошло без малого лет пять,

Решила барыня, что нужно

Сынка наукам обучать,

А что самой ей недосужно

И мало учена притом…

И вот француза взяли в дом.

Француз был просто плут, пройдоха;

Учился барин больно плохо,

А он твердит полушутя:

«Ваш сын чудесное дитя!»

А сам все вьется вкруг застолен

За девками — взамен наук…

И так был барин своеволен,

Тут вовсе выбился из рук;

Такой стал мальчик прихотливый,

Не зол, а как-то свысока,

И мне подчас нетерпеливо

Не в шутку скажет дурака.

Ну!.. наше дело подневольно,

А все же… вместе мы росли —

И становилось индо больно.

А годы исподволь все шли,

Шестнадцать лет подкрались тихо,

Велик стал барин, смотрит лихо;

Хочу-де в полк, пора служить…

Старуха барыня тужить:

У нас-де он такой смиренный,

А там убьют-де непременно…

Но ни слезами, ни мольбой

Растроган не был барин мой.

За что терять младые леты?

Шлют две мужицкие подводы.

А барченок со мной, меж тем

Давай коня да эполеты!

Мундиром бредит наяву.

Смирилась мать. «Хоть годы стары -

Для сына, говорит, живу».

Француз отправился в Москву,

А мы отправились в гусары.

Служил мой барин года два,

Но службой занят был едва.

Кутил все время; денег много —

Ну, жил, как всякий, например,

Живет богатый офицер.

Солдат своих держал не строго,

То их поит и вместе пьет,

То раскричится и побьет,

Так — сдуру, только для угрозы,

Чтоб знали: властен-де и я!

Случалось — треснет и меня,

А там обнимет, да и в слезы:

«Алеша! я и сам не рад,

Прости меня, я виноват».

Как ни досадно, как ни стыдно,

Смолчишь, простишь — хоть и обидно.

Но вот случись — старуха мать

В успенье ездила к обедне;

Вернулась — ни души в передней»

Ну! и пошла она кричать.

Дворецкий прибежал в испуге…

«А! ты мирволить стал прислуге!..»

Да так взвела себя во гнев,

Что, покраснев и посинев,

Упала на пол, растянулась

Да вечным сном и задохнулась.

Приказчик тотчас пишет к нам:

«Знать богу так угодно стало —

Скончалась маменька. Но вам

Приехать к нам бы не мешало;

Я рад служить вам до конца,

Но жить нельзя нам без отца».

А барин мне кричит: «Алеша!

Пиши на почту поскорей:

Спустил все в карты, нет ни гроша,

Пусть денег вышлет мне злодей!..»

Пождали денег три недели,

Там и поехали домой.

Ну! по приезде барин мой

Сперва о маменьке жалели,

Потом соскучились они,

Нашли, что долго идут дни,

И в полк вернуться захотели.

Да нрав-то шаток был у них…

Сосед подбился к нам в ту пору

И продал барину — борзых

Собаки три да гончих свору.

Пошла охота целый день;

С утра мой барин в поле чистом

Верхом чрез кочку, ров и пень

Летят с атуканьем и свистом.

А там известно — вечерком

Пошел кутеж, и к нам, бывало,

Гостей сбиралось полон дом,

Все ело, пило, ночевало.

А там, гляжу я, барин мои

Совсем в деревне обжилися

И волокитством занялися —

Потешить возраст молодой…

Я до собак был не пристрастен,

Ни до гостей, ни до проказ —

Но что же делать? Я подвластен

И воле барской не указ;

Велят посводничать — работай

Равно неволей иль охотой.

Сперва — обычно у господ —

Дворовых девок шел черед;

А там — как все понадоело —

Пошло смелей: мужик-де раб,

Все стерпит молча; ну! так дело

Дошло и до крестьянских баб.

А я-то барину в подмогу —

По глупости (а то с чего б?) —

Народу в скорбь, в противность Богу

Служил с усердьем, как холоп!..

Но вот и отпуск был просрочен,

И мысль на барина нашла,

Что в полк им хочется не очень,

Да не пускают и дела;

Хозяйства не швырнешь под лавку,

И что за служба, что за спесь?..

И лучше уж остаться здесь…

Ну, мы и подали в отставку,

И можно было угадать,

Что нам в деревне вековать.

Одна из девушек успела

От барской прихоти уйти;

Из дворни, изо всей почти,

Она одна и уцелела.

По случаю: ее отец —

Дворецкий барыни покойной —

Просил, как милость наконец,

Оставить девку жить пристойно

И тронул барина слегка,

И пощадил он старика.

И то спасибо — без печали

Хоть дни девичьи миновали!..

И девка — впрямь — умна, мила,

Не хуже барышни была;

Домашний быт вела исправно,

Одета скромно, ходит плавно

И песни — то есть как поет,

До слез всю душу надорвет.

В нее я подлинно влюбился,

Да вижу — и она не прочь,

Согласны и отец и дочь;

Пошел я к барину, спросился,

И барин, к радости моей,

Тотчас мне свадьбу разрешили,

И подарили сто рублей,

И образом благословили.

И был я счастлив, счастлив… да!

Как не бывает никогда

Наш брат… Хоть мы и не злодеи,

А все же низкие лакеи —

Не надо б чувствовать совсем,

Знать, рождены мы не затем!..

Зима прошла быстрей минуты,

И снег сошел, пришла весна,

Но и сыра и холодна.

Вдруг занемог отец Анюты,

Все боль стояла в голове,

Помаялся недельки две —

И умер. Плакали мы много,

Старик хороший был у нас,

И сердцем добр, и жизни строгой,

И за обедней каждый раз,

И по постам, и в воскресенье,

Протяжно — всем на удивленье —

Апостола, надев очки,

Читал получше, чем дьячки.

И так по нем нам горько стало,

Так нам его недоставало,

Как будто что-то с ним ушло,

Как будто-счастье все прошло.

И впрямь прошло! Случился к лету

В судьбе на худо поворот:

Меня стал барин гнать со свету,

Бранится, только что не бьет;

Пошло все на иную ногу, —

Что день, сердитей барин мой…

Вот замечаю понемногу —

Смеются люди надо мной,

За что, про что — и сам не знаю,

И ничего не понимаю.

И вижу я — моя жена

Со мною странно холодна;

Приходишь днем — она уходит

И даже речи не заводит,

Приходишь ночью — все молчит

Или прикинется, что спит.

Частенько плачет втихомолку,

Худеет так, что страх взглянуть;

А спросишь — не добьешься толку:

Я-де не плакала ничуть…

Мне становилось не в терпенье,

Дай — разом порешу сомненье

И говорю, пришед домой:

«Анюта! что ты — бог с тобой —

За что меня ты будто гонишь

И от себя меня сторонишь?

Повинен в чем — я не солгу,

А этак жить я не могу».

Она мне бросилась на шею:

«Алеша! и сказать не смею!

Ты знаешь, как тебя люблю —

Оставь, оставь меня, мой милый!

Боюсь, тебя я погублю…

Меня взял барин, взял он силой

(В ту ночь ты — помнишь — уезжал,

Тебя он в город посылал…)

Да говорит: «Смотри, Анютка,

Не смей ты быть женой его;

Но чтоб не знал он ничего,

А сведает — да хоть бы шуткой

С сердцов перечить мне начнет,

Ну! это знай ты наперед,

И плачь не плачь, а жди тогда ты —

Как раз отдам его в солдаты,

Иль в дом рабочий упеку,

Иль вовсе насмерть засеку».

Алеша! я его, злодея,

Смерть ненавижу — ты поверь,

И мне противен он, как зверь;

Но каплю жалости имея

К моей судьбе, молю тебя —

Не погуби ты сам себя!»

Стою я — точно как испугом

К земле прикован. Боже мой!

Так голова и ходит кругом…

Смотрю: Анюта предо мной

Бледна, как мертвая какая,

И плачет, изредка рыдая.

Я крепко вдруг ее прижал

К моей груди — и побежал…

И чувствую, что весь сгораю..

Тоска, и злоба, и печаль

Так вот меня и гонят вдаль.

Иду — куда, и сам не знаю.

Прошел село. Вот в стороне

Кладбище в поздней тишине.

Иду — как Каин окаянный…

Вот знаю место — крест стоит

Полусогнивший, деревянный,

Тут мой отец в гробу зарыт,

А возле мать. Я поклонился,

Задумался, перекрестился,

На землю у креста припал

И горько, горько зарыдал.

Отец родной и мать родная!

Простите мне — с ума схожу!

Я ль виноват, иль доля злая —

Но я его не пощажу:

Убью его, не пожалея,

Как вошь, как гадину, как змея.

Молитесь за душу мою!

Мое невольно преступленье —

Молитесь за душу мою!

Авось господь пошлет прощенье.

Не помню, долго ли лежал

Я над могилами родными,

Но помню, что, когда я встал,

В последний раз простился с ними

И огляделся, — ночь была

И молчалива и светла,

И стало на сердце потише,

Как будто, сжалясь, кто-то мне

Благословенье подал свыше,

И я забылся как во сне…

Но вдруг опять, как зверь, очнулся, —

Нет! говорю, уж так и быть,

Судьбы никак не изменить —

И быстрым шагом вспять пустился.

Вхожу на кухню. Вдоль стола

Наш повар спит точь-в-точь убитый,

Полштоф тут возле недопитый.

Я допил. С печки из угла

Достал, пошарив, нож забытый

И робко поглядел кругом —

И побежал в господский дом.

Всё спит. Иду по тусклой зале,

Две половицы затрещали;

Дрожит в гостиной свет, и тень,

И месяц ясен, словно день.

Иду как вор. Вот спальня. Ноги

В коленях гнутся от тревоги

И сердце бьется и стучит,

Едва дышу, в ушах шумит…

Я отпер дверь: лежит, сердечный,

И разметался, спит беспечно.

Свеча горит. Из сонных рук

Упал черешневый чубук…

Кажись, что ус пошевельнулся.

Боюсь я, как бы не проснулся —

И вдруг, с разбегу, что есть сил

Я в брюхо нож ему всадил.

Он страшно вскрикнул — дикий голос, —

Привстал весь бледный, дыбом волос,

И что-то он хотел сказать,

Но покатился на кровать,

Вздохнул и умер. В доме целом

Все спало тем же крепким сном,

А я, как вкопанный, с ножом

Один стоял над мертвым телом.

Еще красна, еще тепла

Кровь на ноже моем была,

Гляжу — все смутно в мыслях бродит,

Всего так знобом и поводит;

Я нож мой на пол отшвырнул

И вышел из дому. Светало,

Навстречу воздух мне пахнул,

И в голове яснее стало…

Куда идти?.. Э! все равно,

Так, видно, богом решено.

Пошел к приказчику всех мимо:

«Вставай!» — «Что, что?» — «Да ничего,

Сейчас зарезал я его». —

«Кого?» — «Да барина, вестимо». —

«Алеша! что ты! что с тобой?

В уме ли ты? Беги скорее!» —

«Не убегу я, братец мой,

Останусь мертвого смирнее.

Теперь и дело не о том,

Теперь мне все уж нипочем;

На прочих не было б гоненья, —

За становым без замедленья

Сейчас же ехать прикажи.

А обо мне ты не тужи!

Я кончил. Жизнь мне не отрада,

Пусть будет то, чему быть надо».

Сижу. Совсем уж рассвело.

Все так красиво и светло…

А в доме поднялись тревоги,

Как? что?., и все ко мне спешат

И как на чучелу глядят.

Жена пришла. Упала в ноги:

«Алеша! — говорит, — любя,

Совсем сгубила я тебя!»

Ее я обнял. Сердце ныло.

Заплакал я. «Что б там ни было,

А ты иди себе домой,

Прости меня, господь с тобой!»

Приехал становой. Сурово

Распорядился всем, как мог;

Потом свезли меня в острог…

А остальное вам не ново. —

Подчас и барина мне жаль,

Как вспомнишь, как детьми мы были,

Резвились вместе и шалили…

А пуще все томит печаль:

Жена ко мне придет ли в ссылку?

Иль я один сойду в могилку?..

А впрочем — пусть другой возьмет,

Авось ей счастье бог пошлет!»

Мозгляк замолк. Я вижу — слезы;

Конечно, тут не до угрозы!

Что мне еще его терзать?

И приказал я расковать.

Авось ли сам за состраданье

Не попадусь под наказанье!

И средство есть: придешь — отдай

С харчей полковнику свой пай, —

И помиримся с ним на этом.

Полковник, точно, деньги взял,

Подернул левым эполетом

И дружелюбно мне сказал:

«Ты молод, на уме все шалость,

А поживешь — забудешь жалость».

И был попрежнему хорош…

Мне, вправду, дорог каждый грош,

Но тут дела такого сорту,

Что все бы отдал — ну их к черту!

Да бедность, бедность — вот беда…

Ну — так кутнемте, господа!