1. Критический обзор теоретических взглядов на психологию dementia praecox

1 Литература, посвященная психологическим нарушениям при dementia praecox, чрезвычайно фрагментарна; пусть отдельные вопросы описаны весьма подробно, соответствующие научные труды в целом лишены взаимной согласованности. Утверждения наших ученых предшественников имеют лишь условную ценность, ибо относятся к формам заболевания, которые только с натяжкой могут быть причислены к dementia praecox. Следовательно, приписывать им какую-либо общую значимость едва ли возможно. Насколько мне известно, первый более или менее обобщенный взгляд на природу психологических нарушений при кататонии высказал Чиж (Tschisch, 1886)[6], полагавший, что важнейшую роль играет неспособность к вниманию. Аналогичного мнения, хотя и сформулированного несколько иначе, придерживался Фрейсберг[7], утверждавший, что автоматические действия кататоников связаны с ослаблением сознания, утратившего власть над психическими процессами, т. е. двигательное расстройство есть не более чем симптоматическое выражение степени психического напряжения.

2 Таким образом, по Фрейсбергу, моторные кататонические симптомы обусловлены соответствующими психологическими симптомами. «Ослабление сознания» напоминает вполне современные взгляды Пьера Жане. На расстройство внимания также указывают Крепелин, Ашаффенбург, Циген и др. В 1894 году появляется первый экспериментально-психологический труд по кататонии, а именно исследование Зоммера «К учению о “торможении” психических процессов»[8]. Автор приводит следующие наблюдения общего характера:

1) замедляется процесс образования идей;

2) изображения, предъявляемые больному, настолько того завораживают, что он с трудом способен переносить внимание на что-либо другое.

3 Частые торможения (удлинение времени реакции) Зоммер объясняет зрительной фиксацией[9]. Похожие явления можно обнаружить и у нормальных людей в состоянии рассеянности, например изумление и взгляд в пустоту. Сравнивая кататоническое состояние с обыкновенной рассеянностью, Зоммер постулирует практически то же самое, что Чиж и Фрейсберг, а именно снижение внимания. Другим проявлением, тесно связанным со зрительной фиксацией, является, согласно Зоммеру, каталепсия, которую он считает «во всех случаях исключительно психической по происхождению». Эта точка зрения значительно расходится с воззрениями Роллера и согласного с ним Клеменса Найссера[10].

4 Роллер пишет: «Идеи и ощущения, достигающие восприятия душевнобольного и проникающие в поле его сознания, порождаются болезненным состоянием подчиненных центров; эти патологические восприятия оказывают сковывающее действие на активную апперцепцию, или внимание»[11].

5 В этой связи Найссер замечает: «В душевной болезни всегда можно заметить что-то необычное, чуждое, процессы, которые невозможно объяснить по аналогии с нормальной психической жизнью. При помешательстве логический механизм приводится в действие не апперцептивной или ассоциативной сознательной деятельностью, а патологическими раздражителями, лежащими ниже порога сознания»[12]. Таким образом, Найссер соглашается с Роллером, хотя, на мой взгляд, эта точка зрения весьма спорна. Во-первых, она опирается на анатомическую трактовку психических процессов, каковой следует всячески остерегаться. Какую роль играют «подчиненные центры» в формировании психических элементов (идей, ощущений и т. д.), нам совершенно неизвестно. Объяснения подобного рода суть просто слова.

6 Во-вторых, Роллер и Найссер, по всей видимости, исходят из предположения, что вне сознания психики не существует, однако психология французской школы[13] и наш опыт с техникой гипноза свидетельствуют, что это не так.

7 В-третьих, если я правильно понимаю сказанное, под «патологическими раздражителями, лежащими ниже порога сознания», Найссер подразумевает процессы, протекающие в клетках коры головного мозга. Эта гипотеза заходит слишком далеко. Все психические процессы суть корреляты клеточных процессов как с материалистической точки зрения, так и с точки зрения психофизического параллелизма, посему нет ничего необычного в том, что при кататонии психические процессы выступают коррелятами физических. Известно, что нормальные психические процессы развиваются под непрерывным влиянием бесчисленных психологических констелляций[14], которых мы, как правило, не осознаем. Почему же этот фундаментальный психологический закон внезапно должен утратить силу при кататонии? Потому что идеаторное содержание чуждо сознанию кататоника? Но разве в сновидениях не происходит того же самого? Тем не менее никто не станет утверждать, будто сновидения возникают, так сказать, непосредственно из клеток коры, без участия психологических констелляций. Всякий, кто анализировал сны по методу Фрейда, знает, сколь велико их влияние. Появление в сознании чуждых идей, не имеющих очевидной связи с предшествующим содержанием, не редкость ни при нормальной психологии, ни при истерии. «Патологические идеи» кататоников находят многочисленные аналогии как у нормальных людей, так и у истериков. Нам недостает не столько сравнительного фактического материала, сколько понимания психологии кататонического автоматизма. В остальном же мне представляется весьма рискованным допускать существование в науке чего-либо совершенно нового и необыкновенного.

8 Поскольку при dementia praecox мы наблюдаем бесчисленное множество нормальных ассоциаций, то в первую очередь нужно опираться на законы нормальной психики – во всяком случае, до тех пор, пока мы досконально не изучим трудноуловимых процессов, по-настоящему специфичных для этой болезни. К несчастью для психопатологии, где на сегодняшний день не вызывает сомнений единственно неоднозначность применяемых понятий, наши знания о нормальной психике по-прежнему остаются на крайне примитивном уровне.

9 Дальнейшими исследованиями ассоциаций кататоников мы обязаны Зоммеру[15]. В некоторых случаях ассоциации имеют абсолютно нормальный характер, однако в какой-то момент прерываются, казалось бы, совершенно бессвязными, «затейливыми» комбинациями представлений, как показывает следующий пример[16]:

темный: зеленый

белый: коричневый

черный: «Здравствуй, Вильгельм»

красный: коричневый

10 Эти «эксцентричные» ассоциации также отмечал Дьем[17], видевший в них внезапные «причуды» сознания. Зоммер справедливо считает такие ассоциации характерным симптомом кататонии. «Патологические инспирации», описанные Бройкинком[18], а чуть ранее – Цигеном, наблюдались, как утверждают упомянутые авторы, исключительно при dementia praecox, особенно в параноидных формах, где всяческие «инспирации» играют общеизвестную роль. «Патологические идеи» Бонхеффера, вероятно, представляют собой явление того же рода[19]. Вопрос, поднятый открытием Зоммера, разумеется, остается без ответа; тем не менее до тех пор, пока мы не соберем достаточно данных, явления, описанные разными авторами и получившие почти одинаковые наименования, следует группировать под одним заголовком. Хотя клинический опыт подсказывает нам, что «патологические идеи» возникают только при dementia praecox (в этом случае мы, естественно, опускаем искажения воспоминаний, типичные при органической деменции и синдроме Корсакова[20]), я хотел бы отметить значительную роль, которую играют «патологические идеи» при истерии, особенно в случаях, практически никогда не встречающихся в клинике. Наиболее интересные примеры приводит Флурнуа[21]. Некоторое время назад я сам был свидетелем внезапных вспышек измененной психологической активности у больного истерией[22], а недавно, столкнувшись с аналогичным случаем, получил возможность подтвердить свои наблюдения. Наконец, как я показал в другой своей работе[23], внезапное нарушение ассоциаций под влиянием вторжения чуждых – на первый взгляд – комбинаций идей и представлений случается и у нормальных людей. Таким образом, «эксцентричные» ассоциации или «патологические идеи» могут быть широко распространенным психологическим явлением, которое, как следует согласиться с Зоммером, в наиболее яркой своей форме проявляется при dementia praecox.

11 Более того, при изучении ассоциаций кататоников Зоммер обнаружил многочисленные ассоциации по созвучию[24] и стереотипии. Под «стереотипией» он понимал частое воспроизведение предыдущих реакций. В наших ассоциативных экспериментах мы назвали такое поведение «повторением». Время реакции в таких случаях отличалось значительными колебаниями.

12 В 1902 году Рагнар Фогт[25] вновь поднимает вопрос кататонического сознания. Он исходит из исследований Мюллера и Пильцекера[26], преимущественно анализируя наблюдения, касающиеся «персевераций»[27]. По Фогту, постоянство психических процессов или их коррелятов, даже после того как в сознании они уже сменились другими представлениями, есть нормальный аналог кататонических процессов персеверации (вербигерации[28], каталепсии и т. д.). Отсюда следует, что при кататонии способность психофизических функций к персеверации должна быть необычайно велика. Однако, поскольку, согласно исследованиям Мюллера и Пильцекера, наиболее четко персеверация проявляется лишь в тех случаях, когда в сознании не запечатлевается никакого нового содержания[29], Фогт утверждает, что при кататонии персеверация возможна только в силу отсутствия других сознательных процессов, представляющих интерес для пациента. Таким образом, можно говорить об определенном сужении сознания. Это объясняет сходство между гипнотическим и кататоническим состояниями[30]. Импульсивные действия кататоников Фогт тоже приписывает сужению сознания, которое препятствует торможению. Эта точка зрения обнаруживает влияние воззрений Пьера Жане, для которого сужение сознания и снижение внимания – это то же самое, что abaissement du niveau mental [31]. Соответственно, здесь, хотя и в несколько более современной и обобщенной форме, мы вновь встречаем уже упомянутое мнение, что при кататонии наблюдается расстройство внимания, или, выражаясь более широко, расстройство позитивной психической деятельности[32]. Аналогия с гипнотическими состояниями интересна, но, к сожалению, Фогт описывает ее лишь в общих чертах.

13 Схожие взгляды высказывает и Эвенсен[33]. Искусно проводя параллель между кататонией и рассеянностью, он утверждает, что в основе каталепсии лежит отсутствие представлений в ограниченном поле сознания и т. д.

14 Кропотливое и всестороннее исследование кататонической психологии можно найти в диссертации Рене Масселона[34]. С самого начала он заявляет, что главной отличительной чертой кататонии является отвлечение внимания (distraction perpétuelle). Как и следует ожидать от представителя французской школы психологии, Масселон трактует внимание в очень широком и общем смысле: «Восприятие внешних объектов, осознание собственной личности, рассудительность, чувство взаимосвязи, вера, уверенность – все это исчезает, когда исчезает способность к вниманию»[35].

15 Как явствует из этой цитаты, внимание – в том смысле, в каком его понимает Масселон, – играет важнейшую роль. Масселон приходит к выводу, что наиболее распространенными признаками кататонического состояния выступают «апатия, абулия, снижение интеллектуальной активности». Краткий обзор этих абстрактных понятий покажет, что все они обозначают фактически одно и то же; действительно, в своем труде Масселон постоянно старается подобрать слово или сравнение, которое наилучшим образом выразит суть его совершенно правильного ощущения. Однако едва ли в нашем языке существует столь многогранное понятие, как не существует понятия, которое не имело бы односторонней и узкой связи, навязанной ему какой-либо школой или системой. Дабы лучше понять, что Масселон думает о сущности dementia praecox, достаточно вслушаться в формулировки некоторых его утверждений: «Обычное состояние – состояние эмоциональной апатии… эти нарушения тесно связаны с нарушениями интеллектуальными: они имеют ту же природу… пациенты не проявляют никаких желаний… всякая воля уничтожена… исчезновение желаний неразрывно переплетено со всеми другими нарушениями умственной деятельности… подлинный спазм мозговой активности… элементы [психики], более не систематизируемые бездействующим разумом, проявляют склонность жить собственной жизнью»[36].

16 В трудах Масселона мы находим множество взглядов, которые, по его мнению, восходят к одному корню, но он не может отыскать этот корень, не внеся при этом путаницы в свою работу. Однако, несмотря на все недостатки, исследования Масселона содержат ряд полезных наблюдений. Так, он находит поразительное сходство с истерией, отмечает выраженную склонность пациентов перенаправлять внимание на всевозможные предметы, особенно на собственные симптомы («зрительная фиксация» по Зоммеру), утомляемость и капризную память. Последнее утверждение подверглось критике со стороны немецких исследователей – надо признать, совершенно незаслуженно, если учесть, что под «памятью» Масселон подразумевает лишь способность к воспроизведению впечатлений. Если пациент неправильно отвечает на прямой вопрос, немецкая школа рассматривает это как «недостоверный ответ», негативизм, другими словами – как активное сопротивление. Масселон же расценивает это скорее как неспособность к воспроизведению. Если смотреть со стороны, причина может быть и в том и в другом; все зависит от толкования этого явления. Масселон говорит об «истинном затемнении образа памяти» и трактует нарушение памяти как «исчезновение из сознания определенных воспоминаний и неспособность пациента их восстановить»[37]. Противоречие между двумя взглядами можно без труда разрешить, если принять во внимание психологию истерии. Если истеричный пациент говорит в процессе сбора анамнеза: «Я не знаю, я забыл», – это значит: «Я не могу или не хочу говорить об этом, ибо это крайне неприятно»[38]. Часто «Я не знаю» звучит столь неуклюже, что причина такого незнания становится ясна мгновенно. В течение многочисленных экспериментов я установил, что пропуски (отсутствие реакции), возникающие во время ассоциативного теста, имеют ту же психологию[39]. На практике часто бывает трудно определить, действительно ли истеричные пациенты не знают ответа или просто не могут либо не хотят отвечать. Всякий, кто подробно исследовал случаи dementia praecox, знает, каких трудов стоит получить корректные сведения. Иногда можно с уверенностью утверждать, что пациент знает ответ, иногда возникает «торможение», будто непроизвольное; кроме того, бывают случаи, когда мы вынуждены говорить об «амнезии», как, например, при истерии, где от амнезии до нежелания отвечать всего один шаг. Наконец, ассоциативный эксперимент показывает, что зачатки всех этих явлений присутствуют и у нормальных людей[40].

17 По Масселону, нарушение памяти проистекает из того же источника, что и нарушение внимания, хотя не вполне ясно, что это за источник. Как бы противореча этому, он указывает на стойкие представления, которые характеризует следующим образом: «Некоторые воспоминания, ранее более тесно связанные с аффективной личностью пациента, склонны воспроизводиться без остановки и постоянно занимать сознание… персистентные воспоминания принимают стереотипированную форму… мысль имеет тенденцию к свертыванию, застыванию (se figer)»[41]. Не пытаясь предъявить какие-либо дополнительные доказательства, Масселон заявляет, что стереотипированные (т. е. бредовые) идеи суть ассоциации личностного комплекса. Жаль, что он не останавливается на этом вопросе подробнее; было бы интересно узнать, в какой степени, например, неологизмы или «словесный салат»[42] являются ассоциациями личностного комплекса, так как нередко это единственное, что позволяет судить о наличии представлений. Термин «застывание» применительно к психической жизни пациента с dementia praecox кажется мне в высшей степени удачным; он не только отражает постепенное оцепенение, характерное для этой болезни, но и в точности передает впечатление, которое dementia praecox производит на всякого проницательного наблюдателя. Из этих допущений Масселон с легкостью выводит «вынужденный автоматизм» (suggestibilité [43]). Относительно происхождения негативизма он высказывает лишь смутные предположения, хотя французская литература, посвященная навязчивым состояниям, могла бы предоставить богатый материал для аналогичных объяснений. В ходе экспериментального изучения ассоциаций Масселон отмечает многочисленные повторы слов-стимулов и частые «причуды» внешне совершенно случайного характера. Единственный вывод, к которому он приходит, заключается в том, что пациенты неспособны к сосредоточению внимания. Вывод вполне обоснованный, однако «причудам» уделено слишком мало времени.

18 Проанализировав основные результаты работы Масселона, мы увидим, что этот автор, как и его предшественники, склонен предполагать наличие некоего центрального психологического расстройства[44], возникающего в жизненно важном источнике всех психических функций, т. е. в сфере апперцепции, чувствования и желания[45].

19 Рассматривая психологию слабоумия при dementia praecox, Вейгандт (вслед за Вундтом) называет терминальный процесс заболевания «апперцептивным отупением»[46]. Как известно, понятие апперцепции Вундта чрезвычайно широко; оно охватывает не только концепцию внимания Бине и Масселона, но и fonction du réel [47] Жане[48], к которой мы вернемся позже. Широту вундтовского понятия апперцепции в указанном смысле подтверждает следующая цитата: «Характеризующееся своеобразными чувствованиями состояние, сопровождающее более ясное восприятие психических процессов, мы называем вниманием; единичный же процесс, ведущий к более ясному восприятию определенного психического содержания, – апперцепцией»[49]. Мнимое противоречие между вниманием и апперцепцией разрешается следующим образом: «Внимание и апперцепция суть выражения одного и того же психологического явления. Мы выбираем первое для обозначения его субъективной стороны, сопутствующих чувств и ощущений; под вторым же подразумеваются главным образом объективные последствия, качественные изменения сознательных содержаний»[50].

20 В лаконичном определении апперцепции как «единичного процесса, ведущего к более ясному восприятию определенного психического содержания», содержится гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Согласно такому определению, апперцепция – это волеизъявление, чувствование, аффективность, суггестия, принуждение и прочее, ибо все это суть процессы, «ведущие к более ясному восприятию психического содержания». Этим замечанием мы не стремимся подвергнуть какой-либо негативной критике идею апперцепции Вундта, а лишь указываем на ее огромный размах. Она включает в себя все позитивные психические функции и, кроме того, последовательное приобретение новых ассоциаций; иными словами, она охватывает не что иное, как все тайны психической деятельности, как сознательной, так и бессознательной. Понятие «апперцептивное отупение», предложенное Вейгандтом, таким образом, выражает то, что смутно ощущал Масселон. Однако психологию dementia praecox оно описывает лишь в общих чертах – слишком общих, чтобы мы могли вывести из этого все симптомы.

21 В своей диссертации[51] Мадлен Пеллетье[52] исследует процесс идеации при маниакальном «полете идей» и «умственной слабости», под которой следует понимать явные случаи dementia praecox. Теоретические позиции, с которых она рассматривает полет идей, в основном совпадают с точкой зрения Липмана[53], знание работ которого я полагаю само собой разумеющимся.

22 Пеллетье сравнивает поверхностное течение ассоциаций при dementia praecox с полетом идей, характерной чертой которого является «отсутствие какого-либо направляющего принципа». То же относится и к ассоциациям при dementia praecox: «Направляющая идея отсутствует; сознание остается спутанным, его элементы не упорядочены». «Единственный вид психической деятельности, который в норме можно сравнить с маниакальным состоянием, – это грезы, хотя последние свойственны скорее слабоумию, нежели мании»[54]. Пеллетье права, отмечая значительное сходство между нормальными грезами и поверхностными ассоциациями при маниакальных состояниях, однако это верно только в том случае, если ассоциации записаны на бумаге. С клинической точки зрения больной совсем не похож на мечтателя, пребывающего в грезах. Очевидно, автор чувствует это и находит эту аналогию более подходящей для dementia praecox, которую со времен Райля часто сравнивали со сновидением[55]. Богатство и ускорение мышления при маниакальном полете идей представляет собой резкий контраст по сравнению с вялым, часто прерывающимся течением ассоциаций у мечтательного типа, с одной стороны, и бедности ассоциаций кататоников с их многочисленными персеверациями – с другой. Аналогия верна лишь постольку, поскольку во всех этих случаях направляющая идея действительно отсутствует. При маниакальных состояниях это обусловлено тем, что все представления проникают в сознание с заметным ускорением и сильным чувством[56], чем, вероятно, объясняется недостаток внимания[57]. В грезах внимание отсутствует с самого начала; там же, где нет внимания, ассоциативный процесс неизбежно опускается до уровня сновидения и медленно течет, подчиняясь законам ассоциаций и тяготея главным образом к сходству, контрасту, сосуществованию и словесно-моторным сочетаниям[58]. Множество примеров этого мы можем найти в ежедневных самонаблюдениях и обычных разговорах. Как показывает Пеллетье, ассоциации при dementia praecox строятся по той же схеме. Лучше всего это видно на следующем примере:

Je suis l’être, l’être ancien, Ie vieil Hêtre[59], que l’on peut écrire avec un H. Je suis universel, primordial, divine, catholique, apostolique, Romaine[60]. L’eusses-tu cru, l’être tout cru, suprumu[61], l’enfant Jésus[62]. Je m’appelle Paul, c’est un nom, ce n’est pas une négation[63], on en connait la signification…[64] Je suis éternel, immense, il n’y a ni haut ni bas, fluctuat nec mergitur, le petit bateau[65], vous n’avez pas peur de tomber[66].

23 Приведенный выше пример ясно показывает течение ассоциативного процесса при dementia praecox. Он отличается заметной поверхностностью и развивается посредством многочисленных ассоциаций по созвучию. Однако дезинтеграция настолько выражена, что мы уже не можем сравнивать его с нормальными грезами; вместо этого мы вынуждены уподобить его непосредственно сновидению. Как известно, беседы, которые мы ведем во сне, имеют весьма схожий характер[67]; соответствующие примеры можно найти в труде Фрейда «Толкование сновидений».

24 В работе «Экспериментальные наблюдения за работой памяти» мною показано, что снижение внимания вызывает ассоциации поверхностного типа (словесно-моторные сочетания, ассоциации по созвучию и т. д.); в свою очередь, появление ассоциаций поверхностного типа всегда указывает на нарушение внимания. Таким образом, судя по нашим экспериментальным данным, Пеллетье права, приписывая поверхностный тип ассоциаций при dementia praecox снижению внимания. В отношении этого снижения она использует термин Жане abaissement du niveau mental («снижение уровня сознания»). Кроме того, из ее исследований мы видим, что нарушение внимания вновь прослеживается в центральной проблеме апперцепции.

25 В частности, следует отметить, что Пеллетье упускает из виду явление персеверации, но, с другой стороны, мы обязаны ей ценными наблюдениями касательно символов и символических связей, столь распространенных при dementia praecox. Она пишет: «Следует подчеркнуть, что символы играют большую роль в психических продуктах душевнобольных. При мании преследования и деменции мы сталкиваемся с ними на каждом шагу; это обусловлено тем, что символ – низшая форма мышления. Символ можно определить как ложное восприятие тождественности или сильной аналогии между двумя объектами, между которыми в действительности существует лишь очень отдаленное сходство»[68].

26 Из этой цитаты следует, что Пеллетье связывает кататонические символы с расстройством внимания. В пользу этого предположения говорит и тот факт, что символы давно считаются обычным явлением в грезах и сновидениях.

27 Психология негативизма, которой в настоящее время посвящено множество публикаций, заслуживает внимания сама по себе. Безусловно, симптомы негативизма не следует рассматривать как нечто ясное и определенное. Существует множество форм и степеней негативизма, которые еще не были клинически изучены и проанализированы с надлежащей тщательностью. Разделение негативизма на активный и пассивный вполне понятно, ибо самые сложные психологические случаи принимают форму активного сопротивления. Будь в этих случаях возможен анализ, во многих из них мы бы обнаружили достаточно четкие мотивы для сопротивления; в таких обстоятельствах говорить о негативизме едва ли уместно. Нередко и пассивные формы с трудом поддаются толкованию. Тем не менее имеется немало случаев, когда совершенно очевидно, что даже простые процессы волеизъявления неизменно трансформируются в свои противоположности. На наш взгляд, негативизм в конечном счете всегда зависит от негативных ассоциаций. Существует ли негативизм, имеющий своим источником спинной мозг, я не знаю. Наиболее широкого взгляда на вопрос негативизма придерживается Блейлер[69]. Он показывает, что «отрицательная внушаемость», или стремление выдавать противоречащие ассоциации, есть не только составляющая нормальной психики, но и распространенный механизм патологических симптомов при истерии, навязчивых состояниях и dementia praecox. Механизм противоречия – это функция, существующая независимо от нормальной ассоциативной деятельности и всецело коренящаяся в «аффективности»; следовательно, он активируется главным образом представлениями, решениями и прочим, окрашенными интенсивным чувственным тоном. «Этот механизм призван оберегать от опрометчивых поступков, побуждать человека взвешивать все за и против». Он действует как противовес внушаемости. Внушаемость – это способность принимать и реализовывать представления, несущие эмоциональную нагрузку; механизм противоречий делает прямо противоположное, посему предложенный Блейлером термин «отрицательная внушаемость» вполне уместен. Тесная связь этих двух функций объясняет, почему клинически они встречаются вместе. (Внушаемость соседствует с непреодолимыми противовнушениями самого пациента при истерии, а также с негативизмом, вынужденным автоматизмом и эхопраксией[70] при dementia praecox.)

28 Важная роль, которую отрицательная внушаемость играет в повседневной психической жизни, объясняет, почему противоречивые ассоциации наблюдаются так часто: они всегда «под рукой»[71].

29 Нечто подобное мы находим и в языке: слова, выражающие общеизвестные противоположности, образуют прочные ассоциативные пары и обычно попадают в категорию избитых сочетаний (черное – белое и т. д.). В примитивных языках для обозначения противоположных понятий иногда используется одно и то же слово. Таким образом, согласно Блейлеру, для возникновения негативистских явлений требуется лишь относительно легкое нарушение в чувственной сфере. Как показал Жане[72], при навязчивых состояниях abaissement du niveau mental вполне достаточно, чтобы запустить «игру противоположностей». Чего же тогда ожидать от «апперцептивного отупения» при dementia praecox! Здесь мы действительно обнаруживаем ту внешне неконтролируемую игру позитивного и негативного, которая часто находит отражение в словесных ассоциациях[73]. Стало быть, по поводу негативизма у нас есть все основания полагать, что и этот симптом тесно связан с «апперцептивным отупением». Центральный контроль психики ослабевает настолько, что уже не может ни содействовать позитивным, ни препятствовать негативным актам, и наоборот[74].

30 Подведем итог вышеизложенному: упомянутые авторы в основном установили, что снижение внимания – или, говоря более обобщенно, «апперцептивное отупение» (Вейгандт) – есть характерная особенность dementia praecox. Поверхностность ассоциаций, символы, стереотипии, персеверации, вынужденный автоматизм, апатия, абулия, нарушения воспроизведения и (в ограниченном смысле) негативизм – все это, в принципе, обусловлено расстройством апперцепции.

31 Тот факт, что общая деградация, как правило, не затрагивает функции понимания и сохранения внимания, на первый взгляд может показаться странным. При dementia praecox (в доступные для общения с пациентом периоды) часто обнаруживается, на удивление, хорошая, почти фотографическая память, склонная подмечать самые обыкновенные обстоятельства, которые обычно ускользают от внимания нормальных людей[75]. Но именно эта особенность показывает, что это за память: она есть не что иное, как пассивная регистрация событий, происходящих в непосредственном окружении. Все, что требует напряжения внимания, остается незамеченным или, самое большее, регистрируется на том же уровне, что ежедневный визит врача или ужин, такое, по крайней мере, складывается впечатление. Вейгандт дает прекрасное описание этого недостатка активного усвоения впечатлений. Способность к пониманию и осмыслению происходящего обычно нарушается только в периоды возбуждения. Понимание и сохранение внимания большей частью пассивно протекают в нас без особых затрат энергии, как не сопровождающиеся вниманием видение и слушание.

32 Хотя вышеупомянутые симптомы (автоматизм, стереотипии и т. д.) в некоторой степени можно вывести из понятия «апперцептивное отупение», предложенного Вейгандтом, его недостаточно для объяснения индивидуального многообразия симптомов, их изменчивости, специфического содержания бреда, галлюцинаций и т. д. Найти разгадку попытались сразу несколько исследователей.

33 Странски[76] изучал проблему dementia praecox с клинической точки зрения. Отталкиваясь от понятия «эмоциональное отупение» Крепелина, он приходит к выводу, что под этим термином следует понимать, «во-первых, бедность или поверхностность эмоциональных реакций; во‑вторых, их несоответствие идейному содержанию, преобладающему в психике в определенное время»[77]. Таким образом, Странски разделяет теорию Крепелина на две составляющие, подчеркивая, что «эмоциональное отупение» – это отнюдь не единственное, с чем мы сталкиваемся в клинической практике. Поразительное несоответствие между идеей и аффектом, которое мы ежедневно наблюдаем при dementia praecox, более распространено в начале заболевания, чем «эмоциональное отупение». Это несоответствие вынуждает Странски предполагать существование двух различных психических факторов, noöpsyche и thymopsyche[78], причем первый включает в себя все сугубо интеллектуальные, а второй – все аффективные процессы. Эти понятия в целом сопоставимы с интеллектом и волей Шопенгауэра. Здоровая психика характеризуется непрерывным, слаженным взаимодействием этих двух факторов. Возникающее несоответствие равнозначно атаксии и дает картину dementia praecox с ее несоразмерными и непонятными аффектами. В этом смысле разделение психических функций на ноопсихические и тимопсихические согласуется с реальностью. Вопрос в том, выглядит ли совершенно обычное содержание, сопровождаемое сильнейшим аффектом, несоответствующим не только для нас, при наших весьма ограниченных представлениях о психике пациента, но и для субъективного восприятия самого больного?

34 Поясню этот вопрос на примере. Как-то раз я зашел к одному человеку в его контору. Внезапно он в ярости вскочил с места и принялся отчаянно бранить сотрудника, который положил газету на правую, а не на левую сторону стола. Я был потрясен и про себя отметил его странную нервозность. Впоследствии от другого служащего я узнал, что упомянутый сотрудник уже десятки раз совершал одну и ту же оплошность, а потому гнев начальника был вполне оправдан.

35 Не получи я последующего разъяснения, у меня сложилось бы в корне неверное представление о психологии этого человека. При dementia praecox мы часто сталкиваемся с подобной ситуацией: характерная «замкнутость» таких больных не позволяет нам заглянуть в их разум, что подтвердит любой психиатр. Вполне возможно, что их возбуждение часто непонятно нам только потому, что мы не видим его ассоциативных причин. То же самое может случиться и с нами: временами у нас внезапно портится настроение, но мы не осознаем, что вызвало эту перемену. Мы отвечаем излишне категоричным и раздраженным тоном и т. д. Если даже нормальному человеку не всегда ясны источники его плохого настроения, то что мы можем знать о психике больного dementia praecox! В силу очевидного несовершенства методов психологической диагностики мы должны быть очень осторожны, предполагая реальное несоответствие в трактовке Странски. Хотя в клинической практике несоответствие встречается часто, дело ни в коем случае не ограничивается dementia praecox. Несоответствие при истерии – это тоже обычное явление; в частности, его можно обнаружить в распространенных истерических «преувеличениях». Противоположностью этого состояния является типичное для истериков belle indifference[79]. Кроме того, мы нередко наблюдаем сильное возбуждение из-за ерунды или скорее из-за чего-то, что как будто нисколько не связано с возбуждением. Психоанализ, однако, позволяет выявить мотив, и реакция пациента мгновенно утрачивает прежнюю необъяснимость. Что касается dementia praecox, то пока мы не можем проникнуть в психику больного достаточно глубоко, чтобы выявить соответствующие связи, а потому вынуждены предполагать, что между ноопсихикой и тимопсихикой существует некое промежуточное звено – атаксия. Благодаря анализу мы знаем, что при истерии никакой атаксии нет – есть просто сверхчувствительность, которая, стоит нам отыскать патогенный комплекс представлений, сразу становится ясной и понятной[80]. Зная, как возникает несоответствие при истерии, разумно ли предполагать наличие совершенно нового механизма при dementia praecox? В целом мы слишком плохо понимаем психологию нормальных людей и истериков[81], чтобы допускать существование совершенно иных, неизвестных науке механизмов, пусть даже само заболевание представляется нам в высшей степени сложным и загадочным. Там, где это возможно, следует воздерживаться от новых принципов объяснения; по этой причине я отказываюсь принимать гипотезу Странски, какой бы прозрачной и оригинальной она ни была.

36 Что же касается экспериментального труда Странски[82], то он заслуживает всяческого восхищения, ибо обеспечивает основу для понимания одного важного симптома, а именно речевой спутанности.

37 Речевая спутанность есть продукт основного психологического расстройства. (Странски называет ее «интрапсихической атаксией».) В случаях, когда отношения между эмоциональной жизнью и идеацией нарушаются, как при dementia praecox, а центральная идея, задающая мыслям то или иное направление, отсутствует (Липман), неизбежно развивается мыслительный процесс, напоминающий полет идей. (Как показала Пеллетье, законы ассоциаций сильнее, чем влияние направляющей идеи.) В речевой сфере наблюдается увеличение количества поверхностных связующих элементов (словесно-моторных ассоциаций и реакций по созвучию), что мы наглядно показали в наших экспериментах с отвлечением внимания. Одновременно с этим происходит уменьшение количества значимых сочетаний. Другие характерные нарушения включают учащение опосредованных ассоциаций, бессмысленные ответы, повторения слова-стимула (часто многократные). В условиях отвлеченного внимания персеверациям свойственно контрадикторное поведение; в наших экспериментах их количество увеличивалось у женщин и уменьшалось у мужчин. Во многих случаях мы могли объяснить персеверацию наличием сильного чувственного тона: представления с ним склонны персеверировать. Повседневный опыт подтверждает это наблюдение. Отвлечение внимания создает своего рода вакуум сознания[83], облегчающий персеверацию, в отличие от состояния сосредоточенного внимания.

38 Позже Странски изучил, что происходит с непрерывными последовательностями словесных ассоциаций в условиях ослабленного внимания. В течение минуты испытуемые должны были говорить перед фонографом все, что приходило им в голову, но при этом не сосредоточивать внимание на содержании сказанного. В качестве отправной точки предлагалось слово-стимул. (В половине экспериментов отвлечение внимания обеспечивалось внешними факторами.)

39 Эксперименты дали интересные результаты: последовательность слов и фраз напоминала устную речь (а также фрагменты письменной речи), которые мы наблюдаем при dementia praecox! Четкая направленность речи исключалась самой структурой эксперимента; слово-стимул задавало более или менее общую «тему» лишь на очень короткий промежуток времени. Странски обнаружил выраженное преобладание поверхностных соединительных элементов (отражающих распад логических связей), множество персевераций (или повторений предыдущего слова, что приблизительно соответствует повторению слова-стимула в наших экспериментах), а также многочисленные контаминации[84] и тесно связанные с ними неологизмы (новообразованные слова и словосочетания).

40 В качестве иллюстрации приведу несколько примеров из обширного материала, собранного Странски:

Аисты стоят на одной ноге, у них есть жены, у них есть дети, аисты приносят детей, приносят детей в дом, в этот дом; представление, которое сложилось у людей об аистах, о том, что они делают; аисты – крупные птицы с длинным клювом, они питаются лягушками; лягушки, плюшки; плюшки пышные, как пышки; с пылу с жару с утра, с утра на завтрак (Fröschen, Frischen, Froschen, die Froschen sind Fruschen an der Früh, in der Früh sind sie mit – Frühstück); кофе, с кофе пьют коньяк, с коньяком пьют вино, а с вином пьют все что угодно; лягушки – большие животные, которые питаются лягушками; аисты питаются птицами, птицы питаются животными; животные большие, животные маленькие, животные – это люди, животные – это не люди [и т. д. и т. п.].

Эти овцы… были мериносами, с которых срезали жир килограммами, с Шейлока срезали жир, срезали полкило [и т. д.].

К… был К… с длинным носом, с носом барана, с носом-тараном, таранить, человек, который таранит, которого таранят (К… war ein K… mit einer langen Nase, mit einer Rammnase, mit einer Rampfnase, mit einer Nase zum Rammen, ein Rammgift, ein Mensch, welcher gerammt hat, welcher gerammt ist) [и т. д.].

41 Из этих примеров видно, каким ассоциативным законам подчиняется мыслительный процесс: главным образом это сходство, сосуществование, словесно-моторные сочетания и созвучие. Кроме того, налицо многочисленные персеверации и повторения («стереотипии», по Зоммеру). Сравнив этот материал с ассоциативным рядом при dementia praecox, приведенным ранее Пеллетье, мы обнаружим много общего[85]: в обоих случаях действуют одни и те же законы сходства, смежности и ассонанса. В анализе Пеллетье отсутствуют лишь стереотипии[86] и персеверации, хотя в ее материале они, несомненно, есть. Позже Странски подкрепит это очевидное совпадение превосходными примерами из dementia praecox.

42 Следует отметить, что в экспериментах Странски с участием здоровых людей встречаются многочисленные объединения слов и фраз, которые можно охарактеризовать как контаминации. Например:

…мясо, никак не выходит из головы, от мыслей не убежишь, особенно когда они неотступны, неотступны, не отступать, ступать, ступенька (uberhaupt ein Fleisch, welches man nicht mehr losbringen kann, die Gedanken man nicht losbringen kann, besonders wenn man perseverieren soll dabei, perseverieren, perseverieren, severieren, Severin) [и т. д.].

43 Согласно Странски, в этой совокупности слит следующий ряд представлений:

а) в Англии потребляют много баранины;

б) я не могу отделаться от этой мысли;

в) они повторяются бесконечно;

г) я должен говорить все, что приходит мне в голову.

44 Контаминация, таким образом, представляет собой сгущение различных представлений и, следовательно, должна рассматриваться фактически как непрямая ассоциация[87]. Это свойство контаминации очевидно в патологических примерах, которые приводит Странски:

Вопрос. Что такое млекопитающее?

Ответ. Это корова, например акушерка.

45 Слово «акушерка» является непрямой ассоциацией на слово «корова» и раскрывает вероятный ход мыслей: корова – рожает живых детенышей – так делают и люди – акушерка[88].

Вопрос. Что вы понимаете под Пресвятой Девой?

Ответ. Поведение девушки.

46 Как справедливо замечает Странски, ход мыслей, вероятно, таков: непорочное зачатие – virgo intacta[89]– целомудренное поведение.

Вопрос. Что такое квадрат?

Ответ. Угловой прямоугольник.

В этом случае сгущение состоит из следующего:

а) квадрат – это прямоугольник;

б) у квадрата четыре угла.

47 Из этих примеров ясно, что многочисленные контаминации, возникающие при отвлеченном внимании, в чем-то похожи на непрямые ассоциации, возникающие в состоянии рассеянности при простых словесных реакциях. Наши эксперименты статистически подтвердили увеличение количества непрямых ассоциаций в условиях отвлеченного внимания.

48 Такое совпадение результатов у трех экспериментаторов: Странски, меня и, так сказать, dementia praecox – не может быть случайным. Оно доказывает правильность наших взглядов и служит дополнительным подтверждением апперцептивной слабости, наиболее яркого из всех дегенеративных симптомов при dementia praecox.

49 Странски указывает, что контаминация часто приводит к диковинным речевым конструкциям, которые настолько причудливы, что напоминают неологизмы, характерные для dementia praecox. Я убежден, что огромное количество неологизмов возникает именно таким образом. Одна юная пациентка, желая убедить меня в том, что абсолютно здорова, как-то воскликнула: «Конечно, я нормальная. Это же бело как день!» Она настойчиво повторила эту фразу несколько раз. Это образование состоит из следующих компонентов:

а) ясно как день;

б) средь бела дня.

50 В 1898 году Найссер[90], анализируя клинические наблюдения, заметил, что новообразованные слова, как, впрочем, и глагольные корни, обычно нельзя отнести ни к глаголам, ни к существительным; на самом деле они вообще не являются словами, а представляют собой целые предложения, ибо всегда служат для иллюстрации некоего процесса. В этом утверждении содержится намек на понятие сгущения, однако Найссер идет еще дальше и прямо говорит об отображении процесса. Здесь я хотел бы напомнить читателю следующее: в своем труде «Толкование сновидений» Фрейд показал, что сновидение – это, в сущности, сгущение[91]. К сожалению, в настоящей работе я не могу подробно останавливаться на всеобъемлющем и чрезвычайно важном психологическом материале, представленном этим до сих пор недооцененным исследователем, иначе мы рискуем уйти слишком далеко в сторону. Вынужден предположить, что читатель знаком с этой основополагающей книгой. Насколько мне известно, до этого времени не было предложено никакого убедительного опровержения взглядов Фрейда, посему я ограничусь утверждением, что сновидения, которые в любом случае имеют многочисленные аналогии с ассоциативными нарушениями при dementia praecox, также характеризуются особыми речевыми сгущениями, состоящими из контаминаций целых предложений и ситуаций. Сходство между языком сновидений и языком dementia praecox[92] отмечал и Крепелин. Из многочисленных примеров, выявленных мною в собственных и чужих сновидениях, приведу один, очень простой. Это одновременно и сгущение, и неологизм. Желая выразить одобрение некой ситуации в сновидении, сновидец заметил: «Это преколепно». Очевидно, что неологизм «преколепно» (Das ist feimos, fein + famos) есть результат слияния слов «прекрасно» и «великолепно».

51 Сновидения представляют собой «апперцептивную» слабость par excellence[93], что особенно ясно проявляется в их известном пристрастии к символам[94].

52 Наконец, есть еще один вопрос, на который следовало бы ответить в первую очередь, а именно – действительно ли состояние сознания в экспериментах Странски, проведенных в нормальных условиях, соответствует состоянию нарушенного внимания? Прежде всего следует отметить отсутствие существенных расхождений между результатами его экспериментов с отвлечением внимания и результатами экспериментов в нормальных условиях; следовательно, ни с точки зрения ассоциаций, ни с точки зрения внимания эти два состояния не могут существенно отличаться друг от друга. Как же тогда понимать отклонения в нормальных условиях?

53 На мой взгляд, главную причину следует искать в «форсированном» характере эксперимента. Испытуемым было предложено говорить без остановки, и иногда они говорили очень быстро; в среднем участники произносили от 100 до 250 слов в минуту, тогда как при нормальной скорости речи среднее значение составляет всего от 130 до 140 слов в минуту[95]. Когда человек говорит и, возможно, думает быстрее, чем привык говорить и думать об обыденных и о нейтральных предметах, он не может уделять достаточное внимание ассоциациям. Второй момент, который необходимо учитывать, заключается в том, что для подавляющего большинства испытуемых ситуация сама по себе была необычной, а значит, должна была повлиять на их эмоциональное состояние. Они находились в положении взволнованного оратора, впавшего в состояние «эмоциональной тупости»[96]. В таких условиях я обнаружил необычайно большое количество персевераций и повторений. Но «эмоциональная тупость» также вызывает сильное нарушение внимания, посему можно считать несомненным, что в «нормальных» экспериментах Странски внимание испытуемых было в самом деле нарушено, хотя фактическое состояние сознания не ясно.

54 Другим важным наблюдением мы обязаны Хайльброннеру[97]. Изучая ассоциативные ряды пациента, страдавшего гебефренией, он обнаружил, что в одном эксперименте 41 %, а в другом – 23 % слов-реакций относились к окружению. Хайльброннер считает это доказательством того, что фиксация возникает в «пустоте», т. е. обусловлена недостатком новых идей. Это наблюдение подтверждает и мой опыт. Теоретически было бы интересно узнать, как этот симптом связан с таким симптомом Зоммера—Лейпольдта, как «называние и касание».

55 Новые и оригинальные взгляды на психологию dementia praecox высказывает Отто Гросс[98]. В качестве названия этой болезни он предлагает термин «dementia sejunctiva», подчеркивающий характерную дезинтеграцию, или сеюнкцию, сознания. Понятие сеюнкции, конечно, заимствовано у Вернике[99]; с таким же успехом Гросс мог бы взять более старое, синонимичное понятие диссоциации у Бине и Жане. В сущности, диссоциация сознания означает то же самое, что и сеюнкция сознания (по Гроссу). Последний термин дает нам еще одно новое слово, хотя в психиатрии их и так предостаточно. Под диссоциацией французская школа подразумевала ослабление сознания, обусловленное отщеплением одной или нескольких последовательностей идей; они отделяются от иерархии «я»-сознания и начинают вести более или менее независимое существование[100]. На этой основе построена и теория истерии Брейера—Фрейда. Согласно более поздним формулировкам Жане, диссоциация есть следствие abaissement du niveau mental, разрушающего иерархию и облегчающего или фактически вызывающего формирование автоматизмов[101]. Брейер и Фрейд показали, какие именно автоматизмы высвобождаются в этом случае[102]. Гросс первым применил эту теорию к dementia praecox. Излагая свою основную идею, он пишет: «Дезинтеграция сознания в моем понимании означает одновременное возникновение функционально прерывных цепочек ассоциаций… На мой взгляд, главное заключается в том, что сознательная деятельность в любой момент времени есть результат многих психофизических процессов, протекающих синхронно»[103].

56 Полагаю, эти две цитаты в достаточной степени раскрывают воззрения автора. Вероятно, мы можем согласиться с мнением, что сознание, или, точнее сказать, содержание сознания, является продуктом бесчисленных несознательных (или бессознательных) психофизических процессов. По сравнению с современной точкой зрения на психологию сознания, утверждающей, что там, где заканчивается эпифеномен «сознание», немедленно вступают в действие питательные процессы мозговых клеток, этот взгляд представляет собой шаг вперед. Очевидно, Гросс визуализирует психическое содержание (не содержание сознания) как отдельные цепи ассоциаций, возникающие одновременно. Думаю, это сравнение не самое удачное: мне кажется, правильнее допустить существование комплексов представлений, которые осознаются последовательно и констеллируются ранее ассоциированными комплексами. Связующим звеном между этими комплексами служит некий определенный аффект[104]. Когда вследствие болезни связь между синхронными цепочками ассоциаций, о которых говорит Гросс, ослабевает, наступает дезинтеграция сознания. На языке французской школы это означает, что, когда одна или несколько последовательностей идей отщепляются, возникает диссоциация, вызывающая ослабление сознания. Однако не будем спорить о терминологии. Гросс возвращается к проблеме апперцептивного нарушения, но подходит к ней с новой и интересной точки зрения, а именно с точки зрения бессознательного. Он предпринимает попытку обнажить корни многочисленных автоматических явлений, с непреодолимой силой врывающихся в сознание больного dementia praecox. Признаки автоматизмов в сознательной жизни пациента должны быть известны каждому психиатру: «автохтонные» идеи, внезапные порывы, галлюцинации, бред воздействия на мышление извне, навязчивые последовательности чуждых идей, задержки и остановки мыслительного процесса (метко названные одним из моих пациентов «потерей мысли»), инспирации, патологические представления и т. д.

57 Гросс утверждает, что кататонические симптомы суть «изменения самой воли под влиянием агента, ощущаемого как внешний по отношению к целостности “я” и, следовательно, интерпретируемого как чужеродная сила. Разрывы в воле субъекта мгновенно заполняются вторжением другой цепи… Следует предположить, что несколько цепей ассоциаций могут присутствовать в органе сознания одновременно, не оказывая влияния друг на друга. Одна из этих цепей должна будет стать носителем целостности сознания… остальные в таком случае, безусловно, останутся “подсознательными”, или, вернее, “бессознательными”. В любой момент времени есть вероятность того, что нервная энергия в них возрастет и достигнет такого напряжения, что внимание внезапно обратится на одно из терминальных звеньев, в результате чего звено из бессознательной ассоциативной цепи неожиданно вклинится в прежде преобладавшую последовательность. В таких условиях сопутствующий субъективный процесс может заключаться лишь в том, что любая психическая манифестация будет ощущаться как внезапное вторжение в сознание и как нечто совершенно чуждое его целостности. В качестве объяснения почти неизбежно возникнет мысль, что конкретная психическая манифестация порождена не собственным органом сознания больного, а введена в него извне»[105].

58 Как я уже говорил, самое неприятное в этой гипотезе – допущение существования независимых, но синхронных цепочек ассоциаций. Нормальная психология не дает этому никаких подтверждений. При истерии, где отщепленные последовательности идей проявляются особенно четко, мы устанавливаем, что верно обратное. Даже когда последовательности кажутся совершенно разными, где-то обязательно отыщется скрытый мост, соединяющий одну с другой[106]. В психике все взаимосвязано: существующая психика есть продукт несметного множества различных констелляций.

59 За исключением этого незначительного недостатка, я полагаю, мы можем считать гипотезу Гросса исключительно удачной. Если говорить коротко, то она гласит, что источник всех автоматических явлений кроется в бессознательных ассоциативных связях. Когда сознание «дезинтегрирует» (в силу abaissement du niveau mental, апперцептивной слабости), сосуществующие с ним комплексы одновременно освобождаются от всех ограничений и получают возможность прорваться в личное сознание. Это в высшей степени психологическая концепция, которая вполне согласуется с учением французской школы, а также с нашим опытом гипнотизма и анализа случаев истерии. Если мы ослабим сознание посредством внушения и тем самым вызовем отщепление комплекса представлений, как в постгипнотической команде, отколовшийся комплекс прорвется в сознание субъекта с необъяснимой силой. Аналогичные вторжения отколовшихся идей мы обнаруживаем в психологии экстатических сомнамбул[107].

60 К сожалению, Гросс оставляет открытыми следующие вопросы: что представляют собой эти отколовшиеся последовательности идей и какова природа их содержания?

61 Задолго до появления труда Гросса Фрейд блестяще ответил на этот вопрос. Еще в 1893 году он показал[108], что галлюцинаторный делирий возникает из аффекта, невыносимого для сознания, что этот делирий служит компенсацией неудовлетворенных желаний и что человек находит прибежище в психозе, дабы в сноподобном бреду обрести то, чего он лишен в реальности. В 1896 году Фрейд проанализировал случай паранойи, одну из параноидных форм dementia praecox, выделенных Крепелином, и показал, что симптомы развиваются в точном соответствии с трансформационными механизмами истерии. Фрейд утверждал, что паранойя – или группа заболеваний, классифицируемых как паранойя, – представляет собой невропсихоз защиты; что, подобно истерии и навязчивым идеям, она обусловлена вытеснением мучительных воспоминаний; что ее симптомы определяются содержанием вытесненного[109].

62 Ввиду особой важности такой гипотезы стоит несколько подробнее остановиться на классическом анализе Фрейда.

63 Пациентка[110] – 32-летняя женщина со следующими симптомами. Ей казалось, что все вокруг изменилось, что окружающие больше ее не уважают, стремятся обидеть, следят за ней, «читают» ее мысли. Позже ей пришло в голову, что по вечерам, когда она раздевается, за ней подсматривают; в дальнейшем появились неприятные ощущения внизу живота, вызванные, по ее мнению, непристойными мыслями со стороны горничной. Затем возникли образы женских и мужских гениталий. Всякий раз, когда больная оставалась наедине с женщинами, у нее возникали галлюцинации женских половых органов; в то же время она была убеждена, что другие женщины тоже видят ее нагой.

64 Анализируя этот случай, Фрейд обнаружил, что поведение пациентки напоминало поведение истериков; она выказывала такое же сопротивление и т. д. Нетипичным казалось то, что вытесненные мысли появлялись не в виде слабо связанных фантазий, как это происходит при истерии, а в форме внутренних галлюцинаций; сама больная сравнивала их с голосами. (Позже у меня будет возможность представить экспериментальное доказательство этого наблюдения.) Галлюцинации начались после того, как пациентка увидела нескольких раздетых женщин в купальне водолечебницы[111]. «Надо полагать, что эти образы возникали лишь потому, что вызывали особый интерес. В дальнейшем пациентка сообщила, что ей было стыдно за тех женщин». Этот несколько компульсивный, альтруистический стыд представлялся весьма необычным и указывал на некие вытесненные переживания. Позже больная «воспроизвела ряд сцен с семнадцатого года жизни по восьмой, в которых она стыдилась своей наготы перед матерью во время купания, перед сестрой, семейным врачом… ряд завершился эпизодом, когда в шестилетнем возрасте она разделась в детской перед сном, нисколько не смущаясь присутствия брата». Выяснилось, «что брат и сестра, перед тем как лечь спать, имели обыкновение показываться друг другу обнаженными», при этом больная не испытывала стеснения. «Теперь же она компенсировала чувство стыда, отсутствовавшее в детстве».

65 «Начало депрессии совпало с раздором между мужем пациентки и ее братом, вследствие которого последний перестал бывать в их доме. Больная искренне любила своего брата… Кроме того, она упомянула об определенном периоде своей болезни, когда ей впервые “все стало ясно”, то есть когда подозрения, что ее презирают и намеренно оскорбляют, превратились в уверенность. Эту уверенность она обрела, принимая у себя золовку, которая в продолжение беседы обронила: “Если бы со мной случилось нечто подобное, я бы просто пожала плечами”. Поначалу фрау П. не обратила внимания на это замечание, однако позднее, после того как гостья ушла, ей начало казаться, будто в этих словах содержался упрек, намек на то, что она привыкла легкомысленно относиться к серьезным вещам. С этого момента пациентка уже не сомневалась, что стала жертвой всеобщего злословия. Когда я осведомился, почему она приняла эти слова на свой счет, больная ответила, что в этом ее – хотя и не сразу – убедил тон, которым говорила золовка (последнее является характерной деталью при паранойе). Я попросил больную припомнить, о чем говорила золовка до этого высказывания, и узнал, что та рассказывала о всевозможных трудностях, возникавших у нее с собственными братьями, после чего мудро заметила: “В каждой семье происходит то, что хотелось бы скрыть. Но если бы со мной случилось нечто подобное, я бы не придала этому значения”. Фрау П. была вынуждена признать, что ее депрессия связана с этим, а не с последующим комментарием. Поскольку она вытеснила оба высказывания, которые, возможно, напоминали ей об отношениях с братом, и сохранила в памяти лишь ничего не значащую последнюю фразу, ощущение упрека оказалось сопряжено именно с последним замечанием. Так как его смысловое наполнение не давало никакого повода для подобного толкования, больная переключилась с содержания на тон, которым были произнесены слова».

66 После этого разъяснения Фрейд обращается к анализу голосов. «Прежде всего необходимо было понять, почему фразы столь нейтрального содержания, как, например, “Вот идет фрау П.”, “Она подыскивает новый дом” и прочие, оказывали на нее такое гнетущее воздействие». Впервые пациентка услышала голоса после того, как прочла роман О. Людвига «Хайтеретай». После чтения она отправилась на прогулку и, проходя мимо деревенского дома, услышала голоса, которые сказали ей: «Вот как выглядел дом Хайтеретай! Вот колодец, а вот и кусты! Как счастлива она была, несмотря на бедность!» Затем голоса процитировали несколько абзацев из только что прочитанного произведения, хотя в их содержании не было ничего примечательного.

67 «Анализ показал, что во время чтения ее мысли блуждали и что наибольше впечатление на нее произвели совершенно другие места в книге. Против этого материала – аналогий между парой из романа и ее семьей, воспоминаний об интимных сторонах ее супружеской жизни, о семейных тайнах – возникло вытесняющее сопротивление, поскольку материал этот, посредством легко прослеживаемой цепочки мыслей, был связан с ее сексуальными страхами и в конечном счете пробуждал память о детских переживаниях. Вследствие внутренней цензуры, реализуемой вытеснением, безобидные и идиллические фрагменты, связанные с запретными содержаниями по принципу контраста и близости, закрепились в сознании и смогли “заявить о себе”. Например, первая из вытесненных идей относилась к сплетням, которые распускали соседи об уединенно живущей героине. Здесь пациентка без труда усматривала аналогию с собой: она тоже жила в сельской местности, ни с кем не общалась и думала, что соседи ее презирают. Недоверие к соседям имело под собой реальную основу: выйдя замуж, больная поначалу была вынуждена довольствоваться маленькой квартирой. За стеной спальни, у которой стояла кровать молодоженов, находилась комната соседей. Сильная сексуальная застенчивость впервые проявилась в замужестве – очевидно, вследствие пробуждения воспоминаний о детских отношениях, а именно игр с братом в мужа и жену; она постоянно беспокоилась, что через стену соседи могут услышать слова и шум, и этот стыд преобразился в ее сознании в подозрительное отношение к соседям».

68 При дальнейшем анализе голосов Фрейд часто устанавливал, что слова имеют «характер дипломатичной неопределенности; обидный намек обычно был тщательно скрыт, связь между отдельными высказываниями маскировалась странным тоном голоса, необычными речевыми оборотами и т. п. Все это особенности, которые свойственны слуховым галлюцинациям параноиков и в которых я усматриваю следы компромиссного искажения».

69 Я намеренно предоставил слово автору этого первого, чрезвычайно важного для психопатологии анализа паранойи, ибо не знал, как сократить остроумную аргументацию Фрейда.

70 Вернемся к вопросу о природе диссоциированных представлений. Теперь мы видим, какое значение Фрейд придает предполагаемым Гроссом диссоциациям: они есть не что иное, как вытесненные комплексы, обнаруживаемые у истериков[112] и – что не менее важно – нормальных людей[113]. Как оказалось, секрет вытесненных идей заключается в психологическом механизме общей значимости, представляющем собой вполне обычное явление. Фрейд проливает свет на проблему несоответствия между содержанием сознания и чувственным тоном, рассматриваемую Странски. В частности, он показывает, что нейтральные и весьма тривиальные представления могут сопровождаться интенсивным чувственным тоном, перенятым у вытесненной идеи. Этим Фрейд открывает путь к пониманию неадекватного чувственного тона при dementia praecox. Едва ли необходимо объяснять, что это значит.

71 Результаты исследований Фрейда можно подытожить следующим образом. Как по форме, так и по содержанию симптомы параноидной dementia praecox выражают мысли, которые в силу их болезненного чувственного тона стали несовместимыми с личным сознанием и потому подверглись вытеснению. Этот вытесненный материал определяет характер бредовых идей и галлюцинаций, а также поведение пациента в целом. Следовательно, всякий раз, когда возникает апперцептивный паралич, результирующие автоматизмы содержат в себе отколовшиеся комплексы представлений – на свободу вырывается целая армия прежде сдерживаемых мыслей. Именно так мы можем обобщить результаты анализа Фрейда.

72 Независимо от Фрейда, Тилинг[114] на основании клинических наблюдений приходит к схожим выводам. Он также склонен приписывать личности почти неограниченное значение в отношении происхождения и специфической формы психоза. Влияние индивидуального фактора и индивидуальной психологии в целом, несомненно, недооценивается в современной психиатрии, не столько, вероятно, по теоретическим причинам, сколько вследствие беспомощности практикующего психолога. Таким образом, путь, предложенный Тилингом, представляется весьма перспективным; во всяком случае, он ведет нас гораздо дальше, чем считал возможным Найссер[115]. Однако на вопросе об этиологии, лежащем в самом корне проблемы, мы вынуждены сделать остановку. Ни по Фрейду, ни по Тилингу, индивидуальная психология не объясняет происхождения психоза. Наиболее явственно это следует из анализа Фрейда, приведенного выше. Выявленных им «истерических» механизмов достаточно, чтобы объяснить происхождение истерии, но как же тогда развивается dementia praecox? Можно понять, почему содержание бреда и галлюцинаций имеет такой характер, а не какой-либо иной, но почему возникают неистерические бредовые идеи и галлюцинации, мы не знаем. Возможно, существует некая глубинная физическая причина, перекрывающая все причины психологического толка. Предположим (вслед за Фрейдом), что любая параноидная форма dementia praecox следует механизму истерии, но почему паранойя необычайно устойчива и стабильна, а вот симптоматика истерии отличается высокой степенью изменчивости?

73 Здесь мы сталкиваемся с новым фактором в этой болезни. Непостоянство истерических симптомов обусловлено непостоянством аффектов, тогда как паранойя характеризуется фиксацией аффектов, как отмечает Найссер[116]. Эту крайне важную для теории dementia praecox идею он формулирует следующим образом[117]: «Усвоению подвергается лишь очень незначительная часть сведений, поступающих извне. Пациент способен оказывать все меньшее и меньшее влияние на ход своих мыслей, в результате чего обособленные группы идеаторных комплексов возникают гораздо чаще, чем в норме. Их содержания связаны воедино только личным отношением, присущим им всем; кроме того, они не объединены никаким другим способом; в зависимости от текущей констелляции то один, то другой комплекс будет определять ход дальнейшей психической работы и ассоциаций. Таким образом, наступает постепенный распад личности; она становится, так сказать, пассивным наблюдателем впечатлений, поступающих из внутренних источников раздражения, безвольной игрушкой порождаемого ими возбуждения. Аффекты, которые в норме призваны регулировать наши отношения с окружающим миром и способствовать приспособлению к нему – которые служат средствами защиты организма и движущими силами самосохранения, – отчуждаются от своего естественного назначения. Сильный, органически обусловленный чувственный тон бредовых мыслей приводит к тому, что, каким бы ни было эмоциональное возбуждение, они и только они воспроизводятся снова и снова. Подобная фиксация аффектов подрывает способность радоваться и сопереживать, тем самым приводя к эмоциональной изоляции, развивающейся параллельно интеллектуальному отчуждению».

74 Здесь Найссер описывает уже знакомую нам картину «апперцептивного отупения»: дефицит новых идей, паралич всякого целенаправленного (адаптированного к реальности) прогресса, распад личности, автономия комплексов. Сюда он добавляет еще «фиксацию аффектов», т. е. закрепление чувственно окрашенных комплексов представлений. (Аффекты обычно имеют интеллектуальное содержание, хотя оно не всегда бывает осознанным.) Этим объясняется эмоциональное обеднение (для которого Масселон подобрал удачное слово «застывание»). На языке Фрейда фиксация аффектов означает, что вытесненные комплексы (носители аффектов) больше не могут быть исключены из сознательного процесса; они остаются активными и тем самым препятствуют дальнейшему развитию личности.

75 Во избежание недоразумений должен сразу добавить, что в нормальной психической жизни длительное преобладание сильного комплекса неминуемо ведет к истерии. Но симптомы, вызванные истерогенным аффектом[118], отличаются от симптомов dementia praecox, посему мы вынуждены допустить, что для возникновения dementia praecox необходимо совершенно иное предрасположение, нежели для развития истерии. Чисто гипотетически мы могли бы предположить следующее: истерогенный комплекс продуцирует обратимые симптомы, в то время как аффект при dementia praecox содействует возникновению аномалий в метаболизме – возможно, появлению токсинов, вызывающих более или менее необратимые повреждения мозга, в результате чего наступает паралич высших психических функций. Приобретение новых комплексов замедляется или вообще прекращается; последним остается патогенный (или, скорее, осадочный) комплекс, а развитие личности окончательно останавливается. Несмотря на кажущуюся непрерывность каузальной цепи психологических событий, ведущей от нормы к патологии, не следует упускать из виду и вероятность того, что в некоторых случаях нарушение метаболизма (в том смысле, в котором его понимал Крепелин) может быть первичным; комплекс, который оказывается самым новым и последним, «застывает» и определяет содержание симптомов. Наш опыт пока не позволяет полностью исключить такую возможность.

Заключение

76 Приведенный выше обзор научной литературы, на мой взгляд, ясно показывает, что все эти, казалось бы, совершенно не связанные друг с другом воззрения и исследования тем не менее сходятся в одной точке. Наблюдения и предположения, выдвинутые во время изучения различных проявлений dementia praecox, указывают прежде всего на наличие исходного нарушения, известного под разными названиями, такими как «апперцептивное отупение» (Вейгандт); диссоциация, abaissement du niveau mental (Масселон, Жане); дезинтеграция сознания (Гросс); дезинтеграция личности (Найссер и др.). Акцентируется склонность к фиксации (Масселон, Найссер), из которой последний выводит эмоциональное обеднение. Фрейд и Гросс подчеркивают факт существования отколовшихся представлений. Фрейд первым продемонстрировал «принцип преобразования» (вытеснение и косвенное возрождение комплексов) при параноидной dementia praecox. Тем не менее механизмов, описанных Фрейдом, недостаточно для объяснения того, почему в результате развивается dementia praecox, а не истерия; как следствие, в случае dementia praecox мы вынуждены допустить наличие специфических сопутствующих истоков аффекта (токсинов?), которые обусловливают конечную фиксацию комплекса и нарушают психические функции в целом. Не следует исключать и возможность того, что эта «интоксикация», первоначально вызванная соматическими причинами, в дальнейшем может присоединиться к последнему комплексу и патологически его трансформировать.

2. Чувственно окрашенный комплекс и его общее влияние на психику

77 Теоретические предпосылки, необходимые для понимания психологии dementia praecox, как таковые исчерпываются содержанием первой главы, ибо все основное, строго говоря, изложено Фрейдом в его работах, посвященных истерии, неврозу навязчивых состояний и сновидениям. Тем не менее наши представления, выработанные на экспериментальной основе, отличаются от таковых у Фрейда; возможно, и понятие чувственно окрашенного комплекса несколько выходит за рамки его воззрений.

78 Фундаментальной основой нашей личности является аффективность[119]. Мысль и действие – это, так сказать, лишь симптомы аффективности[120]. Элементы психической жизни: ощущения, представления и чувства – присутствуют в сознании в виде неких единиц, которые – если провести аналогию с химией – можно сравнить с молекулами.

79 Например, я встречаю на улице давнего друга, и в моем мозгу немедленно возникает образ, функциональная единица – образ моего друга Х. В этой единице, или «молекуле», можно выделить три составляющих, или «радикала»: чувственное восприятие, интеллектуальный компонент (представления, образы памяти, суждения и т. д.) и чувственный оттенок[121]. Эти составляющие неразрывно связаны между собой, в силу чего вместе с образом памяти на поверхность поднимаются и все сопряженные с ним элементы. (Чувственное восприятие представлено одновременным центробежным возбуждением соответствующих сенсорных областей.) Стало быть, у меня есть все основания говорить о функциональной единице.

80 Предположим, что из-за необдуманных слов моего друга Х я оказался вовлечен в очень неприятную историю и долгое время страдал от ее последствий. История эта содержит огромное количество ассоциаций (ее можно сравнить с телом, состоящим из бесчисленного множества молекул); она охватывает людей, предметы и события. Функциональная единица «мой друг» – это лишь одна фигура из многих других. Вся совокупность воспоминаний эмоционально окрашена – в указанном случае острым чувством раздражения. В этом чувственном тоне задействована каждая молекула, так что, независимо от того, появляется она сама по себе или же в сочетании с другими, она всегда несет в себе эмоциональный оттенок, который проступает тем отчетливее, чем яснее мы видим его связь с ситуацией в целом[122].

81 В качестве примера приведу одно событие, свидетелем которого мне довелось стать некоторое время назад. Однажды я прогуливался с неким крайне чувствительным и истеричным молодым человеком. В какой-то момент в деревне зазвонили колокола, и мы услышали прекрасный, гармоничный перезвон. Мой спутник, обычно очень чуткий к колокольному звону, внезапно принялся ругаться; он заявил, что этот отвратительный трезвон невыносим, что сама церковь безобразна, а деревня убога. (Деревня была расположена в весьма живописном месте.) Столь примечательный неуместный аффект заинтересовал меня, и я принялся расспрашивать своего спутника. В ответ тот начал поносить местного пастора. По его словам, у пастора была мерзкая борода, он писал плохие стихи. Мой спутник тоже был склонен к поэзии. Таким образом, корни аффекта крылись в поэтическом соперничестве.

82 Этот пример показывает, как каждая молекула (колокольный звон и т. д.) участвует в чувственном тоне (поэтическое соперничество) всей ткани представлений[123], которую мы называем чувственно окрашенным комплексом. В этом смысле комплекс представляет собой более высокое психическое единство. Исследуя психический материал (например, с помощью ассоциативного эксперимента), мы обнаружим, что практически все ассоциации принадлежат тому или иному комплексу[124]. Конечно, доказать это на практике довольно трудно, но чем тщательнее мы их анализируем, тем отчетливее видим связь отдельных ассоциаций с комплексами. Их отношение к личному комплексу не вызывает сомнений. У здорового человека личный комплекс – это высший психический авторитет. Под ним мы подразумеваем всю совокупность идей, относящихся к «я», вкупе с могучим и постоянно присутствующим чувственным тоном нашего тела.

83 Чувственный тон – это аффективное состояние, сопровождающееся соматическими иннервациями. «Я» – психологическое выражение прочно связанных комбинаций всех телесных ощущений. Таким образом, личность есть самый устойчивый и сильный комплекс, который (если позволяет здоровье) выдерживает все психологические бури. Именно по этой причине представления, имеющие к нам непосредственное отношение, всегда отличаются наибольшей стабильностью и вызывают у нас наибольший интерес; иначе говоря, они обладают самым высоким тоном внимания. (Под «вниманием» Блейлер понимает аффективное состояние[125].)

Острое воздействие комплекса

84 Реальность такова, что в мирный круговорот эгоцентрических представлений постоянно вторгаются идеи с сильным чувственным тоном, т. е. аффекты. Угрожающая ситуация оттесняет безмятежную игру идей и ставит на их место комплекс других чувственно окрашенных представлений. Все остальное новый комплекс отодвигает на задний план. Сейчас он наиболее отчетлив, ибо полностью тормозит все прочие идеи; из эгоцентрических представлений он допускает только те, которые соответствуют его ситуации, и при известных условиях может подавлять до полного (временного) забвения все противоречащие представления, сколь бы сильными они ни были. Теперь он обладает самым интенсивным тоном внимания. (Таким образом, неверно говорить, что мы направляем внимание на что-либо, – состояние внимания устанавливается вместе с соответствующим представлением[126].)

85 Откуда комплекс черпает свою тормозящую или стимулирующую силу?

86 Мы видели, что личный комплекс, благодаря своей прямой связи с телесными ощущениями, наиболее устойчив и богат ассоциациями. Осознание угрозы вызывает страх. Страх есть аффект; следовательно, он сопровождается изменениями в организме, сложным ансамблем мускульных напряжений и раздражениями симпатической нервной системы. Восприятие находит путь к соматической иннервации и тем самым помогает связанному с нею комплексу одержать верх. Страх провоцирует изменения бесчисленных телесных ощущений, что, в свою очередь, вызывает изменение большинства ощущений, на которых основывается нормальное «я». В результате последнее теряет тон внимания (или ясность, или стимулирующее и тормозящее влияние на другие ассоциации). Оно вынуждено уступить место иным, более сильным ощущениям, связанным с новым комплексом, хотя обычно растворяется не полностью, а остается на заднем плане в качестве «аффективного»[127], ибо даже очень сильные аффекты не в состоянии изменить всех ощущений, лежащих в основе «я». Как показывает повседневный опыт, аффективное «я» представляет собой слабый комплекс, обладающий значительно меньшей объединяющей силой, нежели аффективный комплекс.

87 Предположим, что угрожающая ситуация быстро разрешилась; в этом случае комплекс вскоре утрачивает часть тона внимания, ибо телесные ощущения постепенно приобретают свой нормальный характер. Тем не менее в своих физических, а также психических проявлениях аффект продолжает как бы вибрировать еще некоторое время: колени дрожат, сердце колотится, лицо горит или сохраняет бледность, «человек с трудом может оправиться от испуга». Периодически, сначала с короткими, а затем с более длительными интервалами, образ страха, обогащенный новыми ассоциациями, возвращается и вызывает повторные волны аффекта. Подобная персеверация аффекта в сочетании с высокой интенсивностью чувства является одной из причин соответствующего увеличения богатства ассоциаций. Следовательно, обширным комплексам всегда присуща яркая чувственная окраска; наоборот, сильные аффекты всегда оставляют после себя обширные комплексы. Объяснение здесь простое: с одной стороны, крупные комплексы включают в себя многочисленные соматические иннервации, в то время как, с другой, сильные аффекты вследствие мощной и постоянной стимуляции тела констеллируют множество ассоциаций. Обычно отголоски аффекта могут сохраняться бесконечно долго (в виде проблем с желудком и сердцем, бессонницы, тремора и т. д.). Однако постепенно они ослабевают; идеи, связанные с комплексом, исчезают из сознания и только иногда возникают в сновидениях в более или менее завуалированной форме. Комплексы, напротив, сохраняются годами, проявляясь в специфических нарушениях ассоциаций. Их постепенное угасание характеризуется одной общей психологической особенностью – готовностью вновь проявиться почти в полную силу в ответ на аналогичные (хотя и гораздо более слабые) раздражители. Продолжительное время после этого сохраняется состояние, которое я назвал «комплексной чувствительностью». Ребенок, однажды укушенный собакой, будет вскрикивать от ужаса всякий раз, едва только завидит это животное вдалеке. Люди, получившие дурные известия, впоследствии с опаской вскрывают свою корреспонденцию. Эти следствия, способные сохраняться очень долго, позволяют говорить о хроническом воздействии комплекса.

Хроническое воздействие комплекса

88 Здесь мы должны выделить два вида воздействия:

1) следствия, сохраняющиеся в течение длительного периода и вызванные аффектом, возникшим лишь единожды;

2) следствия, приобретающие перманентный характер под влиянием аффекта, получающего непрерывную подпитку.

89 Первую группу нагляднее всего иллюстрирует легенда о Раймунде Луллии[128], который, будучи галантным кавалером, продолжительное время ухаживал за одной дамой. Наконец он получил долгожданную billet [129], в которой его приглашали на ночное свидание. Полный надежд, Луллий явился в назначенное место и приблизился к ожидавшей его даме; внезапно она распахнула платье и обнажила изъеденную раком грудь. Этот эпизод произвел на Луллия столь сильное впечатление, что с тех пор он посвятил жизнь набожному аскетизму.

90 Бывают впечатления, которые остаются на всю жизнь. Продолжительное влияние ярких религиозных переживаний или ошеломляющих событий хорошо известно. Особенно сильно это влияние в юности. Фактически суть воспитания состоит в том, чтобы привить ребенку устойчивые комплексы. Устойчивость комплекса обеспечивается его постоянно активным чувственным тоном. Если чувственный тон угасает, комплекс гаснет вместе с ним. Стойкость чувственно окрашенного комплекса, разумеется, оказывает такое же констеллирующее воздействие на остальную психическую деятельность, как и острый аффект. Все, что согласуется с комплексом, усваивается; остальное же исключается или, по крайней мере, подавляется. Лучшие примеры можно найти в религиозных убеждениях. Любые аргументы pro[130], какими бы избитыми и примитивными они ни были, принимаются безоговорочно, в то время как, с другой стороны, самые веские и правдоподобные аргументы contra[131] не производят впечатления; их просто игнорируют, ибо эмоциональные запреты сильнее всякой логики. Даже у вполне умных людей, получивших достойное образование и обладающих богатым опытом, мы иногда наблюдаем настоящую слепоту, подлинную систематическую анестезию, когда пытаемся убедить их, скажем, в теории детерминизма. Как часто одно-единственное неприятное впечатление вызывает у человека стойкое ложное суждение, которое не может поколебать никакая логика, сколь бы неоспоримой она ни была!

91 Действие комплекса распространяется, однако, не только на мысли, но и на поступки, которым комплекс непрерывно придает вполне определенное направление. Например, многие люди бездумно совершают религиозные обряды и всевозможные необоснованные действия, хотя интеллектуально давно их переросли.

92 Вторая группа хронических следствий, т. е. обусловленных непрерывной поддержкой чувственного тона активными раздражителями, может служить прекрасным примером комплексных констелляций. Наиболее сильные и длительные следствия наблюдаются прежде всего в сексуальных комплексах, где чувственный тон подкрепляется, например, неудовлетворенным сексуальным желанием. Достаточно вспомнить жития святых или романы Золя «Лурд» и «Мечта», чтобы найти тому множество подтверждений. Но все же констелляции не всегда столь грубы и очевидны; часто они действуют более тонко и маскируются символами, направляющими наши мысли и действия. Здесь я вынужден отослать читателя к многочисленным и поучительным примерам, приведенным Фрейдом. Фрейд выдвигает концепцию «симптоматического действия» как особого случая констелляции. (В действительности же следует говорить не только о «симптоматическом действии», но и о «симптоматической мысли».) В своем труде «Психопатология обыденной жизни» он показывает, что наши якобы случайные промахи: оговорки, неправильное прочтение, забывчивость и прочее – обусловлены констеллированными комплексами. В «Толковании сновидений» он указывает, что подобное характерно и для сновидений. В своей экспериментальной работе мы продемонстрировали, что комплексы приводят к характерным и регулярным нарушениям ассоциативных экспериментов (специфические формы реакции, персеверации, увеличение времени реакции, отсутствие реакции, забывание критических или посткритических реакций[132] и т. п.).

93 Эти наблюдения дают нам ценные подсказки в отношении теории комплексов. Отбирая слова-стимулы, я всегда старался отдавать предпочтение самым обычным словам из повседневной речи, дабы избежать интеллектуальных затруднений. Теоретически образованный человек должен реагировать «гладко», но на самом деле это не так. При самых простых словах возникают колебания и другие нарушения, которые можно объяснить только тем, что слово-стимул затронуло некий комплекс. Но почему представление, тесно связанное с комплексом, не может быть воспроизведено «гладко»? Основной причиной является эмоциональное торможение. Комплексы преимущественно находятся в состоянии вытеснения, ибо, как правило, затрагивают самые интимные тайны, которые тщательно оберегаются и которые субъект либо не хочет, либо не может разглашать. Даже в нормальных условиях вытеснение может быть настолько сильным, что у пациента возникает истерическая амнезия на комплекс; иными словами, появляется ощущение какой-то идеи, значимой ассоциации, но смутные сомнения препятствуют ее воспроизведению. Человек чувствует, что хочет что-то сказать, но это «что-то» мгновенно ускользает. То, что ускользнуло, есть мыслекомплекс. Иногда возникает реакция, которая бессознательным образом содержит эту мысль, но субъект не видит ее, и только экспериментатор может указать ему верное направление. Вытесняющее сопротивление также оказывает поразительное влияние и на результаты экспериментов с воспроизведением: в критических и посткритических реакциях часто наблюдается амнезия. Все эти факты указывают на то, что комплекс занимает исключительное положение по сравнению с более нейтральным психическим материалом. Реакции на нейтральный материал протекают «гладко» и, как правило, без задержек; очевидно, у личного комплекса они всегда «под рукой», он в любой момент может использовать их по своему усмотрению. С реакциями на комплекс все иначе. Они зарождаются только в борьбе и, едва появившись, ускользают от личного комплекса; принимают своеобразную форму, и само «я» не знает, каким образом они возникли; нередко сразу после этого такие реакции мгновенно подвергаются амнезии – в отличие от реакций на индифферентный материал, которые часто отличаются высокой стабильностью и могут быть воспроизведены в неизменном виде даже спустя месяцы или годы. Таким образом, комплексные ассоциации меньше подвластны личному комплексу, чем индифферентные. Из этого следует, что комплекс занимает сравнительно независимое положение по отношению к личному комплексу; это вассал, который, впрочем, не собирается безоговорочно подчиняться власти господина. Опыт также показывает, что чем сильнее чувственный тон комплекса, тем интенсивнее и чаще будут проявляться нарушения в ассоциативных экспериментах. Человек с сильным чувственно окрашенным комплексом менее гладко реагирует не только на слова-стимулы в рамках ассоциативного эксперимента, но и на все раздражители повседневной жизни, ибо ему постоянно мешает произвольное влияние комплекса. Самообладание (власть над настроениями, мыслями, словами и поступками) снижается пропорционально силе комплекса; целенаправленные действия все больше уступают место непреднамеренным ошибкам, оплошностям, непредсказуемым промахам, которым сам человек не может найти объяснения. Выраженные нарушения во время ассоциативных экспериментов у субъекта с сильным комплексом, стало быть, возникают потому, что большое количество, казалось бы, безобидных слов-стимулов затрагивает комплекс. В качестве иллюстрации приведу два примера.

94 Случай 1. Слово-стимул «белый» имеет множество устойчивых ассоциаций, но пациентка (после некоторых колебаний) смогла произнести лишь слово «черный». В качестве объяснения я получил еще несколько ассоциаций к слову «белый»: «Белый снег, белое полотно, закрывающее лицо покойного». Пациентка недавно потеряла близкого человека, которого очень любила. Избитое противопоставление, слово «черный», символически подразумевает то же самое, т. е. траур.

95 Случай 2. Слово «краски» вызвало нерешительную реакцию «пейзажи». Последняя объяснялась следующей цепью ассоциаций: «Красками рисуют пейзажи, портреты; еще подкрашивают лицо, когда есть морщины». Пациентка, старая дева, оплакивавшая утрату поклонника, с любовной заботой относится к своей внешности (симптоматическое действие), надеясь сделать себя более привлекательной с помощью косметики. «Лицо красят для роли на сцене, я тоже когда-то играла». Следует пояснить, что она играла в любительских спектаклях еще до того, как возлюбленный покинул ее.

96 Ассоциации людей с сильными комплексами изобилуют примерами такого рода. Однако ассоциативный эксперимент отражает только одну сторону повседневной психологической жизни. Комплексная чувствительность может проявляться и во всех других психических реакциях, как это показано в следующих случаях.

97 Случай 1. Некая юная барышня не может спокойно смотреть, когда из ее пальто выбивают пыль. По этой своеобразной реакции можно проследить мазохистские наклонности. В детстве отец часто шлепал ее по ягодицам, что вызывало сексуальное возбуждение. Впоследствии на все, что хотя бы отдаленно напоминало шлепки, пациентка реагировала выраженной яростью, которая быстро перерастала в сексуальное возбуждение и мастурбацию. Однажды, когда я заметил: «Вы должны слушаться», – она пришла в состояние сильного сексуального возбуждения.

98 Случай 2. Господин Y безнадежно влюбился в даму, которая вскоре вышла замуж за господина X. Хотя господин Y был давно знаком с господином X и даже состоял с ним в деловых отношениях, он постоянно забывал имя знакомого, в результате чего, собираясь писать тому письмо, нередко спрашивал, как его зовут.

99 Случай 3. Молодая женщина со склонностью к истерии подверглась внезапному физическому насилию со стороны возлюбленного и особенно была напугана его половым органом в состоянии эрекции. После этого у нее онемела рука.

100 Случай 4. Некая девушка, спокойно рассказывая мне свой сон, внезапно, без всякой видимой причины, нарочито спрятала лицо за занавеску. Анализ сновидения выявил сексуальное желание, которое полностью объяснило это проявление стыда[133].

101 Случай 5. Многие люди совершают необычайно сложные действия, которые являются, в сущности, не чем иным, как символами комплекса. Я знаю девушку, которая, отправляясь гулять, любит брать с собой коляску. Краснея, она объяснила мне, что так ее принимают за замужнюю даму. Пожилые незамужние женщины часто используют в качестве символов комплекса собак и кошек.

102 Как показывают эти примеры, сильный комплекс постоянно нарушает и искажает мышление и поведение, как в большом, так и в малом. Личность уже не сводится к одному только личному комплексу; бок о бок с ним обитает другое существо; живя своей жизнью, оно тормозит и нарушает развитие личного комплекса, ибо симптоматические действия часто требуют от него много времени и энергии. Таким образом, мы легко можем вообразить, какое влияние на психику оказывает усиление комплекса. Самыми яркими примерами всегда служат сексуальные комплексы. Возьмем, к примеру, классическое состояние влюбленности. Влюбленный одержим своим комплексом: весь его интерес зиждется исключительно на этом комплексе и всем, что с ним связано. Каждое слово, любая вещь напоминают ему о любимой (в ассоциативном эксперименте комплекс могут затронуть даже на первый взгляд совершенно нейтральные слова-стимулы). Самые тривиальные предметы, если они имеют отношение к комплексу, охраняются, подобно бесценным сокровищам; все окружение рассматривается sub specie amoris[134]. Все, что не относится к комплексу, попросту исчезает из поля зрения; все прочие интересы сходят на нет; наблюдаются застой и временная атрофия личности. Только то, что соответствует комплексу, вызывает аффект и принимается психикой. Все мысли и действия стремятся в направлении комплекса; то, что не может быть обращено к нему, отвергается или же совершается формально, без эмоций и старания. Что касается индифферентной деятельности, то здесь возникают самые необычные компрометирующие образования; в деловые письма вкрадываются описки, относящиеся к эротическому комплексу, в устной речи случаются подозрительные оговорки. Поток объективной мысли постоянно прерывается вторжениями из комплекса; в мышлении образуются длительные паузы, которые заполняются эротическими эпизодами.

103 Эта известная схема наглядно показывает влияние сильного комплекса на нормальную психику. Мы видим, что психическая энергия всецело посвящена комплексу в ущерб другому психическому материалу, который, как следствие, не используется. Все стимулы, не соответствующие комплексу, подвергаются частичной апперцептивной дегенерации с эмоциональным обеднением. Даже чувственный тон становится неподобающим: такие мелочи, как ленты, засушенные цветы, фотографии, billets doux[135], пряди волос и прочее, лелеются с величайшей заботой, тогда как насущные вопросы отметаются с улыбкой или полным равнодушием. С другой стороны, любое замечание, хотя бы отдаленно затрагивающее комплекс, мгновенно вызывает сильнейшую вспышку гнева или боли, иногда приобретающую патологические пропорции. (В случае с dementia praecox психиатры нередко отмечают: «На вопрос, женат ли он, пациент разразился неуместным смехом», или «Пациент разрыдался и впал в выраженный негативизм», или «Пациент выказал признаки блокировки» и т. д.) Не имей мы представления о том, что происходит в душе нормального влюбленного человека, его поведение могло бы показаться нам сродни поведению истерика или кататоника. В случае истерии, при которой комплексная чувствительность намного выше нормы, мы почти лишены способов проникнуть в психику больного, а потому вынуждены интуитивно угадывать значение истерических аффектов. При кататонии это совершенно невозможно – вероятно, потому, что до сих пор мы знаем об истерии слишком мало.

104 Психологическое состояние влюбленности можно описать как навязчивый комплекс. Помимо этой особой формы сексуального комплекса, которую я выбрал в качестве примера по дидактическим соображениям, ибо это наиболее распространенная и известная форма навязчивого комплекса, естественно, существует много других видов сексуальных комплексов, способных оказывать столь же сильное воздействие на психику. У женщин часто встречаются комплексы неразделенной или иной безнадежной любви. Здесь мы находим чрезвычайно сильную комплексную чувствительность. Малейший намек со стороны представителей противоположного пола усваивается комплексом и разрабатывается при полном игнорировании даже самых убедительных контраргументов. Незначительное замечание возлюбленного истолковывается как безоговорочное субъективное доказательство его любви. Случайные интересы жениха становятся отправной точкой для аналогичных интересов со стороны женщины – симптоматическое действие, которое быстро исчезает, если роман заканчивается свадьбой или меняется объект обожания. Комплексная чувствительность проявляется и в необычной чувствительности к сексуальным раздражителям, принимающей, в частности, форму напускной стыдливости. В юности особы, одержимые этим комплексом, демонстративно избегают всего, что могло бы напомнить о сексе, – пример общеизвестной «невинности» взрослых дочерей. Хотя эти девушки прекрасно знают, что к чему, все их поведение создает впечатление, будто они не имеют ни малейшего представления о сексе. Если в эти вопросы приходится вникать по медицинским причинам, то вначале кажется, будто перед нами воплощение невинности; вскоре, однако, выясняется, что все необходимые знания присутствуют, за исключением того, что пациентка не может объяснить, откуда они взялись[136]. Психоанализ обычно открывает, что за всеми сопротивлениями кроется обширный репертуар тонких наблюдений и проницательных умозаключений. В дальнейшем стыдливость часто становится невыносимой; в других случаях пациентка начинает проявлять наивный симптоматический интерес ко всякого рода естественным ситуациям, которыми «уже можно интересоваться в этом возрасте…» и т. д. Наиболее распространенные объекты такого симптоматического интереса – невесты, беременности, рождения, скандалы и пр. Тонкий нюх пожилых дам на подобные события вошел в поговорку. Сами же они ссылаются на «объективное, сугубо человеческое любопытство».

105 Здесь мы имеем дело со смещением: при любых обстоятельствах комплекс будет отстаивать свои права. Поскольку у многих людей сексуальный комплекс не может быть реализован естественным образом, он использует окольные пути. В период полового созревания он принимает форму более или менее аномальных сексуальных фантазий, часто чередующихся с периодами религиозного энтузиазма (смещения). У мужчин сексуальность, если она не находит прямого выражения, нередко трансформируется в лихорадочную профессиональную деятельность, увлечение опасными видами спорта или разнообразные хобби, такие как, например, мания коллекционирования. Женщины занимаются каким-либо видом филантропической деятельности, который обычно определяется особой формой комплекса. Одни посвящают себя уходу за пациентами в больницах, где работают молодые врачи; другие развивают в себе странности, чопорное, аффектированное поведение, призванное выражать их исключительность и гордую покорность судьбе. Артистические натуры, в частности, даже выигрывают от подобных смещений[137]. Существует, однако, и очень распространенная разновидность смещения, а именно маскировка комплекса наложением противоположного ему настроения. Это явление часто наблюдается у тех, кто пытается избавиться от хронического чувства беспокойства. Среди таких людей нередко встречаются непревзойденные остряки, тонкие юмористы, чьи шутки, однако, приправлены долей горечи. Другие скрывают свою боль под наигранной, судорожной жизнерадостностью, которая из-за шумности и искусственности («отсутствия аффекта») вызывает у окружающих неудовольствие. Женщин выдает пронзительная и агрессивная веселость, мужчин – внезапные приступы алкоголизма и прочие эксцессы (скажем, бессознательное бродяжничество). Подобные смещения и маскировки могут, как мы знаем, порождать подлинно двойственные личности, всегда вызывавшие интерес писателей-психологов (ср. повторяющуюся проблему «двух душ» у Гёте, а также у современных писателей: Германа Бара, Горького и др.). «Раздвоение личности» – это не просто литературная метафора, а научный факт, представляющий немалый интерес для психологии и психиатрии, особенно тогда, когда он проявляется в форме двойственного сознания или диссоциации личности. Отщепленные комплексы всегда отличаются особенностями настроения и характера, как я показал в одном случае такого рода[138].

106 Иногда смещение постепенно приобретает устойчивость, заменяя – по крайней мере, внешне – первоначальный характер. Все знают людей, которые со стороны кажутся необыкновенно веселыми и жизнерадостными. Но такова лишь видимость: внутри (а иногда и в личной жизни) они являются угрюмыми ворчунами, лелеющими старую рану. Часто их истинная природа вдруг прорывается сквозь искусственную оболочку, напускная веселость исчезает, перед нами предстает совершенно другой человек. Порой достаточно одного слова, жеста, задевающего больное место, чтобы обнажить комплекс, таящийся в глубине души. Эти не поддающиеся определению факторы эмоциональной жизни необходимо иметь в виду, прежде чем применять наши грубые экспериментальные методы в отношении сложной психики пациента. При проведении ассоциативных экспериментов с участием больных, страдающих высокой комплексной чувствительностью (как при истерии и dementia praecox), мы находим преувеличенные формы нормальных механизмов; следовательно, для их описания и обсуждения недостаточно одного только психологического aperçu[139].

3. Влияние чувственно окрашенного комплекса на значение ассоциаций

107 Как комплекс проявляет себя при ассоциативном эксперименте, объяснялось уже неоднократно; по этому вопросу мы вынуждены отослать читателя к нашим более ранним публикациям. Здесь мы рассмотрим лишь один момент, имеющий теоретическое значение. Мы часто сталкиваемся с реакциями, которые построены следующим образом:

108 Первая реакция в каждом из трех приведенных примеров содержит комплекс (в первой и третьей он относится к эротическим отношениям, а во второй – к чувству ущемленности, или ущербности (Beeinträchtigung)). Вторые реакции в паре демонстрируют персеверирующий чувственный тон предыдущей реакции, о чем свидетельствуют слегка увеличенное время ответов и их поверхностный характер. Как указано в моей статье «Ассоциации нормальных субъектов» (т. 2 собр. соч. автора. – Ред.), такие ассоциации, как зуб – зубы, относятся к словесно-моторным сочетаниям, пожар-ище – к словообразующим, а Tisch – Fisch – к рифмованным. Эксперименты с использованием отвлекающих факторов показывают, что число словесно-моторных сочетаний и реакций по созвучию при снижении внимания увеличивается. Всякий раз, когда внимание ослабевает, поверхностность ассоциаций усиливается, а их значение, соответственно, снижается. Значит, если во время ассоциативного эксперимента без искусственного отвлечения внимания количество поверхностных ассоциаций внезапно возрастает, мы вправе полагать, что внимание пациента снижено. Причину следует искать во внутренних факторах. Следуя инструкциям, субъект должен сосредоточить все свое внимание на эксперименте. Если его внимание ослабевает, т. е. отклоняется от значения стимульного слова без какой-либо внешней причины, то в таком случае должна существовать внутренняя причина, которую мы обычно обнаруживаем в предшествующей или даже в той же самой реакции. Возникает представление, окрашенное интенсивным чувственным тоном, комплекс, который вследствие сильной чувственной окраски достигает в сознании высокой степени ясности или, если он вытеснен, оказывает тормозящее действие на сознательный разум и тем самым временно нейтрализует или ослабляет влияние направляющей идеи (внимание к стимульному слову). Корректность этого предположения, как правило, можно без труда предъявить с помощью анализа[140].

109 Таким образом, описанное нами явление имеет практическое значение в качестве указания на комплекс. С теоретической точки зрения важно, что комплекс не обязательно осознается субъектом. Даже будучи вытесненным, он может оказывать тормозящее воздействие на сознание и нарушать функцию внимания; иными словами, он способен сдерживать интеллектуальную работу сознания (удлиненное время реакции), делать ее невозможной (отсутствие реакции) или снижать ее значение (реакции по созвучию). Ассоциативный эксперимент выявляет лишь отдельные элементы этого воздействия, в то время как клинические и психологические наблюдения показывают те же явления в более широком контексте. Сильный комплекс, например неотступное беспокойство, препятствует сосредоточению; мы не в состоянии отбросить его и направить нашу деятельность и наш интерес в другое русло. Допустим, мы намеренно попытаемся отвлечься, чтобы «забыть о тревогах»; возможно, на короткий промежуток времени нам это и удастся, но даже в таком случае к новому занятию мы подойдем без энтузиазма; хотя мы этого не осознаем, комплекс мешает полностью отдаться стоящей перед нами задаче. Мы становимся жертвой всевозможных торможений; во время мысленных пауз («потери мысли») появляются фрагменты комплекса, вызывающие характерные нарушения интеллектуальной деятельности, подобные тем, которые наблюдаются во время ассоциативных экспериментов. Мы допускаем описки в соответствии с закономерностями, выявленными Мерингером и Майером[141]; часто случаются сгущения, персеверации, антиципации и прочее, а также фрейдистские ошибки, содержание которых раскрывает детерминирующий комплекс. Оговорки возникают в критических местах, т. е. тогда, когда мы произносим слова, имеющие значение для комплекса. Мы совершаем ошибки при чтении, ибо в тексте видим слова, относящиеся к комплексу. Часто эти слова появляются на периферии зрительного поля[142] (Блейлер). В разгар наших «отвлекающих» занятий мы ловим себя на том, что напеваем или насвистываем некую мелодию; слова, которые нам крайне трудно припомнить, представляют собой комплексную констелляцию. В других случаях мы без остановки бормочем связанные с комплексом слова, часто специальные термины или иностранные заимствования. Нас может весь день преследовать навязчивая мысль, мелодия или слово, которые вертятся у нас на языке; это тоже комплексные констелляции[143]. Иногда мы рисуем на бумаге или столе каракули, которые нетрудно истолковать с точки зрения комплекса. Везде, где нарушения, вызванные комплексом, находят словесное выражение, мы наблюдаем смещения, построенные на созвучии или объединении фраз. Здесь я должен отослать читателя к примерам, приведенным Фрейдом[144].

110 Из собственных наблюдений упомяну ассоциацию одной беременной женщины: на слово Knochen («кость») она ответила словом Bett («кровать, койка»), подразумевая Wochenbett («роды, послеродовой период»)[145]. Словесный автоматизм Бюно-Варилья[146] дал следующий ход мыслей: Варинас – Манила – сигарилла – гаванская сигара. Поскольку я забыл спички, то решил не тушить зажженной сигары, пока не прикурю от нее свою добрую гавану. Слово Бюно-Варилья было произнесено как раз вовремя – в тот самый миг, когда сигара вот-вот должна была потухнуть. Наконец, ассоциация Morgenrock – Taganrog преследовала одну даму, муж которой отказался покупать ей новый халат (Morgenrock)[147].

111 Эти примеры призваны лишний раз проиллюстрировать то, что Фрейд подробно описывает в своем труде «Толкование сновидений»: вытесненные мысли маскируются сходствами – как слов (созвучие), так и зрительных образов. Последняя форма смещения особенно отчетливо проявляется в сновидениях.

112 Те, кто страшится анализа сновидений (по Фрейду), могут найти много подобного материала в мелодических автоматизмах. Например, однажды в разговоре некто в шутку заметил, что если уж жениться, то непременно на женщине с чувством собственного достоинства. Один из присутствующих, мужчина, который недавно женился на девушке, известной своей гордостью, начал насвистывать известную популярную песенку. Поскольку нас с ним связывали дружеские отношения, я поинтересовался, какие в ней слова. Он ответил: «Мне кажется, я часто слышал этот мотив на улице, но слов не знаю». Я попросил его все-таки постараться припомнить слова, которые на самом деле мне были хорошо известны, однако ему это не удалось; напротив, он уверял, что никогда их не слышал. Припев звучал так: «Говорила мне мать сельскую девушку не брать».

113 Одна юная особа, прогуливаясь в сопровождении мужчины, на чье скорое предложение она надеялась, тихонько напевала свадебный марш из «Лоэнгрина».

114 Один молодой человек, недавно защитивший диссертацию, полдня насвистывал «Смотри, герой-победитель идет»[148] Генделя.

115 Другой мой знакомый, радуясь новой прибыльной должности, выдал свои чувства тем, что без конца напевал: «Разве мы рождены не для славы?».

116 Коллега, встретив во время обхода медсестру, которая, как предполагалось, была беременна, поймал себя на том, что сразу же после этого стал насвистывать: «Жили-были принц и принцесса, они нежно любили друг друга»[149].

117 Полагаю, в дальнейшем пополнении коллекции мелодических автоматизмов нет необходимости: каждый может ежедневно наблюдать их сам. Как мы видим, во всех этих примерах вытесненные мысли предстают в замаскированной форме. Мы знаем, что пение и свист часто сопровождают действия, не требующие полного «катексиса – сосредоточения – внимания» (Фрейд). Остаточного внимания хватает, чтобы вызвать мечтательное движение мыслей, относящихся к комплексу. Однако целенаправленная деятельность не позволяет комплексу обрести отчетливость; он может быть выражен лишь смутно, как, например, в мелодических автоматизмах, содержащих мыслекомплекс в обычной метафорической форме. Сходство заложено в самой ситуации, настроении («Смотри, герой-победитель идет», свадебный марш, «Жили-были принц и принцесса») или словесном выражении («сельскую девушку не брать»). В этих случаях мыслекомплекс не возникает ясно в сознании, но проявляется в более или менее символической форме. Как далеко могут заходить подобные символические констелляции, лучше всего показывает замечательный пример, приведенный Фрейдом в его труде «Психопатология обыденной жизни»: в строке «Exoriare aliquis nostris ex ossibus ultor»[150] Фрейд прослеживает пропущенное его другом местоимение aliquis (A-liquis – liquid («жидкость») – чудо с кровью св. Януария), относящееся к задержке менструации у его любовницы. В подтверждение фрейдовских механизмов приведу аналогичный пример из собственной практики.

118 Некто пожелал продекламировать стихотворение Гейне «Под северным небом, на склоне суровом…»[151]. Дойдя до слов «Сосна задремала», он безнадежно застрял, напрочь забыв продолжение – «как белым покровом». Этот провал в памяти, учитывая то, что стихотворение довольно известное, показался мне странным, поэтому я попросил описать, что приходит в голову при словах «белый покров». Ход мыслей был следующий: «Белый покров наводит на мысль о саване – белом льняном полотне, которым накрывают покойников – (пауза) – теперь я вспоминаю о моем близком друге – недавно его брат скоропостижно скончался – говорят, от удара, он был очень тучным – мой друг тоже тучный, и иногда я думаю, что с ним может случиться то же самое – он слишком мало двигается – когда я узнал о его смерти, то испугался – это может случиться и со мной, в нашей семье мы склонны к полноте – мой дед тоже умер от удара – я сам слишком толстый и недавно решил пройти курс похудения».

119 Приведенный выше пример ясно показывает, как вытеснение изгоняет из сознательного разума сходства даже тогда, когда они представлены в символической форме, и «тормозит» их, привязывая к комплексу. Как следствие, этот человек бессознательно отождествил себя с сосной, завернутой в белое полотно.

120 Итак, мы вполне можем предположить, что желание продекламировать стихотворение было симптоматическим действием; тем самым человек хотел дать выход возбуждению, вызванному комплексом. Другой излюбленной областью комплексных констелляций являются каламбуры. Некоторые люди наделены особым талантом к подобным шуткам; среди них я знаю нескольких с очень сильными комплексами, подлежащими вытеснению. Приведу простой пример, типичный для явлений такого рода.

121 На некоем мероприятии присутствовал господин Х, беспрестанно сыпавший хорошими и плохими каламбурами. Когда подали апельсины, он выдал: «O-rangierbahnhof» (rangier-bahnhof – «сортировочная станция»). Господин Z, который весь вечер упрямо оспаривал теорию комплексов, воскликнул: «Полагаю, доктор, из этого вы бы заключили, что Х подумывает отправиться в путешествие». «Так и есть! – с удивлением подтвердил Х. – Последнее время я много думал о том, чтобы куда-нибудь поехать, но пока не получается». В частности, Х думал о поездке в Италию; отсюда и констелляция через апельсины, посылку с которыми он недавно получил от своего итальянского друга. Естественно, произнося каламбур, он не осознавал его значения: комплексные констелляции всегда остаются и должны оставаться нечеткими.

122 По схожему принципу построены и сновидения; они суть символическое выражение вытесненного комплекса. В сновидениях мы находим прекрасные примеры выражения на основе сходства образов[152]. Фрейду, как известно, наконец-то удалось направить анализ сновидений в правильное русло. Остается надеяться, что психологи вскоре признают этот факт, ибо польза от этого была бы колоссальной. Толкование сновидений (по Фрейду) является фундаментальным для концепции выражения на основе сходства образов, которая так важна для психологии dementia praecox. В связи с этим, возможно, будет нелишним привести анализ еще одного сновидения в дополнение к уже изложенным в работе «Диагностические исследования ассоциаций»[153].

123 Один мой знакомый[154] однажды поведал мне следующий сон: «Я видел, как лошадей поднимали на толстых канатах на большую высоту. Особенно сильное впечатление на меня произвела одна из них. Это был могучий гнедой конь, которого обвязали веревками и поднимали, словно тюк. Внезапно канат оборвался, и конь рухнул на мостовую. Я был уверен, что он погиб, но тут он вскочил на ноги и помчался по улице. Я заметил, что он волочит за собой тяжелый кряж, и удивился, как ему удается двигаться вперед так быстро. Конь был явно напуган и легко мог стать причиной несчастного случая. Тут появился всадник на маленькой лошадке; он поехал впереди обезумевшего коня и тем самым вынудил того замедлить бег. Правда, я все еще опасался, что он может задавить всадника. В это время откуда-то возник экипаж и покатился перед всадником, заставив испуганную лошадь скакать еще медленнее. Тогда я подумал, что теперь все в порядке, опасность миновала».

124 Я разбил сновидение на отдельные фрагменты и спросил моего знакомого, какие мысли и образы приходили ему в голову при каждом из них. Подъем лошадей: ему казалось, что лошадей поднимают на небоскреб, при этом они были связаны точно так же, как лошади, которых спускают в шахты для работы под землей. Недавно Х видел в одном периодическом издании фотографию строящегося небоскреба; работы велись на головокружительной высоте, и он подумал, что это очень тяжело; такая работа ему не понравилась бы. Я попытался проанализировать образ лошади, которую поднимают на небоскреб. Х сообщил, что лошади были обвязаны канатами так же, как и лошади, которых спускают в шахты. На фотографии в периодическом издании сновидца особенно поразила работа на головокружительной высоте. В шахтах лошадям тоже приходится работать. Возможно, слово «шахта» (Bergwerk, букв. «горные работы») было результатом сгущения двух сновидческих мыслей: «горы» как выражения высоты и «работы» как выражения тяжелого труда, усилий и т. д. Я спросил X, какие ассоциации вызывает у него слово «гора», на что он незамедлительно сообщил, что сам страстный альпинист и во время сновидения испытывал сильное желание совершить восхождение, а также отправиться в путешествие. Однако жена очень беспокоилась и не отпускала его одного. Сопровождать его она не могла, так как была беременна. По этой причине супругам пришлось отказаться от давно запланированной совместной поездки в Америку (небоскреб). Они понимали, что, как только в семье появятся дети, путешествовать станет труднее и что всюду побывать невозможно. (Оба очень любили путешествовать и путешествовали много.) Необходимость отказаться от поездки в Америку была сновидцу особенно неприятна: у него имелись деловые отношения с этой страной, и во время личного визита он рассчитывал наладить новые важные связи. На этой надежде он выстроил смутные планы на будущее, весьма смелые и лестные для его честолюбия.

125 Резюмируем сказанное выше. Гора может быть истолкована как вершина; подниматься на гору = добиться успеха; работа = тяжелый труд. Основной смысл сна может быть таков: «Успеха можно достичь только тяжелым трудом». В сновидении вершина ясно выражена посредством небоскреба «головокружительной высоты», который символизирует Америку, цель устремлений моего друга. Образ лошади, который, очевидно, ассоциируется с идеей труда, кажется символическим выражением «тяжелой работы»: работа на небоскребе, на который поднимают лошадь, очень тяжелая, такая же, как работа, которую лошади выполняют в шахтах. Более того, в разговорной речи у нас есть выражения «пахать как лошадь», «впрягаться во что-либо» и т. д.

126 Обнаружение этих ассоциаций дает нам некоторое представление о значении первой части сновидения; мы нашли путь, ведущий к сокровенным надеждам и ожиданиям сновидца. Если мы предположим, что смысл этой части сновидения – «успеха можно достичь только тяжелым трудом», то сновидческие образы можно истолковать как символическое выражение этой мысли.

127 Вернемся к началу сновидческого рассказа: «Я видел, как лошадей поднимали на толстых канатах на большую высоту. Особенно сильное впечатление на меня произвела одна из них. Это был могучий гнедой конь, которого обвязали веревками и поднимали, словно тюк». На первый взгляд описание противоречит анализу, проведенному до сих пор, а именно утверждению, что достичь вершины можно только тяжелым трудом. Конечно, можно быть и поднятым. Здесь Х вспомнил, что всегда презирал тех скалолазов, которых поднимали на самые высокие вершины на веревках, точно «мешки с мукой». Сам он никогда не нуждался в посторонней помощи. Таким образом, лошади в сновидении – это «другие люди», которые оказались на вершине, не приложив к тому ни малейших усилий. Выражение «словно тюк» также, по-видимому, выражает презрение. Но где же в сновидении сам сновидец? Согласно Фрейду, он должен где-то присутствовать; более того, обычно именно сновидец является главным действующим лицом. Это, несомненно, «могучий гнедой конь». Сильная лошадь похожа на сновидца, во‑первых, потому, что она может много работать, во‑вторых, потому, что гнедая масть напоминает «здоровый загар», какой часто бывает у альпинистов. Следовательно, гнедой конь вполне может быть сновидцем. Его поднимают, как и остальных. Но подъем самого сновидца неясен; он даже противоречит выявленной нами центральной мысли: успеха можно достичь только посредством тяжелого труда.

128 Мне показалось особенно важным выяснить, верна ли моя догадка о том, что гнедой конь символизирует самого сновидца. С этой целью я попросил его обратить внимание на следующий фрагмент: «Я заметил, что лошадь тащила за собой тяжелый кряж». Он сразу вспомнил, что из-за мощного, коренастого телосложения его некогда прозвали кряжем. Значит, я не ошибся: с гнедым конем было связано даже его прозвище. Кряж мешал коню или, по крайней мере, должен был мешать, и Х был удивлен, что конь тем не менее продвигается вперед так быстро. «Продвигаться» – синоним «достигать успеха». Таким образом, несмотря на бремя и препоны, Х продвигается вперед, причем так стремительно, что у него создается впечатление, будто лошадь напугана и может легко стать причиной несчастного случая. В ответ на соответствующий вопрос Х заметил, что лошадь, если бы она упала, могла попасть под тяжелое бревно или же под напором этой движущейся массы «налететь на что-нибудь».

129 На этом ассоциации с указанным эпизодом были исчерпаны. Я перешел к анализу другого фрагмента, а именно к обрыву каната. Мое внимание привлекло слово «мостовая». Х объяснил, что во сне видел ту же самую улицу, на которой находится его контора. Некогда он надеялся разбогатеть, построить карьеру, однако из этого ничего не вышло. Впрочем, даже если бы его мечты осуществились, он был бы обязан своим положением не столько собственным заслугам, сколько личным связям. Следовательно, фраза «Канат оборвался, и конь рухнул на мостовую» предельно ясна. Это символическое выражение его разочарования. Сновидец не преуспел, подобно другим людям, сумевшим достичь вершины без малейших усилий со своей стороны. Но те, кто оказался предпочтительнее его и добился успеха, не способны совершить ничего стоящего, ибо «что лошади делать наверху?» Несмотря на высокое положение, они ничего не могли сделать, ибо заняли не свое место. Как позже пояснил сновидец, его разочарование было настолько велико, что на мгновение он почти утратил веру в будущее. Во сне он подумал, что лошадь погибла, но вскоре с удовлетворением увидел, что она поднялась на ноги и ускакала. Иными словами, он не позволил себе «опустить руки» и смиренно принять поражение.

130 Если толкование предыдущей части верно, с этого момента, очевидно, начинается вторая часть сновидения, соответствующая, вероятно, новому периоду в жизни сновидца, поэтому я попросил Х сосредоточить внимание на лошади, уносящейся прочь. Х припомнил, что видел, как рядом с гнедым конем на мгновение появилась другая лошадь; она тоже тащила за собой бревно и скакала галопом. Впрочем, фигура виделась нечетко и быстро исчезла. Это обстоятельство (наряду с запоздалым воспроизведением) указывает на то, что образ второй лошади находился под сильным вытесняющим влиянием, а значит, имеет особое значение для анализа. Х тащил бревно с кем-то другим; этим человеком должна была быть его жена, с которой он впряжен «в ярмо» супружества. Вместе они волочат кряж. Несмотря на бремя, которое легко могло помешать его продвижению, он скачет галопом, что опять же выражает нежелание покориться судьбе. Х ассоциировал несущуюся во весь опор лошадь с картиной Вельти[155] «Лунная ночь», где на карнизе здания изображены скачущие лошади. Одна из них – сильный жеребец – встает на дыбы. На той же картине изображена супружеская пара, лежащая в постели. Так, образ скачущей лошади (которая сначала галопировала в паре с другой) отсылает нас к весьма двусмысленной картине Вельти. Здесь мы неожиданно выявляем сексуальный нюанс сновидения, в котором до сих пор видели только комплекс амбиций и карьеризма. Символ лошади, которая до сих пор представала лишь в качестве трудолюбивого домашнего животного, теперь приобретает сексуальное значение, что подтверждается сценой с лошадьми на карнизе. Там лошадь является символом страстного импульсивного желания, которое, очевидно, тождественно сексуальному влечению. Как показывают ассоциации, сновидец боялся, что конь упадет или под напором движущегося бревна «налетит на что-нибудь». Эту vis а tergo[156] можно легко истолковать как отражение порывистого темперамента X, который, как он сам опасался, может подтолкнуть его к необдуманным поступкам.

131 Сновидение продолжается: «Тут появился всадник на маленькой лошадке; он поехал впереди обезумевшего коня и тем самым вынудил его замедлить бег». Сексуальный пыл обуздан. Х сообщил, что по одежде и общему виду всадник был похож на его начальника. Это согласуется с первой частью толкования: начальник сдерживает стремительный бег лошади, другими словами, препятствует быстрому продвижению X, постоянно держась впереди него. Однако нам еще предстоит выяснить, получает ли сексуальная мысль, которую мы только что обнаружили, дальнейшее развитие. Возможно, она скрывается под выражением «маленькая лошадка», которое показалось мне весьма примечательным. Х утверждал, что лошадь была маленькой и изящной, как лошадка-качалка. Это напомнило ему эпизод из детства. Будучи еще ребенком, он увидел женщину, находящуюся на позднем сроке беременности, в юбке с кринолином, которые тогда были в моде. Это зрелище, показавшееся ему весьма комичным, требовало объяснений, поэтому он спросил у матери, не носит ли эта женщина под одеждой лошадку. (Он имел в виду одну из тех маленьких лошадок, которых пристегивали к поясу на карнавалах или в цирке.) С тех пор всякий раз, когда видел женщин в положении, он вспоминал свою детскую гипотезу. Его жена, как мы уже говорили, ждала ребенка, и ее беременность ранее упоминалась как обстоятельство, препятствующее путешествиям. Здесь беременность сдерживает пыл, который мы должны рассматривать как сексуальный. Стало быть, этот фрагмент сновидения гласит: беременность жены накладывает ограничения на мужа. Эта мысль, несомненно, активно вытесняется и оказывается необычайно хорошо спрятанной в ткани сновидения, которое на первый взгляд полностью состоит из символов профессиональных устремлений. Однако беременность, очевидно, не является достаточным основанием для сдержанности, ибо сновидец опасается, что конь все же может задавить всадника. Затем появляется медленно катящийся экипаж, который еще больше замедляет бег лошади. Когда я спросил Х, кто находился в экипаже, он вспомнил, что там были дети. Мысль о детях, судя по всему, была вытеснена, в результате чего сновидец вспомнил о них только в ответ на прямой вопрос. Это был «целый воз детей», как выразился мой друг. Воз детей сдерживает его пыл.

132 Смысл сновидения теперь совершенно ясен и сводится вкратце к следующему: беременность жены и проблемы, которые создает слишком большое число детей, накладывают ограничения на мужа. Это сновидение исполняет желание, поскольку представляет сдержанность как нечто уже достигнутое. Внешне это сновидение, как, впрочем, и все остальные, выглядит бессмысленным, но даже в его верхнем слое достаточно ясно проступают надежды и разочарования человека, стремящегося сделать карьеру. Внутри же оно скрывает чрезвычайно личный вопрос, который вполне мог сопровождаться болезненными чувствами.

133 Анализируя и интерпретируя ткань сновидения, я воздерживался от указания на многочисленные аналогичные связи, сходство образов, аллегоричность фраз и т. д. Всякий, кто внимательно изучит этот материал, не сможет не заметить этих характерных особенностей мифологического мышления. Здесь я лишь подчеркну, что неоднозначность отдельных сновидческих образов («сверхдетерминация», по Фрейду) является еще одним признаком расплывчатости и неопределенности сновидческого мышления. Образы сновидения относятся к обоим комплексам бодрствующей жизни (самоутверждению и сексуальности), хотя в бодрствующем состоянии они четко разграничены. Поскольку в сновидениях чувствительность к различиям значительно снижена, содержание двух комплексов может перетекать друг в друга – по крайней мере, в символической форме.

134 Хотя на первый взгляд это явление может показаться непонятным, оно логически вытекает из предыдущих допущений[157]. Наши эксперименты с отвлечением внимания подтверждают гипотезу о том, что для состояния ослабленного внимания характерны крайне поверхностные ассоциации. Состояние ослабленного внимания выражается в сниженной ясности представлений. Когда представления нечетки, смутны и различия между ними; в таких обстоятельствах чувствительность к ним естественным образом исчезает, ибо она есть всего лишь функция внимания или ясности мышления (эти два понятия синонимичны).

135 Следовательно, ничто не может помешать смешению различных (во всем остальном обособленных) представлений («психических молекул»). Экспериментально это проявляется в увеличении количества непрямых ассоциаций в состоянии ослабленного внимания[158]. Как известно, непрямые ассоциации (особенно в условиях отвлеченного внимания) обычно представляют собой не что иное, как словесные смещения посредством избитых сочетаний фраз или звуков[159]. Вследствие отвлечения внимания психика теряет прежнюю уверенность в выборе средств выражения и вынуждена мириться со всевозможными ошибками в речевой и слуховой системах, подобно больному, страдающему парафазией[160]. Легко представить, что внешние отвлекающие факторы в нашем эксперименте заменены комплексом, оказывающим свое автономное воздействие наряду с активностью личного комплекса. Мы уже обсуждали возникающие при этом ассоциативные явления. При затрагивании комплекса процесс сознательного ассоциирования нарушается и становится поверхностным, что обусловлено перенаправлением внимания на лежащий в основе комплекс («угнетение внимания»). При нормальной деятельности личного комплекса другие подлежат торможению, в противном случае сознательная функция направленного ассоциирования была бы невозможной. Отсюда следует, что комплекс может дать о себе знать лишь косвенно, посредством нечетких симптоматических ассоциаций и действий, имеющих более или менее символический характер[161]. (См. примеры, приведенные выше.) В норме проявления комплекса должны характеризоваться слабостью и нечеткостью, ибо им не хватает полного катексиса внимания, поглощенного личным комплексом. Следовательно, личный и автономный комплексы можно непосредственно сравнить с двумя видами психической деятельности в эксперименте с отвлечением внимания. В нем львиная доля внимания направлена на запись ассоциаций и лишь небольшая его часть – на сам акт ассоциирования; что касается комплексов, то основное внимание обращено на функционирование личного комплекса, в то время как автономный получает только незначительный процент внимания (при условии, что нет аномального возбуждения). По этой причине автономный комплекс может «мыслить» только поверхностно и нечетко, т. е. символически; аналогичный характер должны иметь и конечные результаты (автоматизмы, констелляции), просачивающиеся в деятельность личного комплекса и сознание.

136 Здесь следует вкратце обсудить понятие символизма. Мы используем термин «символический» в противоположность «аллегорическому». Аллегория для нас – это намеренная интерпретация мысли, подкрепленная образами, тогда как символы представляют собой лишь нечеткие, второстепенные ассоциации к мысли, скорее затемняющие, нежели проясняющие ее. Как утверждает Пеллетье, «символ – низшая форма мышления. Его можно определить как ложное восприятие тождественности или сильной аналогии между двумя объектами, между которыми в действительности существует лишь отдаленное сходство»[162]. Таким образом, Пеллетье, как и мы, предполагает, что необходимыми условиями возникновения символических ассоциаций являются недостаточная чувствительность к различиям, дефицит различительной способности. Применим теперь эти соображения к сновидениям.

137 Врата в царство сна отпирает императив: «Вы хотите спать; вы не хотите, чтобы вам что-то мешало»[163]. Суггестивная сила этого императива действует как абсолютная команда для личного комплекса и подавляет все его ассоциации. Но автономные комплексы, как мы уже убедились, больше не находятся под непосредственным контролем личного. На некоторое время их можно оттеснить на второй план, но полностью усыпить невозможно. Они подобны маленьким вторичным душам; эти души имеют в организме собственные аффективные корни, благодаря которым всегда остаются бодрствующими. Во время сна они, возможно, пребывают в таком же угнетенном состоянии, как и во время бодрствования, ибо императивная команда «спать»[164] тормозит все второстепенные мысли. Тем не менее периодически они могут передать свои размытые, внешне бессмысленные побочные ассоциации спящему «я», как и среди дневного шума в состоянии бодрствования. Сами мыслекомплексы не могут проявиться, поскольку торможение, вызванное внушением, направлено главным образом против них. Если же им удастся преодолеть внушение и завладеть полным катексисом внимания, сон, конечно, немедленно прервется. Мы часто наблюдаем это при гипнозе истериков: пациенты засыпают на короткий промежуток времени, но внезапно в испуге просыпаются, разбуженные мыслекомплексом. Бессонница часто возникает из-за буйства комплексов, против которых аутосуггестивная сила сна уже не действует. Если мы, применив подходящие методы, усилим энергию таких пациентов, они смогут подавить свои комплексы и снова обретут способность спать. Однако подавление комплекса означает не что иное, как отнятие внимания, т. е. лишение ясности. Таким образом, мыслекомплексы зависят от небольшой доли ясности; по этой причине они способны проявить себя только в расплывчатых, символических выражениях, а также склонны к контаминации (загрязнению) из-за недостаточной дифференциации. Нет необходимости допускать фактическую цензуру сновидческих мыслей во фрейдовском смысле; торможение, оказываемое командой «спать», представляется вполне достаточным объяснением.

138 Наконец, следует упомянуть еще об одной характерной особенности комплексов – о склонности к контрастным ассоциациям. Как показал Блейлер (см. гл. 1), всякая целенаправленная психическая деятельность должна сопровождаться своей противоположностью. Это абсолютно необходимо для надлежащей координации и управления. Опыт свидетельствует, что при каждом решении эти противоположности проявляются в виде ближайших ассоциаций. В норме они не препятствуют размышлениям; напротив, способствуют им и полезны для нашей деятельности. Но если по какой-либо причине энергия индивидуума снижена, он легко становится жертвой контригры положительного и отрицательного, ибо чувственного тона решения уже недостаточно для пересиливания и сдерживания противоположностей. Особенно часто мы наблюдаем это тогда, когда энергию пациента истощает сильный комплекс. Внимание ко всему, что не относится к комплексу, становится поверхностным; соответственно, ассоциации теряют четкую направленность. Результатом, с одной стороны, является поверхностный тип ассоциаций, а с другой – противоположности, которые уже не могут быть обузданы. Множество примеров этого мы находим при истерии, для которой характерны исключительно эмоциональные противоположности (см. у Блейлера), а также при dementia praecox, для которой типичны эмоциональные и словесные контрасты (см. работу Пеллетье). Словесные контрасты были обнаружены Странски в его экспериментах с форсированной речью.

139 В дополнение к изложенному в главах 2 и 3 остается добавить несколько общих замечаний о природе и развитии комплексов.

140 Каждое аффективное событие становится комплексом. Если он не сталкивается с родственным и уже существующим и имеет лишь сиюминутное значение, он постепенно теряет насыщенность чувственного тона и погружается в массу латентных воспоминаний, где остается до тех пор, пока связанное с таким комплексом впечатление не вызовет повторного воспроизведения. Если же он сталкивается с уже существующим комплексом, последний усиливает его и помогает временно одержать верх. Наиболее яркие примеры этого можно наблюдать при истерии, где кажущиеся мелочи могут приводить к мощным вспышкам аффекта. В таких случаях впечатление затрагивает (прямо или символически) недостаточно вытесненный комплекс и тем самым вызывает настоящую бурю чувств, которая, учитывая незначительность события, представляется окружающим абсолютно неадекватной. Кроме того, установлено, что самые сильные чувства и импульсы связаны с самыми сильными комплексами, посему нет ничего удивительного в том, что большинство комплексов имеют эротическо-сексуальную природу, как и большинство сновидений и истерий. Особенно у женщин, для которых сексуальность является центром психической жизни, вряд ли найдется комплекс, не связанный с сексом. Вероятно, именно этим обстоятельством обусловлено значение сексуальной травмы для истерии, которое Фрейд считал универсальным. В любом случае в психоанализе мы всегда должны помнить о сексуальности, хотя это не означает, что в основе каждого случая истерии лежит исключительно она. Любой сильный комплекс может вызвать истерические симптомы у тех, кто к этому предрасположен; по крайней мере, такое создается впечатление. Все другие типы комплексов я оставляю без упоминания, ибо попытался вкратце описать наиболее распространенные из них в другой своей работе[165].

141 В интересах нормального человека освободиться от любого навязчивого комплекса, который мешает надлежащему развитию личности (приспособлению к окружающей среде). Обычно это дело времени. Нередко, однако, для избавления от комплекса приходится прибегать к искусственным средствам. Мы знаем, что одним из важнейших является смещение. Люди склонны цепляться за что-то новое, особенно если оно сильно контрастирует с комплексом («мастурбационный мистицизм»). Истерию можно вылечить, если вызвать новый навязчивый комплекс[166]. То же мнение высказывает Соколовский[167]. Успешно вытесненный комплекс сохраняет повышенную чувствительность в течение длительного времени, т. е. имеет тенденцию к рецидиву. Если вытеснение – это просто результат компромисса, то возникает стойкая неполноценность, истерия, при которой возможна лишь ограниченная адаптация к окружающему миру. Но если комплекс остается полностью неизменным, что, естественно, происходит только при очень серьезном повреждении личного комплекса и его функций, тогда мы обязаны предположить dementia praecox[168]. Обратите внимание: я говорю здесь только с психологической точки зрения и просто констатирую то, что можно обнаружить в психике пациента, страдающего этим заболеванием. Высказанное мною воззрение отнюдь не исключает возможности того, что непреодолимая стойкость комплекса может быть обусловлена внутренним отравлением, первоначально вызванным тем же самым аффектом. Эта гипотеза представляется мне весьма вероятной: как известно, в большинстве случаев dementia praecox комплекс находится на переднем плане, в то время как при всех первичных отравлениях (алкогольных, уремических и т. д.) комплексы играют второстепенную роль. В пользу моей гипотезы говорит и то обстоятельство, что многие случаи dementia praecox начинаются с ярко выраженных истероидных симптомов, которые с течением болезни только «дегенерируют», приобретая характерную стереотипированность и бессмысленность. По этой причине психиатры старшего поколения прямо говорили о дегенеративных истерических психозах.

142 Вышесказанное можно резюмировать следующим образом. Наблюдая со стороны, мы видим лишь объективные признаки аффекта. Постепенно (или очень быстро) эти признаки усиливаются и искажаются настолько, что даже при поверхностном взгляде допускать нормальное психическое содержание уже не представляется возможным. Тогда мы говорим о dementia praecox. Более развитая химия или анатомия будущего, вероятно, позволят выявить объективные метаболические аномалии или связанные с ними токсические эффекты. Наблюдая изнутри (что, естественно, осуществимо только с помощью сложных аналогических умозаключений), мы выясняем, что субъект не в силах психологически освободиться от комплекса: он управляет всеми его ассоциациями и констеллирует все его действия, что неизбежно ведет к дегенерации личности. Насколько далеко простирается сугубо психологическое влияние комплекса, пока не установлено, но мы можем предположить, что токсические эффекты играют важную роль в прогрессирующей дегенерации.

4. Dementia praecox и истерия: параллели

143 Исчерпывающее сравнение dementia praecox и истерии было бы возможно только в том случае, если бы мы обладали более глубокими познаниями относительно как нарушений ассоциативных процессов при обоих заболеваниях, так и в первую очередь аффективных расстройств у здоровых людей. В настоящее время до этого далеко, посему здесь я намерен ограничиться рассмотрением психологических сходств на основе предыдущего обсуждения. Как покажут приведенные ниже материалы ассоциативного эксперимента, предварительное сравнение dementia praecox и истерии необходимо для понимания феномена кататонических ассоциаций.

А. Эмоциональные нарушения

144 Современные исследователи dementia praecox (Крепелин, Странски и др.) помещают эмоциональные нарушения в центр клинической картины. Они отмечают, с одной стороны, «эмоциональное отупение», а с другой – несоответствие идеаторного содержания и аффекта (Странски).

145 Поскольку притуплению чувств, наблюдаемому на последних стадиях dementia praecox, трудно найти аналог при истерии (это, безусловно, две совершенно разные болезни), я сосредоточусь на апатичных состояниях в течение острого периода. Эмоциональное безразличие, столь заметное во многих случаях dementia praecox, имеет определенное сходство с belle indifférence истериков, либо излагающих свои симптомы с улыбчивой безмятежностью и, таким образом, производящих неадекватное впечатление, либо невозмутимо рассуждающих о том, что должно бы их трогать до глубины души. В работе «Диагностические исследования ассоциаций»[169] я описал случаи, когда больные совершенно бесстрастно говорили о предметах, имеющих для них самое интимное значение. Особенно это бросается в глаза при анализе, неизменно выявляющем причину неадекватного поведения. Пока комплекс в силу активного торможения остается неосознанным, пациенты могут спокойно рассуждать о нем, даже «проговаривать его» в нарочито легкомысленном тоне. Иногда подобное «проговаривание» равносильно его «раз-ощущению», замещению комплекса противоположным настроением.

146 Долгое время я наблюдал истеричную пациентку, которая всякий раз, когда ее одолевали мрачные мысли, приводила себя в настроение буйного веселья, таким способом вытесняя комплекс. Рассказывая о чем-то печальном, она неизменно громко смеялась. В других случаях она говорила о своих комплексах с абсолютным безразличием (хотя сама нарочитость рассказа ее выдавала), как будто они не имели к ней никакого отношения. Психологическая причина такого несоответствия идеаторного содержания и аффекта, по всей видимости, состоит в том, что комплекс автономен, а потому может быть воспроизведен только тогда, когда человек сам того пожелает. Как следствие, мы понимаем, что belle indifférence никогда не бывает продолжительным, но внезапно прерывается дикой вспышкой аффекта, рыданиями или чем-то подобным. Практически то же самое наблюдается при эйфорической апатии у пациентов с dementia praecox; здесь также характерны периодически возникающие и кажущиеся беспричинными приступы угрюмости, акты агрессии или неожиданные выходки, которые не имеют ничего общего с прежним равнодушием. Во время совместных обследований профессор Блейлер и я сталкивались с этим неоднократно: как только путем анализа удавалось обнажить комплекс, маска апатии или эйфории спадала и сменялась адекватным аффектом, часто довольно бурным. То же случается при истерии, когда задевают больное место. Однако пробить защиту комплекса удается не всегда. Иногда пациенты продолжают давать «заносчивые», ни к чему не обязывающие ответы или вовсе отказываются говорить; чем теснее связь между комплексом и вопросами, тем неохотнее на них отвечают.

147 Нередко после намеренного или непреднамеренного раздражения комплекса у явно апатичных пациентов все же возникает реакция, имеющая несомненное отношение к затронувшему комплекс стимулу. Очевидно, в некоторых случаях стимул действует спустя определенный инкубационный период. Я видел много истериков, которые с наигранным безразличием и поверхностностью рассуждали о критических моментах, так что мне приходилось только удивляться их псевдосамообладанию. Несколько часов спустя меня вызывали в отделение, потому что у того или иного пациента начинался приступ. В таких обстоятельствах неизменно выяснялось, что наша беседа (пусть и с опозданием) вызвала сильный аффект. То же самое можно наблюдать в развитии параноидального бреда (Блейлер). Жане[170] заметил, что его больные оставались спокойными в ситуации, которая в действительности должна была их взволновать. Лишь после латентного периода продолжительностью несколько часов или даже дней возникал соответствующий аффект. Я могу подтвердить это наблюдение. Во время землетрясения Бец зафиксировал у себя самого ощущение, которое он назвал «эмоциональным параличом»[171].

148 Аффективные состояния без адекватного идеаторного содержания, столь распространенные при dementia praecox, также имеют свои аналоги при истерии. Достаточно вспомнить, например, тревожные состояния при неврозе навязчивых состояний. Идеаторное содержание, как правило, настолько неадекватно, что сами пациенты четко сознают его логическую несостоятельность и считают его бессмысленным; и все же кажется, что именно оно вызывает беспокойство. То, что это не так, было убедительно показано Фрейдом; со своей стороны, я всецело разделяю его точку зрения. Мне вспоминается одна пациентка, описанная в «Диагностических исследованиях»[172]; эту больную преследовала неотступная мысль, будто она заразила своими навязчивыми идеями священника и врача. Хотя она снова и снова убеждала себя в том, что мысль эта совершенно необоснованна и абсурдна, ее тем не менее мучила сильнейшая тревога. При истерии частые депрессии в подавляющем большинстве случаев пациенты объясняют тем, что можно классифицировать исключительно как «причины-ширмы». В действительности же мы имеем дело с нормальными рассуждениями и мыслями, подвергшимися вытеснению. Некая молодая женщина, страдавшая истерией, погрузилась в такую глубокую депрессию, что при каждом ответе заливалась слезами без всякого видимого основания. Она упрямо приписывала свое состояние болям в руке, которые иногда испытывала во время работы. В конце концов выяснилось, что у нее была любовная связь с мужчиной, который не хотел на ней жениться, что и вызывало постоянное беспокойство. Посему, прежде чем утверждать, что пациент впал в депрессию по какому-то «неадекватному» поводу, необходимо учесть механизмы, свойственные каждому нормальному человеку, а именно – стремящиеся вытеснить все неприятное и запрятать это как можно глубже.

149 Приступы сильного возбуждения при dementia praecox могут возникать тем же образом, что и взрывные аффекты при истерии. Всякому, кто лечил истеричных пациентов, известно о внезапных вспышках аффекта и резком обострении симптомов. Во многих случаях мы сталкиваемся с психологической загадкой и ограничиваемся констатацией: «Пациент снова возбужден». Однако тщательный анализ всегда позволяет обнаружить четкую причину: необдуманное замечание, тревожное письмо, годовщину некоего важного события и т. д. Достаточно лишь пустяка, мелочи, иногда просто символа, чтобы высвободить комплекс[173]. Так и при dementia praecox иногда удается (путем тщательного анализа) найти психологическую подсказку, которая приведет к источнику возбуждения. Естественно, это возможно не во всех случаях, ибо эта болезнь слишком туманна; тем не менее у нас нет никаких оснований полагать, будто такой связи не существует в принципе.

150 В том, что аффекты при dementia praecox, по всей вероятности, не угасают, а лишь смещаются и тормозятся особым образом, можно убедиться в тех редких случаях, когда мы располагаем полной катамнестической картиной болезни[174]. Внешне бессмысленные аффекты и настроения могут быть субъективно истолкованы как галлюцинации и патологические идеи, которые, в силу своей тесной связи с комплексом, поддаются воспроизведению лишь с трудом или не поддаются ему вовсе, когда болезнь находится в стадии обострения. Если кататоник постоянно озабочен галлюцинаторными сценами, вторгающимися в его сознание с непреодолимой силой и обладающими гораздо более интенсивным чувственным тоном, чем внешняя реальность, легко понять, почему он не способен адекватно отвечать на вопросы врача. Если пациент, как, например, Шребер, воспринимает всех окружающих его людей как «мимолетно явившихся», очевидно, что он не может адекватно реагировать на стимулы реальности, хотя по-своему реагирует вполне разумно.

151 Типичной чертой dementia praecox является дефицит самообладания, или буйство аффектов. Мы находим его везде, где эмоциональность патологически усилена, прежде всего при истерии и эпилепсии. Этот симптом указывает лишь на серьезные нарушения сборки «я», т. е. существование очень мощных автономных комплексов, которые больше не вписываются в иерархию личного комплекса.

152 Недостаток эмоционального раппорта[175], характерный при dementia praecox, иногда встречается и при истерии, когда нам не удается заинтересовать пациента и проникнуть в комплекс. При истерии это состояние является временным, ибо интенсивность комплекса варьирует. В случаях dementia praecox, где комплекс в высшей степени стабилен, достичь эмоционального раппорта возможно лишь на короткие промежутки времени, при проникновении в комплекс. При истерии проникновение в комплекс дает известные плоды; при dementia praecox мы не достигаем ничего: впоследствии больной реагирует на нас столь же холодно и отстраненно, как и раньше. При определенных условиях анализ может даже вызвать обострение симптомов, тогда как при истерии после анализа обычно наступает некоторое улучшение. Любой, кто проникал в сознание истерика с помощью анализа, знает, что таким образом приобретается больше власти над пациентом. (Между прочим, то же относится и к обычным исповедям.) При dementia praecox, напротив, даже после самого тщательного анализа все остается без изменений. Пациенты не могут нащупать путь в сознание врача; они придерживаются своих бредовых утверждений, приписывают аналитику враждебные мотивы, одним словом, были и остаются неподвластными влиянию.

Б. Характерологические отклонения

153 Характерологические нарушения занимают важное место в симптоматике dementia praecox, хотя в действительности говорить о «характере dementia praecox» едва ли корректно. С таким же успехом можно было бы рассуждать об «истерическом характере», привнося в него всевозможные предубеждения, такие как моральная неполноценность и т. п. Истерия не создает никакого особого характера – она просто усиливает уже существующие черты. Как следствие, среди истериков встречаются все виды темперамента: эгоистичные и альтруистичные личности, преступники и святые, сексуально возбудимые и фригидные натуры и т. д. Единственное, что типично для истерии, – это существование мощного комплекса, несовместимого с личным.

154 Среди характерологических нарушений при dementia prae-cox можно упомянуть аффектацию (манерность, эксцентричность, манию оригинальности и т. д.). Мы часто встречаем этот симптом и при истерии, особенно в тех случаях, когда пациенты оказываются вне своей социальной стихии. Распространенной формой аффектации является претенциозное и жеманное поведение женщин более низких социальных сословий: портних, медсестер, горничных и прочих – при соприкосновении с теми, кто социально выше их, а также мужчин, недовольных своим социальным положением и пытающихся создать хотя бы видимость образованности или солидности. Подобные комплексы часто сочетаются с аристократическими замашками, увлечением литературой и философией, экстравагантными, «оригинальными» взглядами и высказываниями. Они проявляются в преувеличенной манерности, особенно в речи, которая изобилует высокопарными выражениями, специальными терминами, вычурными аффектированными оборотами и напыщенными фразами. Мы наблюдаем эти особенности главным образом у тех больных dementia praecox, у которых в той или иной форме наблюдается «делирий социального возвышения» (Крафт-Эбинг).

155 Сама по себе аффектация не содержит ничего специфического для dementia praecox; болезнь перенимает этот механизм у «нормальной» истерии. Таким пациентам свойственно особое пристрастие к неологизмам, звучащим, на их взгляд, более изысканно (умно, учено и т. д.). Одна из моих пациенток, например, называла такие выражения «словами силы» и питала особую склонность к самым заумным выражениям, которые, очевидно, казались ей исполненными особого смысла. Помимо прочего, «слова силы» служат для подчеркивания индивидуальности и придания их автору как можно большей солидности. Они выделяют ценность личности на фоне сомнений и враждебности и по этой причине часто применяются в качестве защитных и заклинательных формул. Один из находившихся под моим наблюдением пациентов с dementia praecox всякий раз, когда врачи отказывали ему в чем-либо, угрожал им словами: «Я, великий герцог Мефистофель, приговорю вас к кровной мести как представителей орангутанга». Другие, подобно Шреберу, употребляют «слова силы» для изгнания голосов[176].

156 Аффектация также выражается в жестах и почерке, причем последний украшается всевозможными причудливыми росчерками и завитушками. Нормальные аналоги этого можно найти у девушек, которые из прихоти вырабатывают весьма примечательную или своеобразную манеру письма. Пациенты, страдающие dementia praecox, часто обладают характерным почерком: он отражает противоречивые склонности в их психике – буквы то наклонные, то вертикальные, то крупные, то мелкие. То же самое можно наблюдать и у темпераментных истериков, при этом легко показать, что там, где затрагивается комплекс, почерк меняется. Изменения в таких местах часто встречаются даже у нормальных людей.

157 Аффектация, естественно, не является единственным источником неологизмов. Многое пациент черпает из сновидений, в особенности – из галлюцинаций. Нередко они представляют собой словесные сгущения и ассоциации по созвучию, поддающиеся анализу; часто их происхождение удается объяснить в соответствии с принципами, вкратце изложенными в предыдущих главах. (Отличные примеры приведены у Шребера.) Происхождение «словесного салата» можно понимать и сквозь призму снижения уровня сознания (abaissement du niveau mental) Жане. Многие шизофреники, склонные к негативизму и не реагирующие на вопросы, выказывают «этимологические» наклонности: вместо ответа они препарируют фразу врача и дополняют ее звуковыми ассоциациями, вплоть до смещения и сокрытия комплекса. Не желая отвечать на заданный вопрос, они пытаются переключить внимание на фонетику (аналогично стремлению не отвечать на слово-стимул[177]). Существуют и другие признаки того, что созвучия производят большее впечатление на пациентов с dementia praecox, чем на других больных; им очень нравится разбирать и толковать слова[178]. В целом аналогичное влечение к новым словесным конструкциям выказывает и бессознательное. (Ср. «небесные языки» классических сомнамбул, в частности, любопытные слова, изобретенные Элен Смит[179].)

158 Бестактность, ограниченность ума и невосприимчивость к доводам встречаются как у нормальных, так и у патологических субъектов, особенно там, где задействованы аффективные причины. Так, достаточно твердого религиозного или какого-либо иного убеждения, чтобы при определенных обстоятельствах человек сделался узколобым, безжалостным и жестоким. В таких случаях предполагать «эмоциональное отупение» нет никакой необходимости. Вследствие чрезмерной чувствительности истерики становятся эгоистичными, бесцеремонными, невыносимыми для себя и окружающих. Здесь причина не обязательно кроется в «отупении» как таковом – они просто ослеплены аффектом. Тем не менее я должен подчеркнуть еще раз: психологические механизмы при истерии и dementia praecox только схожи, а не тождественны. При dementia praecox они гораздо утонченнее (возможно, потому, что осложнены токсическими проявлениями).

159 Дурашливое поведение гебефреников аналогично мории[180] у истериков. Долгое время я наблюдал интеллектуально развитую истеричную пациентку, часто впадавшую в состояние сильного возбуждения. В такие периоды она вела себя исключительно глупо и по-детски. Это случалось всякий раз, когда ей приходилось подавлять печальные мысли, связанные с ее комплексом. Жане тоже сталкивался с подобным поведением, которое встречается во всех градациях: «Эти люди разыгрывают своего рода комедию, притворяются юными, наивными, вкрадчивыми; они симулируют полное неведение и, наконец, уподобляются маленьким детям»[181].

В. Интеллектуальные нарушения

160 При dementia praecox сознание предъявляет наблюдателю аномалии, которые часто сравнивают с таковыми при истерии и гипнозе. Во многих случаях наблюдаются признаки сужения сознания, т. е. ограничения ясности мышления одним-единственным представлением при патологической нечеткости всех второстепенных ассоциаций. Этим, по мнению некоторых авторов, объясняется слепое принятие идей без торможения или коррекции – явление, аналогичное суггестии. Другие стремятся объяснить на этой основе и особую внушаемость кататоников (эхосимптомы). Тут можно только возразить, что существует значительное различие между нормальной и кататонической внушаемостью. В норме субъект старается придерживаться внушения как можно точнее. При истерии, в зависимости от степени и характера болезни, возникают всевозможные приукрашивания; например, суггестия «спать» может легко перейти в истерогипноз или истерическое сумеречное состояние; иногда внушения реализуются лишь частично, с добавлением вспомогательных действий, изначально не предусмотренных[182]. По этой причине управлять гипнозом при тяжелой истерии часто труднее, чем у нормальных людей. При кататонии фактор случайности во внушении проявляется еще сильнее. Нередко внушаемость ограничивается моторной сферой, что приводит только к эхопраксии и часто лишь к эхолалии. При dementia praecox словесное внушение случается редко; даже в случае успеха его действие не поддается управлению и имеет явно случайный характер. К нормальной внушаемости всегда примешивается некоторое количество посторонних элементов. Тем не менее я не могу назвать ни одной причины, почему кататоническая внушаемость – по крайней мере, в ее нормальных проявлениях – не может быть сведена к тем же механизмам, что и при истерии. Мы знаем, что при последней произвольный элемент внушения следует искать в автономном комплексе. Нет никаких оснований полагать, что это не относится и к dementia praecox. Аналогичное непредсказуемое поведение наблюдается при dementia praecox и в отношении прочих терапевтических мер, таких как перевод в другое учреждение, выписка[183], воспитание личным примером и т. д. В какой степени улучшение состояния у хронических кататоников при переводе в другие условия зависит от психологических факторов, показал Риклин в своих чрезвычайно ценных исследованиях[184].

161 Ясность сознания при dementia praecox подвержена всевозможным формам помутнения; она может варьировать от максимальной четкости до глубочайшей спутанности. Со времен Жане колебания ясности сознания при истерии почти вошли в поговорку. Здесь мы можем выделить два вида расстройства: кратковременное и постоянное. Первое может представлять собой легкое engourdissement[185] продолжительностью несколько секунд или галлюцинаторный, экстатический припадок, также весьма краткий. При dementia praecox характерны внезапные торможения, мгновенная «потеря» мысли и молниеподобное галлюцинаторное вторжение чуждых позывов. Устойчивые нарушения сознания при истерии проявляются в форме сомнамбулических состояний с многочисленными галлюцинациями, а также «летаргических» (Левенфельд[186]) или каталептических состояний. При dementia praecox они наблюдаются в стойких галлюцинаторных фазах с более или менее выраженной спутанностью сознания и ступорозных состояниях.

162 Функция внимания почти всегда расстроена, но такие нарушения часто встречаются и при истерии. Жане пишет о les troubles de l’attention[187]: «Можно сказать, что основное нарушение состоит не в угнетении интеллектуальных способностей, а в трудности фиксации внимания. Разум пациентов неизменно занят некой смутной беспокоящей мыслью, в силу чего они не могут всецело сосредоточиться на предлагаемом их вниманию объекте». Как показано в первой главе, слова Жане применимы и к dementia praecox. Причина нарушений концентрации внимания – автономный комплекс, парализующий все другие виды психической деятельности. Как ни странно, этот факт ускользнул от Жане. Примечательно, что при истерии, как и во всех аффективных состояниях, пациенты всегда возвращаются к своей «истории» (как при травматической истерии) и все их мысли и действия констеллируются исключительно комплексом. Подобная ограниченность, только многократно усиленная, часто наблюдается при dementia praecox, особенно при ее параноидных формах. Полагаю, приводить примеры здесь нет необходимости.

163 При обоих заболеваниях ориентация меняется одинаково причудливым образом. При dementia praecox, например, когда больной не выказывает выраженного возбуждения, сопровождающегося глубокой спутанностью сознания, часто создается впечатление, что его беспокоят иллюзии, но ориентация в целом не нарушена. При истерии такое ощущение возникает не всегда, хотя в правильности ориентации мы можем убедиться во время сеанса гипноза. Гипноз подавляет истерический комплекс и способствует воспроизведению личного. Как при истерии дезориентация обусловлена патогенным комплексом, оттесняющим личный, так и при dementia praecox за совершенно четкими ответами легко могут последовать самые невероятные высказывания[188]. Особенно часто ясность сознания нарушается в острой стадии заболевания, когда пациенты находятся в реальном сновидении, т. е. в состоянии «комплексного делирия»[189].

164 Как мы уже упоминали, галлюцинаторно-бредовые фазы можно сопоставить с аналогичными периодами при истерии, хотя следует помнить, что речь все же идет о разных заболеваниях. Воспользовавшись методом анализа, предложенным Фрейдом, мы увидим, что содержание истерического делирия всегда представляет собой четкий комплексный делирий, т. е. патогенный комплекс появляется автономно и разрешается тем или иным образом, обычно в форме исполнения желаний[190].

165 Нечто подобное нетрудно обнаружить в острых фазах dementia praecox. Каждый психиатр знаком с делирием незамужних женщин, которые разыгрывают помолвки, браки, коитус, беременность и роды. Я упоминаю об этом лишь вскользь и вернусь к этим вопросам позже, ибо они играют важную роль в становлении симптомов[191].

166 Сказанное подводит нас к бреду и галлюцинациям. Оба симптома встречаются при всех душевных болезнях, а также истерии, посему в этом случае мы, должно быть, имеем дело с заранее сформированными механизмами, которые, как правило, приводятся в действие различными токсинами. Здесь нас главным образом интересует содержание бреда и галлюцинаций, к которым мы причисляем и патологические идеи. И снова истерия, самое прозрачное из всех психических заболеваний, может оказать нам известную помощь. В некотором смысле бред можно сопоставить с навязчивыми идеями, а также предрассудками и узколобыми предубеждениями, основанными на аффекте, которые так часто встречаются при истерии; наконец – с телесными болями и недугами, на которые упорно жалуются больные. Поскольку в этой работе я не имею возможности обсуждать генезис бредовых утверждений, остается надеяться, что читатель знаком с соответствующими трудами Фрейда[192]. Бредовые утверждения истерика суть смещения; иными словами, сопутствующий аффект на самом деле относится не к ним, а к замаскированному таким способом вытесненному комплексу. Непреодолимая одержимость указывает лишь на то, что некий комплекс (обычно сексуальный) вытесняется; то же верно в отношении и всех других истерических симптомов, о которых регулярно сообщают пациенты. Ныне у нас есть все основания полагать – десятки анализов тому подтверждение, – что аналогичный процесс фактически лежит в основе бреда, характерного и для dementia praecox[193].

167 Приведу простой пример[194]. Тридцатидвухлетней горничной удалили все зубы, чтобы установить искусственные. Ночью после операции она впала в сильнейшее состояние тревоги. Она считала себя навеки проклятой и пропавшей, ибо совершила великий грех: ей ни в коем случае не следовало вырывать себе зубы. Окружающие должны были молиться за нее, дабы Бог простил ей это прегрешение. На следующий день она успокоилась и усердно работала, но в последующие ночи тревога только усилилась. Я обследовал пациентку на предмет ее прошлого, а также расспросил ее хозяев, у которых она служила несколько лет. Однако тем ничего не было известно; сама пациентка отрицала какую-либо эмоциональную составляющую своей прошлой жизни, с большим чувством настаивая на том, что удаление зубов было единственной причиной беспокойства. Болезнь быстро прогрессировала, и ее пришлось поместить в клинику со всеми признаками кататонического возбуждения. Позже выяснилось, что в течение многих лет она скрывала незаконнорожденного ребенка, о существовании которого даже ее родные не имели ни малейшего представления. Годом ранее она познакомилась с мужчиной, за которого хотела выйти замуж, но боялась, что жених немедленно порвет с ней, если узнает о ее прошлом. Именно в этом крылся подлинный источник тревоги; учитывая ситуацию, неадекватность аффекта, связанного с удалением зубов, вполне понятна.

168 Механизм смещения – путь к пониманию происхождения бредовых утверждений. Этот путь изобилует препятствиями, ибо пресловутое своеобразие бреда при dementia praecox едва ли допускает какие-либо аналогии. Тем не менее нормальная и истерическая психология дает нам ряд подсказок, все же позволяющих (пусть в незначительной степени) приблизиться к постижению наиболее распространенных форм бреда.

169 Бред отношения был тщательно проанализирован и объяснен Блейлером[195]. Чувства отношения имеются везде, где присутствует сильно выраженный комплекс. Характерная особенность всех сильных комплексов – усвоение всего, что только возможно. Известно, например, что, когда мы находимся во власти мощного аффекта, у нас часто возникает ощущение, будто «люди это заметят». Острый аффект влечет за собой усвоение из окружающей среды совершенно незначительных событий, что порождает грубейшие ошибки в суждениях. Столкнувшись с какой-либо неприятностью, мы тотчас же, в порыве гнева, делаем вывод, что нас обидели или оскорбили намеренно. При истерии, в зависимости от интенсивности и продолжительности аффекта, предубеждения такого рода могут закрепиться на достаточно длительное время, вызывая легкий бред отношения. Отсюда всего один шаг до бредового предположения о тайных «махинациях», а это уже прямая дорога к паранойе[196]. Однако часто невероятные и гротескные бредовые идеи при dementia praecox трудно свести к бреду отношения. Если пациент, например, воспринимает все происходящее внутри и снаружи него как неестественное и «фальшивое», вполне вероятно, что здесь мы имеем дело с более стихийным расстройством, нежели бред отношения[197]. Очевидно, в его апперцепции присутствует нечто препятствующее нормальному усвоению фактов. Какого-то оттенка либо слишком мало, либо слишком много, что и придает апперцепции характерный вид.

170 При истерии наблюдается аналогичное явление, а именно расстройство чувств, связанных с деятельностью (Tätigkeit-sgefühle). Всякая психическая деятельность сопровождается, помимо чувственного тона удовольствия или боли, еще одним чувственным тоном, характеризующим эту деятельность особым образом (Хеффдинг[198]). Что под этим подразумевается, лучше всего объясняют наблюдения Жане в области психастении. Здесь волевым решениям и действиям сопутствуют не чувства, которые должны сопровождать их в норме, а, например, sentiments d’incomplétude[199]: «Субъект чувствует, что действие не завершено, чего-то не хватает». Бывает и так, что каждое волевое решение влечет за собой sentiment d’incapacité [200]: «Такие люди заранее испытывают болезненные чувства при одной только мысли о том, что им придется делать что-либо; больше всего их страшит действие. Все они, по их собственным словам, мечтают о жизни, в которой ничего делать не нужно»[201]. Отклонение, исключительно важное для психологии dementia praecox, – это sentiment d’automatisme[202]. Один пациент описал его следующим образом: «Я не могу сказать, что я в действительности делаю: все во мне происходит механически и совершается бессознательно. Я – машина»[203]. С чувством автоматизма тесно связано sentiment de domination[204]. Одна женщина так охарактеризовала это чувство: «Вот уже четыре месяца, как мне в голову приходят странные мысли. Мне кажется, что они навязаны извне; кто-то заставляет меня их озвучивать и внушает грубые слова; не моя вина, если мои губы и язык действуют вопреки моей воле».

171 Пациент с dementia praecox тоже мог бы сказать нечто подобное. Соответственно, вопрос, а не есть ли это случай dementia praecox, вполне допустим. Изучая работы Жане, я внимательно следил, нет ли в его клиническом материале случаев dementia praecox, ибо у французского автора такое вполне могло произойти. Однако я не обнаружил ничего подозрительного, а потому не имею оснований полагать, что упомянутая выше больная действительно страдала dementia praecox. Более того, мы часто слышим похожие замечания от истерических пациентов, особенно сомнамбул, а также находим нечто подобное у нормальных людей, пребывающих во власти необычайно сильного комплекса, например у поэтов и художников. (См. что Ницше говорит о происхождении Заратустры[205].) Хорошим примером расстройства чувств, связанных с деятельностью, является sentiment de perception incomplète[206][207]. Один из пациентов утверждает: «Я словно вижу все сквозь завесу, дымку, стену, которая отделяет меня от реальности». Подобным образом мог бы выразиться и нормальный человек, находящийся под непосредственным влиянием мощного аффекта. Так же говорят шизофреники, когда описывают присущее им неотчетливое восприятие окружающего («Мне кажется, что вы как будто доктор»; «Говорят, это моя мать»; «Похоже на Бургхольцли, но это не она»)[208]. Одна из пациенток Жане сказала: «Мир представляется мне гигантской галлюцинацией». То же самое в полной мере относится к шизофреникам, которые живут в сновидениях (особенно при обострениях) и действуют соответственно, как во время болезни, так и в катамнезе.

172 Sentiments d’incomplétude в особенности применимы к аффектам. Пациентка Жане говорит: «Мне кажется, что я больше не увижу своих детей; я безразлична и холодна ко всему. Я хотела бы прийти в отчаяние, кричать от боли. Я понимаю, что должна быть несчастна, но не чувствую себя таковой; я не испытываю ни радости, ни горя. Я знаю, что еда вкусная, но не нахожу в ней прежнего удовольствия и проглатываю ее лишь потому, что так надо… Меня будто окружает толстая оболочка, мешающая испытывать любые нравственные ощущения». Другая больная сказала: «Я хотела бы думать о моей маленькой дочери, но не могу. Мысль о ребенке едва мелькает у меня в голове и тут же исчезает, не вызывая никаких чувств».

173 Я неоднократно слышал спонтанные заявления такого рода как от истеричных пациентов, так и от шизофреников, которые еще способны рассказывать о себе. Одна молодая женщина, которая заболела кататонией и была вынуждена расстаться с мужем и ребенком при весьма трагических обстоятельствах, выказывала полное равнодушие ко всем напоминаниям о семье. В попытке вызвать адекватные чувства я подробно изложил ей печальную ситуацию, в которой она очутилась. Все время, пока я говорил, она смеялась, а когда я умолк, на мгновение успокоилась и сказала: «Я просто больше ничего не чувствую».

174 На наш взгляд, sentiments d’incomplétude суть продукты торможения, осуществляемого чрезмерно сильным комплексом. Когда мы находимся во власти комплекса, полноценным чувственным тоном, т. е. максимальной ясностью, обладают только непосредственно связанные с ним идеи и представления, все остальные внутренние и внешние восприятия угнетаются, в результате чего становятся нечеткими и теряют эмоциональную окраску. Такова основная причина чувств незавершенности и неполноты действия, а также отсутствия аффекта. Эти нарушения объясняют ощущение отчужденности. При истерии способность к рассуждениям сохраняется, что препятствует немедленному проецированию чувств вовне, как при dementia praecox. Тем не менее если мы облегчим процесс проецирования, позволив определенным суеверным представлениям сыграть свою роль, то немедленно получим объяснение в свете некой силы, исходящей извне. Наглядный пример – медиумы, объясняющие множество банальностей трансцендентальными причинами, хотя, надо признать, они никогда не делают это так неуклюже и нелепо, как шизофреники. Только в нормальных сновидениях мы наблюдаем нечто подобное, когда проекция осуществляется абсолютно естественным и безыскусным образом. Психологические механизмы сновидений и истерии тесно связаны с механизмами dementia praecox, посему сравнение со сновидениями я бы не считал излишне смелым. Во сне мы видим, как реальность переплетается с творениями фантазии, бледные воспоминания о состоянии бодрствования обретают осязаемую форму, впечатления от окружающей действительности трансформируются в соответствии с содержанием сновидения. Сновидец оказывается в новом, ином мире, который он спроецировал из самого себя. Вообразите, что сновидец ходит и ведет себя как человек бодрствующий, и вы получите клиническую картину dementia praecox.

175 Я не могу обсуждать здесь все существующие формы бреда – скажу лишь несколько слов об одной известной его разновидности, а именно о воздействии на мышление. Такое воздействие может принимать разные формы, самая распространенная из которых – отчуждение, т. е. «потеря», мысли. Шизофреники часто жалуются, что у них отнимают мысли[209], когда они хотят подумать о чем-либо или что-то сказать[210]. Посредством проекции они нередко возлагают ответственность на некую неизвестную силу или фактор. Внешне «потеря» мысли проявляется в виде ступора: исследователь внезапно перестает получать ответы на свои вопросы[211]. В таких случаях пациент может сказать, что не в состоянии ответить, поскольку все мысли у него «забрали». Ассоциативный эксперимент подсказывает нам, что пролонгированное время реакции и ее отсутствие («пропуски») обычно свидетельствуют о затрагивании комплекса: сильный чувственный тон тормозит ассоциативный процесс. Это явление встречается в усиленной форме при истерии, когда в критические моменты пациенту «просто ничего не приходит в голову». Это уже «потеря» мысли. Механизм при dementia praecox тот же: и здесь мышление тормозится в точках, где затрагивается комплекс (в эксперименте или беседе). Это легко заметить, когда в подходящих случаях сначала говорят о предметах, безразличных пациенту, а затем – о комплексе. На нейтральный материал пациент реагирует без помех, однако стоит затронуть комплекс, как один ступор следует за другим; больные либо вообще ничего не говорят, либо дают самые уклончивые ответы, какие только можно вообразить. Так, от пациенток, состоящих в несчастливом браке, невозможно добиться каких-либо точных сведений об их мужьях, в то время как обо всем остальном они охотно предоставляют самые подробные ответы.

176 Еще одним явлением, заслуживающим внимания, является компульсивное мышление. Больного преследуют странные или абсолютно бессмысленные мысли, над которыми он вынужден размышлять и которые возникают снова и снова. Аналогию этого мы находим в психогенном обсессивном мышлении: как правило, пациенты полностью осознают абсурдность своих мыслей, но совершенно не способны их подавить[212]. Воздействие на мышление извне также проявляется в форме «инспираций». О том, что этот феномен не ограничивается dementia praecox, свидетельствует сам термин: он обозначает психическое событие, которое наблюдается везде, где присутствует автономный комплекс. Инспирация – это внезапное вторжение комплекса в сознание. Для религиозных людей в этом нет ничего необычного; современные протестантские теологи даже придумали ему специальное название – «внутренний опыт». Инспирация – повседневное явление при сомнамбулизме.

177 Наконец, существует особая форма ступора, которую одна из моих пациенток обозначила словом «Bannung» – «зачарованность», или «фасцинация»[213]. Зоммер называет ее «зрительной фиксацией». В ассоциативных экспериментах мы находим подобные «запреты» и вне сферы dementia praecox, особенно в состоянии «эмоциональной тупости». Иногда оно может быть вызвано самим экспериментом или комплексом, затронутым в его ходе. В таких случаях пациенты перестают реагировать (по крайней мере, временно) на слова-стимулы и просто называют окружающие объекты. Я замечал это прежде всего у имбецилов; у нормальных людей, находящихся под влиянием сильного аффекта; у истериков, когда затрагивается комплекс; у больных, страдающих dementia praecox.

178 «Фасцинация» – это переключение внимания со стимульного слова на окружающую среду с целью сокрытия пустоты ассоциаций или комплекса, порождающего этот вакуум. Фактически это то же самое, что прервать неприятный разговор, внезапно начав говорить о чем-то совершенно банальном и не относящемся к делу. Отправной точкой может послужить любой объект в окружении больного. Таким образом, у нас есть достаточно оснований, чтобы ставить «фасцинацию» на одну ступень с нормальными механизмами.

179 Все эти нарушения при dementia praecox группируются вокруг комплекса и относятся к механизмам защиты. В этой связи следует обсудить и негативизм. Прототипом негативизма является ступор, который в определенных случаях может создать впечатление намеренного отказа отвечать, напоминающего истерическое «я не знаю». Следовательно, когда пациенты отказываются отвечать на вопросы, мы вполне можем говорить о «негативизме». Пассивный негативизм легко переходит в активный: в таких случаях пациенты выказывают психическое сопротивление исследованию. Если не брать в расчет случаи, когда негативизм усиливается до такой степени, что приобретает характер общего оборонительного настроения, мы находим и негативизм, и ступор в местах локализации комплекса. Как только во время ассоциативного эксперимента или исследования затрагивается комплекс, больное место, пациент отказывается отвечать и отстраняется. Точно так же истерик использует всевозможные уловки, чтобы скрыть комплекс. При негативизме особенно бросается в глаза выраженная склонность кататонических симптомов к накапливанию. Если при истерии, несмотря на очевидный и прогрессирующий негативизм, затрудняющий исследование, определенные пути доступа к эмоциям все же сохраняются, при негативистской кататонии больной полностью замыкается в себе, так что (по крайней мере, в этот момент) проникнуть в его психику нет никакой возможности. Иногда негативизм может вызвать один-единственный критический вопрос. Особой формой негативизма является «чуждый ответ», с которым мы сталкиваемся в аналогичной форме при синдроме Ганзера. В обоих случаях имеет место более или менее бессознательный отказ отвечать на вопрос, т. е. нечто очень похожее на то, что мы наблюдаем при «фасцинации» и «потере» мысли. При синдроме Ганзера для этого есть веские основания, как показали исследования Риклина и мои: пациенты всеми силами стараются вытеснить свой комплекс. Вероятно, то же происходит и при dementia praecox. В психоанализе истерии мы регулярно сталкиваемся с «чуждыми» ответами или «мимоговорением», призванным обойти комплекс. То же самое наблюдается при dementia praecox, только здесь симптом (и все другие кататонические симптомы) проявляет выраженную склонность к накапливанию. Кататонические симптомы в двигательной области, очевидно, можно рассматривать как расширение этого накапливания. По всей видимости, таков механизм в большинстве случаев. Разумеется, кататонические симптомы также возникают при очаговых и общих нарушениях работы мозга, где видимые психологические взаимосвязи отсутствуют. Однако и здесь мы отнюдь не реже встречаем истерические симптомы, психическая каузация которых – установленный факт. Отсюда следует, что никогда нельзя забывать о возможности противоположного объяснения.

180 Галлюцинация – это просто внешняя проекция психических элементов. Клинически нам известны все градации, от инспираций и патологических идей до громких слуховых галлюцинаций и ярких видений. Галлюцинации – явление универсальное. Dementia рrаесох просто запускает уже существующий механизм, который обычно функционирует в сновидениях. Галлюцинации при истерии, как и в сновидениях, содержат символически искаженные фрагменты комплекса. То же верно в отношении большинства галлюцинаций при dementia praecox[214], хотя здесь символика заходит гораздо дальше и в своем искажении приобретает более сноподобный характер. Искажения речи, подобные сновидческим парафазиям (ср. Фрейд, Странски, Крепелин), чрезвычайно распространены; в основном это контаминации. На семинаре в клинике студентам представили одного из пациентов. Заметив в первом ряду японца, он услышал голоса, кричащие: «Японские грешники» (Japansünder). Примечательно, что у больных, изобретающих многочисленные неологизмы и питающих фантастические бредовые идеи, т. е. полностью находящихся во власти комплекса, голоса нередко выполняют корректирующую функцию. Например, одну из моих пациенток голоса высмеивали за бред величия; однажды они велели сказать врачу, анализировавшему ее бред, что тому «не следует изводить себя». Другому пациенту, который находился в клинике уже несколько лет и всегда пренебрежительно отзывался о своей семье, голоса заявили, что он «тоскует по дому». На основании этих и многих других примеров у меня сложилось впечатление, что корректирующие голоса, возможно, являются вторжениями вытесненного остатка личного комплекса. О том, что нормальный личный комплекс не погибает полностью, а просто оттесняется патологическим, свидетельствует тот факт, что во время тяжелых физических заболеваний или иных важных перемен многие шизофреники внезапно начинают реагировать совершенно адекватным образом[215].

181 Расстройства сна часто встречаются при dementia praecox и могут проявляться самыми разными способами. Сновидения бывают необычайно яркими; это объясняет, почему их коррекция невозможна. Многие пациенты черпают свои бредовые идеи почти исключительно из сновидений, которым приписывают подлинность[216]. Роль, которую яркие сновидения играют при истерии, хорошо известна. Помимо сновидений, сон могут нарушать другие вторжения комплексов, такие как галлюцинации, автохтонные идеи и прочее; аналогичные явления вызывает у истериков гипноз. Шизофреники часто жалуются на неестественный сон, который вовсе не настоящий, а лишь искусственное оцепенение. Подобные жалобы мы слышим во всех случаях, где присутствует сильный комплекс; последний не может быть полностью погашен торможением сна и сопровождает его в качестве постоянного подтона (например, меланхолия, депрессивные аффекты при истерии). Нередко интеллектуально развитые истерики ощущают «беспокойство комплекса» во сне и могут его описать. Так, одна из пациенток Жане сказала: «Во мне всегда есть две или три личности, которые не спят, хотя во время сна личностей меньше; некоторые спят, но очень мало. Этим личностям снятся сны, но сны эти не одинаковые: я чувствую, что некоторые из них видят совсем другое». На мой взгляд, этой больной в полной мере удалось передать ощущение непрекращающейся активности автономных комплексов, которые во время сна не подчиняются торможению, исходящему от личного комплекса.

Г. Стереотипии

182 Под термином «стереотипия» в его самом широком понимании мы подразумеваем стойкое, постоянное воспроизведение чего-либо (вербигерация, каталепсия, шаблонные фразы, персеверация и т. д.). Эти явления относятся к числу наиболее характерных симптомов dementia praecox. В то же время стереотипия в форме автоматизации – одно из самых распространенных явлений в развитии нормальной психики (Спенсер[217]). Все наши способности и все развитие нашей личности зависят от автоматизмов. Автоматизмы возникают следующим образом. Чтобы осуществить некую деятельность, мы направляем все наше внимание на относящиеся к ней представления и благодаря сильному чувственному тону запечатлеваем в памяти различные этапы процесса. В результате частых повторений формируется проторенный «путь», в рамках которого действия совершаются в большинстве случаев без нашей помощи, т. е. «автоматически». Для запуска этого механизма требуется лишь слабый импульс. То же самое иногда происходит пассивно, при наличии сильного аффекта. Последний может принудить нас к определенным действиям; сначала действие сопровождается сильным торможением, однако в дальнейшем, при постоянном повторении аффекта, торможение становится все слабее и слабее, пока, наконец, реакция не возникает даже в ответ на очень слабый импульс. Особенно отчетливо это видно на примере вредных привычек у детей.

183 Сильный чувственный тон, таким образом, прокладывает путь; в сущности, это равносильно тому, что мы говорили о комплексе ранее. Каждый комплекс стремится к автономии, независимому самоизживанию; он обладает большей склонностью к устойчивости и воспроизведению, нежели обычная, индифферентная мысль, а потому имеет больше шансов стать автоматическим. Стало быть, когда что-либо в психике автоматизируется, следует предполагать антецедентный чувственный тон[218]. Ярче всего это проявляется при истерии, где все стереотипии, такие как приступы судорог, состояния транса, жалобы и симптомы, можно проследить до лежащих в их основе аффектов. В нормальном ассоциативном эксперименте при выявлении комплекса обнаруживается, как правило, персеверация[219].

184 При наличии очень сильного комплекса всякое приспособленное к среде развитие прекращается, а ассоциации вращаются исключительно вокруг комплекса. По большому счету то же происходит при истерии, где мы сталкиваемся с сильнейшими комплексами. Развитие личности замедляется, и бо`льшая часть психической энергии расходуется на варьирование комплекса всеми возможными способами (симптоматические действия). Недаром Жане обращает внимание на общие нарушения у «одержимых» пациентов, из которых я бы упомянул следующие: леность, нерешительность, медлительность, утомляемость, безамбициозность, абулию, заторможенность[220]. Если комплексу удается закрепиться, возникает однообразие, в частности внешних симптомов. Кто не сталкивался со стереотипными, изматывающими жалобами истериков и с упрямым, непреодолимым характером их симптомов? Подобно тому как постоянная боль всегда вызывает одни и те же монотонные стоны, так и фиксированная жалоба постепенно обретает стереотипные способы выражения; в итоге мы уже знаем, что день за днем на один и тот же вопрос будем получать в точности один и тот же ответ.

185 При dementia praecox в этих автоматических процессах скрыты нормальные прототипы стереотипий. Исследуя истоки речевых и мимических стереотипий, мы часто раскрываем присущее им эмоциональное содержание[221]. Позже это содержание становится все более и более расплывчатым, как происходит при нормальных и истерических автоматизмах. Единственное отличие таково: соответствующий процесс при dementia praecox, по всей видимости, протекает более быстрым и основательным образом, так что вскоре теряет содержание и аффективность.

186 Опыт показывает, вне всякого сомнения, что при dementia praecox стереотипным становится не только содержание комплекса, но и явно случайный материал. Так, пациенты, склонные к вербигерации, хватаются за случайное слово и повторяют его постоянно. Хайльброннер, Странски и другие, возможно, правы, рассматривая такие явления как симптомы ассоциативного «вакуума». Аналогичным образом можно интерпретировать и двигательные стереотипии. Мы знаем, что шизофреникам часто свойственны ассоциативные ступоры («потеря» мысли). Исчезновение мыслей обычно происходит в непосредственной близости от комплекса. Если комплекс действительно играет ту громадную роль, которую ему приписывают, разумно предположить, что он поглощает множество мыслей и тем самым нарушает fonction du réel; создает ассоциативный вакуум в областях, не относящихся к нему, и, следовательно, вызывает все те персеверационные явления, которые объясняет этот вакуум.

187 Особенностью большинства онтогенетически приобретенных автоматизмов является их подверженность постепенным изменениям. Доказательством этого могут служить истории болезни пациентов, страдающих тиками[222]. Кататонические автоматизмы не исключение; они тоже медленно меняются, причем трансформация нередко занимает годы. В качестве иллюстрации приведу несколько примеров.

188 Одна женщина, страдавшая кататонией, часами пела религиозную песню с припевом «Аллилуйя». Затем она в течение нескольких часов повторяла слово «Аллилуйя», которое постепенно выродилось в «алло», «оа» и, наконец, «а-а-а», сопровождаемое судорожным смехом.

189 В 1900 году один больной каждый день по несколько часов расчесывал волосы, дабы удалить «штукатурку, которую втирали в них ночью». В последующие годы гребень все больше удалялся от его головы; в 1903 году он бил и скреб им грудь, а к настоящему времени добрался до паховой области.

190 Голоса[223] и бредовые идеи «дегенерируют» аналогичным образом. Таким же способом возникает и «словесный салат». Изначально простые фразы постепенно усложняются за счет неологизмов, без конца повторяются громко или тихо и коверкаются, пока, наконец, не превращаются в невнятную мешанину, звучащую подобно той «глупой болтовне», на которую так часто жалуются шизофреники.

191 Одна пациентка, находившаяся под моим наблюдением и выздоравливающая после острого приступа dementia praecox, начала шепотом рассказывать себе, как она уложит вещи, выйдет из палаты, дойдет до ворот лечебницы, пройдет по улице до вокзала, сядет в поезд и приедет домой, где состоится торжественная свадьба и т. д. Постепенно эта история становилась все более и более стереотипированной, различные фрагменты перепутывались; одни предложения оставались незавершенными, другие сокращались до какого-то ключевого слова. Теперь, по прошествии года, больная употребляет ключевые слова лишь изредка, все остальное заменяет «хм-хм-хм», которое она произносит в стереотипной манере в том же тоне и ритме, что и раньше, когда она рассказывала свою историю. В периоды возбуждения прежние предложения всплывают вновь. От пациентов, страдающих галлюцинациями, мы знаем, что голоса со временем становятся все более тихими и бессмысленными, но, едва возникает новое возбуждение, вновь обретают содержательность и отчетливость.

192 Эти постепенные, незаметные изменения особенно заметны при обсессиях[224]. Жане также упоминает о постепенной трансформации обсессивных процессов[225].

193 Существуют, однако, стереотипии (или – скорее – стереотипированные автоматизмы), которые с самого начала не обнажают психического содержания – во всяком случае, такого содержания, которое позволило их понять хотя бы символически. Я имею в виду почти исключительно «мускульные» манифестации автоматизма, такие как каталепсия или некоторые формы негативистского мышечного сопротивления. Как указывали многие исследователи, мы сталкиваемся с этими явно кататоническими симптомами при органических патологиях: параличах, опухолях головного мозга и т. д. Физиология мозга и (в особенности) известные эксперименты Гольца свидетельствуют о том, что у позвоночных удаление большого мозга вызывает состояние крайнего автоматизма. Опыты Фореля на муравьях (деструкция corpora quadrigemina[226]) показывают, что автоматизмы возникают при удалении самой крупной (и наиболее дифференцированной?) части мозговой ткани. Лишенное мозга существо превращается в «рефлекторную машину»; оно остается сидеть или лежать в некой предпочтительной позе до тех пор, пока внешние раздражители не вынудят его к рефлекторному действию. Без сомнения, это довольно смело – сравнивать определенные случаи кататонии с «рефлекторными машинами», хотя сходство буквально бросается в глаза. Когда же мы проникаем глубже и принимаем во внимание, что при этом заболевании комплекс вторгается почти во все ассоциативные области и подчиняет их своей власти, что он абсолютно недоступен психологическим стимулам и изолирован от всех внешних воздействий, то упомянутая выше аналогия представляется тем более актуальной. Благодаря своей интенсивности комплекс узурпирует работу большого мозга, в результате чего импульсы, идущие в другие области, быстро угасают – по крайней мере, очень большое их количество. Если так, легко допустить, что комплекс создает в мозге состояние, функционально эквивалентное обширной деструкции мозговой ткани. Хотя эта гипотеза недоказуема, она тем не менее может объяснить многое из того, что находится за пределами досягаемости психологического анализа.