автордың кітабын онлайн тегін оқу  Старый сад

Иероним Ясинский

По холмистой местности пролегает полотно железной дороги в пяти верстах от деревни Козловки. Дороги не видно: мешает видеть густой лес. Но то и дело громыхают поезда и стонут свистки паровоза, словно в лесной чаще кричит, пролетая, какая-то гигантская птица. Жители Козловки давно уж свыклись с этим могучим криком; и так приспособились к чугунке, что без нее, кажется, не могли бы существовать. Все они извозчики. Ежедневно, утром, в полдень и вечером, из всех тринадцати дворов Козловки выезжают разнообразные экипажи — тарантасы, линейки, тележки. Кожа на тарантасах полопавшаяся; там, где следует быть железным скрепам — бечевки, скрученные в хитрые узлы, а линейки выклеены внутри обоями, вместо сукна. Лошади мохнатые, пегие и буланые, но сытые. И сами козловцы хоть не представительный народ, но не голодный. Это сразу видно по их веселым глазам. Зипуны и армяки на них целые, сапоги тоже, рубахи розовые или красные, навыпуск. Парни помоложе — при часах. Проселочная дорога змейкой уползает в лес; и, проезжая по ней, сейчас за деревней, направо, где зеленеет обширный луг, козловцы каждый раз имеют возможность любоваться своим стадом, состоящим из коров и овец. Пробовали они и свиней завести, но свиньи в здешних местах зверь редкий — распугали коров, и решено было свиней не держать. К тому же, корма свиньи дороги: мука, картофель. А у козловцев земля скверная, хлеба не родит. Они все принуждены покупать на станции, у кулака Агеича. Козловцы уже несколько лет, как перестали вести обычную мужицкую жизнь. И хлеб у них не родится не только от того, что земля бесплодная, но и от того, что они его давно не сеют. На станции они покупают говядину, сахар, чай, керосин, французские булки, вино. Чугунка оторвала, их от земли, дала им более легкие и приятные заработки, познакомила с комфортом. И вот они выезжают в своих дребезжащих экипажах, навстречу цивилизации, глазеют на пеструю публику, закусывающую в вокзале, перебивают друг у друга седоков, каких-нибудь дачников или купцов, отправляющихся на богомолье в ближайший монастырь — и каждый день привозят домой если не рублевку, то две-три новости. Незаметно складываются новые обычаи, новые порядки. Крошечная деревня становится крошечным городом. Алексей Иваныч выстраивает избу на манер купеческого дома — с залой и со стеклянной галереей. Роман Пучеглазый приобретает полдюжины венских стульев. Сергей Ильин надевает черные узенькие брюки и белый пиджак. Василий Михайлов привозит дочерям по серебряному медальону с цепочной. А жена Прокофия Рогожина, у которой под глазом страшный черно-багровый подтек, носит браслеты. Никто еще не думает покидать деревню. Заработки недурны, и каждый год бывают хорошие травы. Молока и масла вволю, едят говядину, кур, яйца, чай пьют два раза в день, и когда случаются общественные деньги, то пропивают всем миром. Пьют и на свои. Но недовольства уже много. Цивилизация манит к себе. Хотелось бы «торговлишкой» заняться, либо так «чем-нибудь», поприбыльнее. Завидуют Агеичу. Завидуют всем проезжим. И когда стонет свисток паровоза, у многих от нетерпения сжимается сердце. Лес стоит хмурый, вечно-зеленый. Это, может быть, последняя преграда, отделяющая предприимчивых козловцев от цивилизации, которая, к худу ли, к добру ли, уж отравила их.

Однажды вечером, обычным порядком, выехали ковловцы на станцию. Небо потухало, и голубой сумрак окутывал даль, деревья и дома; на западе меркла янтарно-розовая полоса, кидая бледнокровавый отсвет на облака, скучившиеся на востоке. Пастух Ефим, старый пьяница, гнал скот домой. Пестрые и черные коровы шли каждая в свой двор, но овцы бестолково метались по единственной улице Козловки, и дети, вооруженные прутьями, с хохотом гнались за ними, собаки лаяли. Хозяйки приготовлялись доить коров, а девки — водить хоровод. Козловские девки некрасивы, но стройны, дородны, одеваются нарядно. Они встали в кружок, там, где улица расширяется в площадку, против барской усадьбы, и пробуют голоса, обмениваясь улыбками. Поодаль, парни, свои и из соседних деревень, в красных рубахах на выпуск, скрипят гармониками. Густо разросшаяся изгородь из акаций скрывает усадьбу, и из-за нее таинственно глядят гигантские серебристые тополи и могучие сосны. Усадьба угрюма и молчалива, как кладбище.

Когда козловцы возвратились, хоровод был в разгаре. Голоса визгливо звенели в душистом майском воздухе. Темное небо было усеяно звездами. Тарантас Алексея Иваныча лихо подкатил к барской усадьбе и скрылся за изгородью. Дочь Алексея Иваныча, Саша, первая узнала, что приехал молодой барин Уствольский, которого мальчиком вывезли отсюда; он двадцать три года не бывал в родном гнезде. Вслед за Сашей тогда же об этом узнала вся деревня.

Уствольский вылез из тарантаса, остановившегося перед крыльцом большого деревянного дома, с мезонином и вышкой. Двор густо зарос. Где были клумбы, там чернеют беспорядочные массы зелени. В темно-синем воздухе летней ночи стоят громадные деревья; они обступают дом со всех сторон. Что-то приветливое чудится Уствольскому в немой неподвижности этих гигантов. Но ставни в доме, со стороны двора, закрыты. Дом, окутанный ночным сумраком, точно нахмурился на пришельца. Он пуст, заброшен, вымер. И сердце Уствольского болезненно сжалось. Было время, когда, приезжая в Козловку из Москвы, из пансиона, он встречал не такой прием. Собаки радостно кидались к нему на грудь. Старик Сысойка выходил с фонарем на крыльцо и светил. Лицо у него было небритое, угрюмое, но глаза ласковые. В переднюю выбегали сестры, с криком, сердившим их гувернантку, чопорную мадам Эрцман. При входе в залу, мать обнимала сына. Накрывали стол, механические масляные лампы ярко горели, слуги с ласковой улыбкой посматривали на барчука. Сестры любовались им, расспрашивали, даже мадам Эрцман обращала к нему несколько благосклонных фраз…

— Алексей Иваныч, разве Василий Михайлов моего письма не получал? — спросил Уствольский, отгоняя воспоминания детства и переходя к действительности, которая была, во всяком случае, неприятна: Василий Михайлов, его приказчик, очевидно, не ждал барина, и двери были не только заперты, но и забиты шелевками, как удостоверился Уствольский.

— Должно, не получал, — отвечал Алексей Иваныч. — Эх, нам бы писемцо прислали! Саша моя — дочь от первой жены — большая граматница, всей деревне письма читает… Граматных, правда, у нас много, но только читать по писанному не обучены… А Саша-то в школе два года была. Купец тут, Егор Иваныч Возжальников — он вам известен — школу открыл. Много благодеяний делает. Больницу также, аптеку — все на свой счет. Ну, и сам, слава Богу, живет в свое удовольствие… Озера у него не было — на ваше позавидовал и себе вырыл. Остров теперь среди озера. Каждый день туда ездит на кораблике, и шампанско