16+

Jane Birkin
MUNKEY DIARIES

© LIBRAIRIE ARTHEME FAYARD, 2018

Издание подготовлено при содействии Librairie Artheme Fayard и литературного агента Анастасии Лестер

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2019

Перевод с французского Елены Головиной

Биркин Д.

Дневник Обезьянки / Джейн Биркин; [пер. с фр. Е. Головиной]. — М. : Синдбад, 2019.

ISBN 978-5-00131-175-1

Для маленькой Джейн обезьянка в костюме жокея — Манки — была самой любимой игрушкой, которую она не выпускала из рук. Для взрослой Джейн плюшевый Манки стал талисманом — она брала его на все важные встречи, не садилась без него в самолет и не ложилась в больницу. Когда умер Серж Генсбур, Джейн положила Манки в его гроб.

...Может, потому, что в детстве у Джейн не было близких подруг, она привыкла доверять все свои секреты Манки. К плюшевому конфиденту обращены и записи в дневниках, которые Джейн вела с одиннадцати лет.

Но в самой Джейн Биркин нет ничего от куклы — это страстная и смелая женщина, честная с собой и с другими. Певица, актриса и икона стиля не побоялась бросить вызов ханжам и лицемерам: спела с Генсбуром скандально известную «Я тебя люблю... я тебя тоже нет», появлялась на публике в шокирующих туалетах, оставаясь в то же время верной женой, любящей матерью и заботливой дочерью.

Дневники несравненной Джейн Биркин — увлекательный рассказ о целой эпохе и живших в ней людях, искренний и откровенный...

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

В сотрудничестве с Габриэль Кроуфорд

Когда я заболела, Габриэль занялась разборкой дневников, которые я вела на английском. На протяжении двух лет она работала над их переводом на французский и сканировала все мои рисунки. Не будь ее, я бы давным-давно бросила эту затею. Я благодарна ей за неиссякаемый энтузиазм и доброту. Не зря Серж называл ее «ангелом Гавриилом».

Я начала вести дневник в 11 лет и обращалась в нем к Манки — плюшевой мартышке, которой доверяла тогда все свои секреты. Обезьянку-жокея мне подарил мой дядя— это был приз, выигранный им в лотерею на сельской ярмарке. Мы с Манки не расставались никогда: он делил со мной тоску интерната и больничной койки, мою жизнь с Джоном, Сержем и Жаком; был свидетелем всех моих радостей и печалей. Он обладал волшебной властью: я ни разу не садилась без него в самолет, не ложилась без него в больницу. Папа как-то сказал: «Не исключаю, что в раю нас с распростертыми объятиями встретит Манки!» Кейт, Шарлотта и Лу хранили как святыню его особые одежки для путешествий. Серж до самой смерти носил у себя в дипломате его джинсы… Когда Сержа хоронили, я положила рядом с ним Манки — чтобы моя обезьянка защищала его, словно фараона, в загробной жизни.

Перечитывая свои дневники, я пришла к очевидному выводу: люди не меняются. Какой я была в 12 лет, такой и осталась. Недоверчивость, ревность, желание нравиться… Сегодня я лучше понимаю, почему все мои романы длились недолго. Возможно, читатель удивится, как удивлена я сама, что я мало говорю о своей профессиональной жизни, почти не упоминаю о фильмах, спектаклях и даже песнях. О тех, кто умер, я вспоминаю месяцы спустя; как и о радостных событиях, особенно важных… их надо было пережить. Счастье распознаешь только задним числом. В дневниках всегда полно несправедливостей. Ты выкладываешь карты на стол, жалуешься, излагаешь свою версию того, что было… Так вот, здесь именно моя версия всего, что было. Я ничего не приглаживала и, поверьте, предпочла бы, чтобы мои поступки выглядели более зрелыми и мудрыми… Я удалила те места, в которых могло содержаться что-то обидное для других людей, но таких мест совсем не много. Как мне кажется, я до сих пор не избавилась от инфантильности и некоторого занудства… Есть провалы в несколько лет, часть блокнотов пропала, кого-то уже нет… Сохранившиеся записи и фотографии образуют полуслучайный набор — в зависимости от того, был у меня с собой в тот или иной день того или иного года фотоаппарат, не стерлась ли магнитофонная кассета. Да и память наша носит селективный характер. Одним словом, мне пришлось заниматься сортировкой.

Я решила написать что-то вроде автобиографии, когда перечитывала эти дневники, заодно вспоминая всякие истории из своей жизни и то, как их комментировали окружающие; я поговорила с людьми, которые играли в моей жизни большую роль, но о которых не говорится в дневниках. В общем, мы сделали некий гибрид — по-моему, до нас никто такого не делал — из выдержек из тогдашних дневников и сегодняшних воспоминаний.

Мне хотелось опубликовать практически все, а живу я давно, поэтому у меня получилось два тома. Первый охватывает события от интерната до расставания с Сержем; второй — от рождения Лу до смерти моей дочери Кейт. В тот день я бросила вести дневник. 11 декабря 2013 года я в последний раз побывала в Безансоне. Для меня началась эпоха параллельной жизни. «Ты была рядом, но тебя как будто не было», — сказал мне Марлоу, сын Лу. Так оно и было. Мне стало не о чем говорить, я словно потеряла право на собственное мнение. С уходом Кейт мой дневник закончился.

Я родилась 14 декабря 1946 года, семи с половиной месяцев — намного раньше срока — в лондонской клинике. Меня и одного новорожденного мальчика уложили в коробку, выстланную влажной тканью, и поставили коробку на батарею. Никаких инкубаторов тогда не существовало. Мама, по ее словам, начала меня терять сразу после завтрака. Ей сделали кесарево сечение, располосовав живот сверху донизу. Она никогда не жаловалась и говорила, что это было избавление — в отличие от кошмара, пережитого годом раньше, в конце войны, когда она дома рожала моего брата Эндрю.

Мой отец Дэвид Биркин был сыном фабриканта кружев, владельца предприятия «Биркин Лейс» в Ноттингеме. Его мать, урожденная Рассел, происходила из обедневшей аристократии. Так что мой папа, протестантский пастор, был внуком лорда. После неудачной операции гайморовой пазухи у него начались осложнения; стало двоиться в глазах. Он страдал от легочных кровотечений и постоянной слабости. Когда ему было 18 лет, его тетка молилась Богу, чтобы он избавил его от этой голгофы и забрал к себе. Он учился в Кембридже и мечтал стать хирургом — какая ирония судьбы! — но ему пришлось перенести еще несколько таких же неудачных операций, после чего его отправили восстанавливаться в Швейцарию. После объявления войны он вернулся в Англию и упорно пытался поступить в армию, но его не брали по здоровью. Его старший брат был военным, второй брат — блестящим пилотом, а ему, младшему, в конце концов удалось записаться в добровольческий резерв военно-морского флота (Royal Naval Volunteer Reserve). В течение года он проходил обычную подготовку, а затем — ускоренный «шпионский» курс в качестве простого матроса на тренировочных кораблях, которые никогда не спускали на воду. Прежде он ни разу не бывал ни на одном морском судне, но, обладая математическим умом, быстро освоился. Вскоре он узнал, что есть возможность попасть на один из двух кораблей, курсировавших между Францией и Англией. Вместе со своим другом Питером Уильямсом1, который управлял вторым судном в связке, они выполняли ночные задания, совершая рейсы из Дартмута до бретонских берегов, от деревни Абер-Врак до коммуны Пемполь. Он переправлял в Англию бойцов «Свободной Франции», разведчиков, английских и канадских летчиков, которых прятали у себя участники Сопротивления. Каждый месяц приходилось ждать, когда настанет безлунная ночь, и только тогда в полной темноте выходить в неспокойное море. Стоя в крошечной капитанской рубке, он боролся с морской болезнью. Судно мотало, со стола падали карты, включать прожектор и гидролокатор было нельзя. Снова и снова пробираясь у немцев под носом, он ни разу не заблудился.

Все два военных года отец скрывал от сослуживцев свои кровотечения. Во время боевых заданий он всегда просил кого-нибудь быть с ним рядом — боялся, что, попав в плен, под действием обезболивающих начнет болтать и выдаст какой-нибудь важный секрет. Так он и воевал — таясь ото всех и ставя под угрозу судьбу своего соединения и судьбы французских партизан, которые рассчитывали на помощь британцев. В конце войны мать, дозвонившись ему из телефонной будки, сказала: «Мне кажется, я знаю, чем ты занимаешься…» Какая-то женщина, с которой она познакомилась на вечеринке, поделилась с ней новостями о сыне, вернувшемся из Франции морем. Отец на это буркнул, что этой «курице» надо заткнуться!

После войны он больше ни разу не ступил ногой на палубу ни одного корабля. Мы узнали о его подвигах гораздо позже, примерно в 1967 году — до этого он ничего нам не рассказывал, соблюдая закон о неразглашении секретной информации (Official Secrets Act). Кстати, его наградили крестом «За выдающие заслуги» (Distinguished Service Cross), который ему вручил король Англии. Он навсегда сохранил восхищение перед французами, в том числе бретонцами, особенно перед Джо Менги — руководителем подпольной сети Сопротивления, который до самой смерти не разрешал назвать улицу своим именем, — и перед Танги, автомехаником из Ланнилиса, который прятал у себя на чердаке английских летчиков, а потом сажал их в кузов грузовика, забрасывал сухими водорослями, вез на побережье и, дождавшись отлива, переправлял на небольшой островок; когда начинался прилив, за ними приходил на своем судне мой отец. Однажды в рождественскую ночь папа приплыл к островку, но летчиков на нем не было. Отец с командой поспешили, пока не рассвело, вернуться в Дартмут. С горя, что миссия не удалась, они всем экипажем напились. Но тут пришла радиограмма: «Жан-Пьер сдал сорочки в стирку», или «Ландыши зацвели», или еще что-нибудь в том же роде, и им пришлось в ту же ночь сделать еще один рейс; на сей раз они подобрали летчиков и доставили их на другой берег целыми и невредимыми. Между прочим, именно мой папа переправлял Франсуа Миттерана из Дартмута в Бег-ан-Фри… После смерти отца мы с мамой объездили все бретонское побережье и во всех местах его швартовок рассыпали немного его праха. Везде нас встречали бывшие участники Сопротивления. На пляже Бонапарта, в Плуа, нас ждал Джо Менги. Он взял горсть моего папы, бросил в море и сказал: «Прощай, Дэвид».

Мать моей матери была актрисой. Она вышла замуж за моего деда, тоже актера. Он происходил из скромной семьи, жившей в Норфолке, и сменил имя Гэмбл на Кэмпбелл, чтобы получить роль шотландца. Вместе с бабушкой они сочиняли мелодрамы и открыли собственный театр в Грентеме, который потом превратили в кинотеатр — один из первых на севере Англии. Моя мать, Джуди, проводила там целые дни. Она говорила, что своим культурным кругозором обязана в основном фильмам, которые смотрела, сидя на коленях у билетерши. В тот же самый кинотеатр иногда приходила еще одна маленькая девочка — Маргарет Тэтчер.

Мать уехала в Лондон, чтобы стать актрисой. Она была потрясающе красивой. Играла главные роли в театрах с классическим репертуаром и снялась в нескольких фильмах, в том числе в одном с участием Дэвида Нивена и в картине «Зеленый значит опасность», но главной для нее всегда оставалась сцена. Эрик Машвиц написал для нее песню «Соловьиная песня на Беркли-сквер», которую она своим надтреснутым голосом исполняла в лондонском театре под бомбежками. Спускаться в метро она наотрез отказывалась, потому что боялась подземки больше налетов. Очевидцы рассказывали мне, какая она была изящная и с каким самообладанием держалась. Каждый раз, когда то слева, то справа от театра раздавалось очередное «ба-бах!», публика вскакивала с мест и аплодировала ей стоя. Однажды вечером в «Савой» пришел ужинать знаменитый драматург Ноэл Кауард. Он узнал среди посетителей ресторана мою мать, пригласил ее за свой столик и попросил спеть «Соловья» для таких же смельчаков, как они оба, не желавших прятаться в бомбоубежище. Она спела. Впоследствии она стала его музой, его leading lady — исполнительницей главных ролей во всех его комедиях. Они ездили со спектаклями по всей Англии, поднимая моральный дух соотечественников. В дом, где она жила в Лондоне, однажды тоже угодила бомба. «Что из вещей тебе удалось спасти?» — как-то спросила я ее. Она задумалась и ответила: «Духи «Шокинг» в розовом флаконе от Скиапарелли. Если у тебя больше ничего нет, остается цепляться за излишества». Годы спустя, уезжая с одним рюкзаком в Сараево, я взяла с собой губную помаду от Герлен, пару флакончиков духов и шелковое белье для школьниц. Мама была права: да здравствуют излишества!

В Лондоне мама жила в одной квартире еще с двумя актрисами — Сарой Черчилль2 и Пенелопой Рид, она же Пемпи, кузина моего отца. Именно она познакомила моих родителей. Моей матери она говорила: «Если бы ты знала моего двоюродного брата Дэвида! Он просто чудо!» Отцу она говорила: «Если бы ты знал мою подругу Джуди! Самая восхитительная на свете девушка!» Папа с мамой поженились в 1944 году, и их свадьбу показали по телевидению в новостях, потому что моя мать была знаменитостью. Выглядели они чрезвычайно изысканно. Папа — с повязкой на одном глазу, мама — настоящая кинозвезда, в платье от Виктора Стибеля, моего крестного отца и самого известного кутюрье тех лет; подружками невесты были Сара Черчилль, в будущем — моя крестная, и Пемпи. Родственники отца восприняли новость о его женитьбе с восторгом. У бабушки было три сына и муж, помешанный на войнах — Первой мировой, Второй мировой и прочих, включая те, на которые его никто не призывал. Поэтому она была счастлива, что в доме наконец-то появится девушка… Зато для маминых родителей этот брак стал катастрофой: они надеялись, что их дочь сделает звездную театральную карьеру! Правда, мой отец обещал, что ни за что не станет мешать жене по-прежнему играть в театре… Promises, promises!3

Через год родился Эндрю; еще через год — я. Четыре года спустя родилась моя младшая сестра Линда, и папа перевез всех нас на ферму, о которой давно мечтал. Это и в самом деле оказалось райское местечко — для нас, детей, но, к сожалению, каждый вечер ездить оттуда в Лондон на спектакль было слишком далеко. Потом мы жили на другой ферме, в Хенли-он-Темз, а потом у папы ухудшилось здоровье. Ему пришлось перенести несколько операций. Родители поняли, что пора перебираться ближе к Лондону. Возможно, отец согласился на это, чтобы мама могла вернуться на сцену. Они купили в Челси большой викторианский дом — Чейн-Гарденс. Если я ничего не путаю, Эндрю отправили в интернат лет в шесть, как большинство мальчиков из хороших английских семей. Поначалу на выходные его забирали домой, но, поскольку бензин тогда был по карточкам, а мама пришла к выводу — несколько поспешному, — что ему там нравится, то вскоре его перевели на полный пансион; там же он окончил начальную школу, а в 13 лет перешел в Хэрроу — баснословно дорогую частную школу, которую посещали все мальчики из семей с папиной стороны перед поступлением в Кембридж.

Мы с Линдой ходили в дневную школу — day school — в Кенсингтоне. Каждая в свою. Моя школа была странной. Наша директриса, мисс Айронсайд, хвалилась, что во время войны принимала у себя двух премьер-министров и одного изменника родины. Но там же, в школе, я познакомилась с двумя учительницами, которые оказали огромное влияние на всю мою дальнейшую жизнь. Их звали мисс Стейнс и мисс Стори, и они преподавали у нас историю, английскую литературу и английский язык. Они возили нас в Стратфорд-на-Эйвоне, смотреть «Святую Иоанну» Бернарда Шоу, или водили в Британский музей, полюбоваться на бриллианты (чтобы мы понимали, что такое step cut diamond, то есть разбирались в огранке — на случай, если кто-то преподнесет нам в подарок кольцо с бриллиантом). Мы вместе с ними восхищались красотой украшений королевы Англии Елизаветы I и рыдали над драмой шекспировского Ричарда II… Но это уже совсем другая история.

1957

30 апреля

Дорогой Манки!

Сегодня утром весь дом стоял на ушах. Эндрю надо было возвращаться в интернат, а ему не собрали вещи. Сначала их сложили в чемодан, но выяснилось, что никто не знает, где его белая сорочка, потом вспомнили про boiler suit4, про два розовых галстука и четыре носовых платка и так далее и тому подобное. Через какое-то время нашлось все, кроме подтяжек. Чемодан надо было срочно отправлять, и мы с Эндрю на автобусе поехали в туристическое агентство Томаса Кука. Мы вышли не на той остановке: Lower5 что-то там стрит вместо Higher6 что-то там стрит и до самой Lower что-то там стрит нам пришлось бы топать пешком. Я говорю «что-то там стрит» потому, что не помню названия улицы; к счастью, у меня было с собой три с половиной фунта для Эндрю и полтора фунта для себя. Наконец мы добрались до агентства, заполнили квитанцию и стали ждать автобуса. Потом Эндрю уехал. Не могу сказать, что я испытала облегчение. Я боялась, что он опоздает на поезд. Когда я пишу, что у меня оказалось с собой три с чем-то фунта «к счастью», это чистая правда, потому что нам не пришлось идти пешком от Higher что-то там стрит до Lower что-то там стрит. Я помахала Эндрю на прощание и вернулась домой. Больше ничего писать не буду, потому что больше ничего интересного не было.

30 октября

В среду мы с Линдой придумали новую игру. Мы играли, как будто мы мальчики и живем в интернате. Странное совпадение — в тот же вечер мама сказала, что меня, может быть, тоже отправят в интернат. Вроде бы они собирались отправить меня в интернат, который называется «Леди Иден’с», или в «Нью-Форест», или куда-то в Даунс, или еще в какой-то, на побережье, у меня там учится подружка. Потом я смотрела по телевизору передачу про свиней.

***

В конце концов родители отправили нас с младшей сестрой Линдой в школу для девочек — school for girls — под названием «Аппер-Чайн», расположенную на острове Уайт. Я сама настояла на отъезде, потому что все мои школьные подружки уже учились в интернате. Мне было 12 лет, и я вся была в предвкушении новой жизни. Линда и другие младшие девочки жили в основном здании; там же у нас проходили уроки. Нас поселили в отдельных домиках — houses, где распоряжались воспитательница и ее помощница. Нашим домиком командовали воспитательница Вандербан и мисс Томас. Еще у нас были старосты. Нашу старосту — head girl — звали достопочтенная Джейн Уэлплей. Старше меня на несколько лет, она носила длинную толстую косу и была моим кумиром. Ни за что на свете я не хотела бы ее огорчить. Если у меня накапливалось слишком много late marks — замечаний об опоздании, — я больше всего боялась услышать от нее: «Девяносто девять, вы очень меня разочаровываете». 99 — это был мой номер. Номер Линды был 177. Наш цвет был зеленый. Каждый дом носил имя британского исследователя. Я жила в «Скотте», Линда — кажется, в «Роудсе». В каждом доме было по нескольку спален на восемь человек.

Когда звонил утренний колокол, надо было быстро натянуть школьную форму — не очень красивую, но определенного фасона. Заметив, что на мне не темно-, а светло-коричневые туфли, воспитательница строго сказала: «Эти туфли неправильного цвета». Потом из нашего дома надо было бегом бежать в основное здание, по пути проскочив через мостик над речушкой — она называлась Чайн. Опоздание каралось замечанием — late mark. Накопив три таких замечания, ты получала mark of disobedience — нечто вроде предупреждения, отметки за плохое поведение. После нескольких предупреждений ученицу исключали из школы. Меня не покидало ощущение, что я несу всю полноту ответственности за порядок в «Скотте» и во всей школе «Аппер-Чайн» и что своими глупыми поступками не только подвожу мою обожаемую Джейн Уэлплей, но и ставлю под угрозу существование Англии.

Линда была маленькой, а малышам учителя позволяли многое, например лакомиться клубникой, в отличие от нас — the bulk years7. Нас, рожденных в первый послевоенный год, было слишком много; мы были почти подростки — нескладные, лишенные умильной детской прелести. Мне кажется, я провела в интернате три года, хотя моя мать утверждала, что всего два. К счастью, однажды родители задали мне немного туманный вопрос: «А ты не хотела бы уйти из интерната?» Мать говорила, что я ответила: «Если я останусь там еще на один семестр, то умру». Меня забрали, и я с радостью вернулась в свою любимую маленькую школу в Кенсингтоне, где училась экстерном. Интернат был для меня пыткой. Во-первых, там меня окружали только девочки, а во-вторых, после первого семестра нас даже не отпускали домой на каникулы: боялись, что мы будем жаловаться и не захотим туда возвращаться. Но даже позже родителям разрешали навещать нас всего несколько раз в году — в воскресенье, после утренней церковной службы и с обязательством вернуться к вечерней. За это время мы успевали только посидеть с родителями в tea shop — чайной, расположенной в соседней деревне. Если мне не изменяет память, в последний год меня пару-тройку раз отпускали переночевать домой. У родителей был на острове Уайт небольшой коттедж — кстати, выбирая для нас с Линдой школу, они как раз и хотели, чтобы мы были поблизости — в отличие от Эндрю.

Уже в пятилетнем возрасте Эндрю отправили сначала в подготовительную (pre-prep school), потом в начальную (prep school), наконец, в школу Хэрроу, соперничавшую с Итоном и расположенную неподалеку от Лондона. Отец забрал его оттуда буквально в последнюю минуту, когда его уже собирались исключить за то, что он ходил в кино на фильм «Великолепие в траве» с Натали Вуд. Он сбежал из школы, спрятавшись в корзине с грязным бельем, но, к несчастью, забыл выбросить билет, на чем его и поймали. Кроме того, его подозревали в поджоге дома, когда-то принадлежавшего посольству Японии. Эндрю снимал фильм и решил, что для пущего драматического эффекта надо чиркнуть спичкой и поднести ее к оконной шторе. Нельзя сказать, что он нарушал правила, — потому что он вообще не признавал никаких правил! Годы спустя я летела в самолете, и незнакомый мужчина спросил меня, правда ли я — сестра Негодяя Биркина (он сказал: «Mad Birkin»). Когда я это подтвердила, он рассказал мне, что Эндрю каждый понедельник секли розгами, а однажды нашли его под машиной, куда он спрятался от дождя и читал книгу — вместо того чтобы идти в знаменитую часовню, где бывали Черчилль и лорд Монтгомери. Я сама несколько раз в дни посещений — visitor’s days — заходила в эту часовню, в том числе когда проповедь читал лорд Монтгомери. Он провозглашал с кафедры: «God says…» — и как бы в сторону добавлял: «And I agree with him»8. Я помню, что во время службы не смогла сдержать слез, глядя в затылки мальчиков в одинаковой форме: младших в bum freezers9 — коротеньких курточках — и старших во фраках. Каждый принятый в школу новичок становился рабом более старшего ученика; если за завтраком старшему захотелось хлеба с маслом, он рычал: «Fag!»10 — и младший опрометью бросался выполнять поручение. Каждый, кто отчаянно стремился присоединиться к какой-нибудь группе, испытывал жестокие страдания. Мой брат нисколько не страдал, потому что не желал присоединяться ни к одной группе. В пятницу вам сообщали, что в понедельник вас высекут, так что вы могли все выходные наслаждаться этой мыслью. Эндрю считался оригиналом; он не блистал в спорте — в отличие от нашего отца, учившегося в той же школе, — но своими чудачествами заслужил уважение со стороны seniors — старшеклассников, хоть те его и поколачивали. Но ему было на это плевать; он здраво рассудил, что лучше колотушки, чем табель с плохими оценками, который высылали отцу.

Что касается меня, его младшей сестры, то в моем табеле обычно писали: «Джейн хорошо себя ведет и очень старается, но, к сожалению… Очевидно, что учеба дается ей с трудом. Ничего не поделаешь, кто-то должен быть последним». Возможно, последних слов они и не писали, но мне кажется, что-то в этом роде все-таки было. Линда очень быстро обзавелась подружками; она росла скрытной и позволяла себе всякие шалости, но вокруг нее всегда крутился народ. Кудри, унаследованные от матери, губки бантиком… На каникулах на острове Уайт и в Ноттингеме мы играли вместе, но в остальное время виделись редко, потому что жили раздельно и учились в разных классах; я не могла поцеловать ее вечером и пожелать ей спокойной ночи. Чтобы меня не донимали ровесницы, я допоздна засиживалась в классной комнате, где делала уроки, а также в классной комнате старших девочек, где делала записи в своем дневнике…

1959

Декабрь

Дорогой Манки!

Сегодня я ненавижу школу. Я чувствую себя опустошенной и мертвой. Я понимаю: если кто-нибудь скажет мне что-нибудь неприятное, или распустит обо мне какую-нибудь глупую сплетню, или просто случится что-нибудь плохое, я закричу. Слава богу, ждать осталось всего несколько дней. Как же мне не терпится увидеть папу с мамой. Все вокруг такие добренькие, только я зла как ведьма. Ужасно, что я такая. Вчера вечером я расплакалась в часовне. Все у меня наперекосяк, за что я ни возьмусь, все выходит боком. До чего мне все это надоело.

Пока. Извини, что надоедаю тебе своим нытьем. Но этот дневник — единственный для меня способ выразить, что я чувствую.

Love11,

Джейн Биркин

***

Родители долго не могли выбрать мне имя. Матери хотелось чего-нибудь пооригинальнее, и она — неслыханное дело! — предложила назвать меня Джорджианой; вроде бы была когда-то некая графиня Джорджиана Бедфорд. Но отец счел, что от этого попахивает снобизмом, и сказал: «А может, лучше Джейн? Как на рекламе сексуальных трусов?»12 Отец любил вещи попроще. Зато мать отыгралась на моем втором имени — Мэллори, которое она изобрела самостоятельно, слегка переделав фамилию сэра Томаса Мэлори, автора «Книги о короле Артуре…». Возможно, ей казалось, что это имя цветка, хотя она ошибалась. Цветок называется mallow — мальва. Во всяком случае, я думаю, что Джейн Мэллори было бы вполне подходящим именем для актрисы, но я сообразила это слишком поздно, когда уже добилась известности, а отец успел хлебнуть неприятностей из-за фильма «Фотоувеличение» и песни «Я люблю тебя, я тебя тоже нет», поэтому я из чувства солидарности решила сохранить фамилию Биркин. По-французски оно звучит красиво и немного чудно — Жанна Биркин, с ударением на последнем слоге, во всяком случае, гораздо лучше, чем тяжеловесное английское Birkin, от которого веет чем-то немецким (впрочем, корни у него и в самом деле немецкие, а означает оно «березка»).

1960

19 января

Очень странно, что:

А) у меня теперь всего одна бабушка; Б) я вернулась в школу. Мисс Томас и воспитательница очень милые.

***

Бабушка Кэмпбелл, мать моей матери, умерла в больнице. Мамин отец умер намного раньше, когда я только родилась или что-то около того. В тот же год умерла бабушка Биркин и папин пес Кловер, к которому он был страшно привязан. Отец тогда сказал: «В один год потерять двух бабок и пекинеса! Не хватало еще, чтобы мы лишились Черчилля!»

***

Среда 20 января

Проверяем и распаковываем вещички. У меня не хватает одной вешалки и одной пары черных трико13. Сейчас надо разложить все по ящикам. Меня поселили в симпатичную спальню. Вечером еще напишу.

Воскресенье

Только что вернулась после встречи с мамой и папой. Они с большим пониманием отнеслись к моему огорчению из-за того, что у меня нет подруг. Мне очень хочется, чтобы у меня был хороший табель, надеюсь, что у меня получится не хуже, чем в прошлый раз. Я забыла предупредить няню, что должна уйти. Надеюсь, скоро меня запишут в вожатые. Надо выучить правила. По-моему, правила такие:

1. Вожатая должна быть достойной доверия.
2. Вожатая дружит со всеми и считает себя сестрой всем остальным вожатым.
3. Вожатая вежлива.
4. Вожатая любит животных.
5. Вожатая соблюдает чистоту в помыслах, словах и поступках.
6. Вожатая всегда говорит правду.
7. Вожатая соблюдает правила.
8. Вожатая не тратит лишнего.
9. Внушать доверие, быть честной, услужливой и чистой, как ветер.

Понедельник

Ужасно волнуюсь. Не успела сделать уроки. Сижу сейчас в комнате для шитья. Мы застелили постель Сильвии и сложили верхнюю простыню вдвое, чтобы она не могла вытянуть ноги, но она заметила, что что-то не так. Личный дневник — очень полезная штука, и я страшно рада, что Линда подала мне эту идею. Мне надо научиться исправлять оценки и дополнительно заняться французским. Допишу позже.

Среда

До чего скучная книга — «Третье приключение господина Констанса»14! Правда, я не продвинулась дальше первой страницы, поэтому вряд ли имею право ее критиковать.

Мне надо заниматься. Переписать упражнения по французскому и повторить латинскую грамматику — вот ужас. А уже почти пора переодеваться к чаю.

Эндрю прислал нам с Линдой целую кучу экземпляров «Вестника Хэрроу»15. Вот молодец! А еще открытки с розами. Мама написала мне очень личное письмо о друзьях и прочем, которое здорово меня поддержало. Папа тоже прислал мне открытку с кораблем и написал, что мой святой Христофор16 почти готов и скоро он мне его пришлет. Ну не замечательно?

Эндрю предложил поставить для мамы с папой пьесу про капитана Крукшенка17. Отличная идея! Еще мы решили подарить им огромную коробку с шоколадными батончиками «Аэро», шоколадками «Тоблерон», конфетами «Смартис» и другими сладостями, которые они обожают. До чего я люблю получать от них письма! Мама с папой и Эндрю часто нам пишут, и как же я радуюсь каждому письму! Вот только сегодня получила посылку, письмо и две красивые цветные открытки. Все, пора делать уроки.

Четверг

Сегодня четверг. Вот здорово, до субботы остается всего один день. Сегодня в спальне произошел случай, которого лучше бы не было: пришла Б. и увидела, что Сьюзен лежит на кровати и читает. Я спросила, где остальные, а она сказала, что не знает. Тогда я тоже легла и стала рассматривать своего святого Христофора, которого мне только что прислали. Тут я заметила, что занавеска перед гардеробной шевелится и оттуда слышно хихиканье. Вдруг они всем скопом оттуда выскочили и заорали: «Бу!» — да так громко, что прибежала воспитательница. «Что тут происходит? Что вы делаете?» Они сказали: «Мы прятались от Джейн». Воспитательница посмотрела на меня: «Вы имеете к этому какое-то отношение?» — «Нет», — ответила я, и это была чистая правда. «Полагаю, вы устали. Полагаю, вам пора спать!»

Пятница

Я сдавала экзамен на вожатую. Ответила на все вопросы, прочитала клятву, рассказала все правила, назвала девиз. Теперь я почти вожатая. Мне пока не разрешили ходить в форме, а вот Линде разрешили. Это ужасно несправедливо. Линда может даже носить значок с крылышками, а я не могу, потому что я не была проводником. У Линды все всегда хорошо, ей все легко дается, а у меня вечно все наперекосяк. Учиться очень трудно, но только не Линде. Конечно, если бы и я попала сюда в том же возрасте, что Линда! Ей все шуточки! Пойду в часовню, пока никто не видит. Чувствую себя полным ничтожеством.

Суббота

Миссис Райдер разрешила мне рисовать в художественной мастерской плакат для дома Скотта. Она очень добрая. Рисовать буду на переменах. Миссис Райдер дала мне ключи. Сейчас я чувствую себя намного лучше, особенно после вчерашнего — я весь вечер проплакала. Мне кажется, у меня появился друг. Ужасно скучаю по маме и папе. Скоро каникулы. Мне уже больше нравится «Третье приключение господина Констанса», я сейчас на 20-й странице. Плакат закончила, но он мне не нравится.

Воскресенье

Опять у меня все плохо. Кажется, мне опять поставят С+18. Сегодня в раздевалке я видела, как девочки залезали на шкафчики. Мне было нечего делать, и я тоже полезла на шкафчик. Тогда одна из них крикнула мне: «Ты с нами не играешь!»

Линду принимают в любую компанию и посвящают в любые тайны, а меня нет. Она говорит, что это прекрасно, но откуда мне знать, если меня туда не пускают. Единственное в школе место, где можно спокойно поплакать, — это туалет, вот я там и сижу. Ненавижу школу. У меня плохие оценки, и я…

Вторник

Еще один обычный день, дрянной, но забавный. Сильвия ужасно добрая, она мне очень нравится. Скоро пора идти спать. Нас наказали и заставляют рано ложиться. Я не ужинала, но есть не хочу. Опять я сидела одна и плакала. Все-таки я ужасная плакса.

Среда

Спрашивается: я вообще живая или нет? Может, мне это вообще только снится? Я сегодня утром просыпалась? Я вообще хоть когда-нибудь просыпалась? Или все это сон? Может, я просто снюсь Сьюзен? Или Богу? Скоро зазвонит колокол, а я еще не выпила горячее молоко. Я до сих пор валяюсь в постели, и от этого мне еще страшнее.

Суббота

В нашей спальне не девчонки, а ужас. Дайана — гадина. Говорила, что прозвонит в колокол, когда надо будет объявить о середине семестра, а теперь обвиняет меня, что я этого не сделала. Они все очень злые, постоянно говорят про меня гадости, а мне не дают и слова сказать. Дайана все время настраивает Сьюзен против меня. Если она прочтет, что я тут пишу, так ей и надо, нечего совать свой нос куда не просят.

Среда

Скучища, скучища… Скука смертная.

Четверг

Документальный фильм про зеленых дятлов — чем питаются, как заводят семьи и выводят птенцов.

Воскресенье

Приезжали мама с папой. Было здорово. Мы ходили обедать в отель. Обед был превосходный. В Лондоне скоро пойдет спектакль с маминым участием.

Как ужасно после всего этого возвращаться в школу.

Пятница

У королевы родился мальчик! 19 февраля в 16 часов. Говорят, что его назовут Альбертом, но я надеюсь, что нет. Вся школа кричит ура, а в каждом классе на доске написали: «Это мальчик! Это мальчик!»

Воскресенье

Пастор читал проповедь. Довольно милый. В проповеди он сказал: «Одна очень юная ученица этой школы спросила, что такое Дух Святой». Я знаю, что он имел в виду Анджелу, свою дочь, потому что она у нас самая маленькая. Когда все запели гимн, я заплакала.

Понедельник

Что толку стараться, если ничего не получается?

Вторник

Делаю уроки. Мэгги все у меня списала. Жуткая хитрованка.

Школа — это какое-то скопище несправедливостей.

На самом деле Мэгги очень добрая. Я поняла это, когда она сказала: «Возлюби ближнего своего как самого себя».

Суббота

Сегодня не произошло ничего особенного. Как мне все надоело. Танцевать не хочу. Ничего не хочу. Все ужасно, просто ужасно. Я чувствую себя камешком, брошенным на обочине дороги, по которой мчатся машины.

Линда сегодня накрасила губы и напудрилась. Я попробовала пососать красную конфетку «Смартис», чтобы казалось, что у меня тоже накрашены губы, но ничего не вышло.

Уроки сделать не успела.

Воскресенье

Обычное воскресенье. Очень волнуюсь из-за папы, у него плохо с глазом, но надеюсь, что все обойдется. За что ему столько несчастий? Лучше бы они свалились на меня. Я хочу, чтобы Бог у меня отнял глаз, а папе вернул. Когда я молюсь, всегда прошу одного и того же: сделать так, чтобы все были счастливы. Вчера я придумала такую больницу, в которой палаты были оклеены обоями в розах; папе каждый день делали массаж глаза, а мама проходила сеансы физиотерапии, и они чувствовали себя владыками мира.

Сегодня я кое-что узнала о Боге. Я часто думаю о Нем. Странное Он существо. Он вообще человек? У Него есть тело? Если тела у Него нет, что же, значит, Он — пустота? А если Он — пустота, то как Он может исполнить наши мольбы?

Сейчас, когда я купила себе губную помаду и у меня наконец-то начала расти грудь, я чувствую себя более взрослой. Я лучше учусь и по-другому думаю. Еще у меня теперь есть чулки19, и малявки смотрят на меня с восхищением.

***

По утрам я находила свои кроссовки чисто вымытыми чьими-то неведомыми руками; внутри лежали записочки без подписи, нацарапанные на туалетной бумаге… В первое время после поступления в интернат я делала то же самое для Джейн Уэлплей, нашей старосты. Однажды в субботу на уроке танцев я крепко ее обняла — помню, мы танцевали под Are You Lonesome Tonight Элвиса Пресли. Джейн Уэлплей заканчивала школу, и я сунула ей в карман деревянное сердечко (когда я его покупала, мне сказали, что оно вырезано из сердцевины дерева, но я подозреваю, что это была фасолина в форме сердечка), любовно завернутое в туалетную бумагу со словами «Для Джейн», — разумеется, без подписи. Сейчас она работает в Канаде ветеринаром, и у нее куча детей. В 1970-е годы она как-то приезжала на запись телевизионной программы с моим участием и страшно удивилась, узнав, как я ее обожала. Я даже не уверена, что она меня вспомнила, — во всяком случае, выглядела она скорее смущенной.

Я чувствую себя очень странно — возможно, это и есть взросление? Кстати, не такое уж неприятное чувство. Мой мозг размышляет о совсем других вещах, например о Боге. Наверное, через это в определенный момент времени проходят все. Сейчас по радио передают «На прекрасном голубом Дунае». Какая волнующая, какая романтичная музыка! Думаю, я напишу поэму или, может, книгу.

Без даты

С тех пор как я написала эти строки, произошло очень много вещей. Примерно за четыре недели. Я упала с лошади и три недели провалялась в постели. Нога у меня в гипсе. А завтра мне должны удалить миндалины.

***

С загипсованной ногой меня посадили в поезд и отправили с острова Уайт в Лондон, в больницу Святого Фомы. Архиепископ расписался на моем гипсе и под своим именем поставил крестик; носильщик, который помог мне подняться в вагон, тоже расписался на гипсе, а под своим именем поставил две буквы — BR, что означало «British Rail»20.

***

Операция по удалению миндалин (письмо для класса)

Дорогие все!

Я очень без вас скучаю. Сегодня мне сделали операцию. Утром мне почти ничего не дали на завтрак, а потом сделали укол. Я должна была заснуть, но не заснула. На меня надели белый больничный льняной халат, на ноги — белые спортивные носки. Я очень волновалась и немного боялась. Сначала я легла, но потом села — просто чтобы убедиться, что я не сплю. Примерно через полчаса подогнали каталку. Две медсестры и санитар повезли меня в операционное отделение, а оттуда — в небольшую комнату, где нас уже ждали врачи в зеленых робах и с масками на лицах. В руках они держали маленькие ножики. Мне в локоть всадили иглу, и после этого я уже ничего не чувствовала, пока не проснулась. Первым, что я увидела, было огромное кровавое пятно у меня на халате. С меня сняли окровавленную одежду и переодели в чистую. Какой противный вкус у крови! У меня до сих пор жутко болит горло, и я не могу разговаривать и почти не могу есть. Ко мне приходил молодой доктор, он объяснил мне, как устроен стетоскоп. Он дал мне послушать его руку, и я услышала далекий шум — это был звук, с каким его сердце качало кровь. Вчера он снова заходил и спросил, учусь ли я в школе.

Мне сняли гипс и назначили сеансы кинезитерапии. Я нахожусь совсем рядом с Биг-Беном, и если привстану и посмотрю в окно, то могу его увидеть. Он издает очень приятный звук, а как раз сейчас звонит.

Только что привезли американского мальчика, ему тоже завтра будут удалять миндалины. Он очень волнуется, и мне приходится ему рассказывать, как все это происходит, и говорить, что это совсем не страшно.

Понедельник

У нас сломался орган, но мы все равно пели и хлопали в ладоши! Да, мы это сделали!

Суббота

Дядя Джон21 обручился! Он собирается жениться на Элизабет Джонсон. Она математик и довольно симпатичная.

Я в основном сидела в часовне. Обожаю одиночество и тишину.

Вторник

Нам проставили оценки. Обо мне написали: «Хорошее поведение. Добросовестна в учебе». Еще я выиграла кубок вожатых.

Наконец-то нас отпустили на свободу. По этому случаю был великолепный завтрак.

Папа встретил нас на Ватерлоо. Он очень доволен моим кубком.

Эндрю с мамой в Париже, во Франции.

Вторник

«Соломон и царица Савская» — это просто чудо. С Юлом Бриннером и Джиной Лоллобриджидой. В сцене, где ее забрасывают камнями, она великолепна! Светло-голубой наряд на фоне золотисто-желтых камней! Черные волосы… Само собой, она играла царицу Савскую. Но Бог говорил с американским акцентом! Когда я вышла из кинотеатра, раздался грохот. Оказалось, это салют в честь Шарля де Голля. Юл Бриннер был в парике. Какой он красивый! С настоящей бородой и таким нежным голосом.

Мама и Эндрю вернулись домой.

Суббота

Мы навещали тетю Мэдж22. Она сильно болеет, а на прошлой неделе чуть не умерла. Мы принесли ей виноград и цветы.

Когда Эндрю с мамой вернулись из Парижа, Эндрю подарил мне статуэтку, изображающую какое-то фантастическое существо23. Их заперли в саду Марии-Антуанетты, и, чтобы выбраться наружу, им пришлось карабкаться на строительные леса. Они побывали на маленькой ферме, где королева изображала из себя молочницу. Гид проникся симпатией к маме и Эндрю и показал им, как там все устроено, хотя, по его словам, туристов туда не пускают. Это секретное место Версальского дворца.

Воскресенье

Мы с Линдой ходили в церковь. Сегодня Вербное воскресенье, но нам было очень неуютно, потому что пели почти что мы одни.

Пинни может умереть. Надеюсь, что нет. Я ей напишу.

***

Полагаю, что Пинни — это Марджори Рассел, сестра папиной матери, Оливии Исабел Рассел. У нее было шесть братьев и сестер, в том числе сэр Томас Уэнтуорт Рассел, более известный как Рассел-паша. Ее роскошный попугай жако целыми днями орал: «То-о-о-мас!» Он жил у моей бабушки вместе с Полли — зеленым попугаем, который после смерти бабушки достался мне в наследство. Детей в семье воспитывал отец — преподобный Генри Чарльз Рассел, потому что их мать умерла довольно молодой. В Уоллатоне у него была церковь и дом священника. Его старший брат унаследовал Уоллатон-холл, который сегодня открыт для посещения. В детстве он производил на нас очень сильное впечатление. Именно там родилась моя бабка — раньше срока, в то время, когда ее родители гостили у старшего брата отца.

***

Жду парома на Портсмут. На предыдущий сесть не удалось — он был битком. В конце концов мы сели на паром «Саутгемптон-Коуз». Шел дождь. У мамы остановились часы — сразу двое, потому мы и опоздали на паром. В Саутгемптоне мы позвонили папе, и он здорово поднял нам настроение.

Вторник

Утром мы с Линдой ходили на пляж и притащили оттуда такую штуку с надписью КРАСНЫМИ буквами «Опасно! Руками не трогать! Не перемещать!». Отнесем ее назад. Папа очень ласково сказал нам, что именно так он бы и поступил. У моего святого Христофора порвалась цепочка.

***

Окончательно я потеряла свой медальон святого Христофора, когда была с Сержем. Я носила его на цепочке, на щиколотке. Однажды вечером, возвращаясь на такси из ночного клуба, я неизвестно зачем высунула ноги из окна машины. Дома обнаружилось, что моего святого Христофора со мной больше нет. Этот медальон мой отец носил с собой всю войну. На его аверсе было выбито «Англиканская церковь» — чтобы тот, кто найдет тело солдата, знал, по какому обряду его хоронить. А я его потеряла, и потеряла по глупости. Сказать об этом отцу я не решилась. Во время съемок «Смерти на Ниле» мы с отцом и с Сержем жили в одном дуплексе. Стояла жара — термометр поднимался до 42 градусов, но я носила сапоги на волчьем меху, лишь бы отец ничего не заметил. Уже позже, в Лондоне, я ему сказала: «Я должна кое в чем тебе признаться». — «Ну ясное дело. Ты потеряла святого Христофора!» Оказывается, он давным-давно обо всем догадался.

Воскресенье

Мы ходили в симпатичный кинотеатр, смотрели «Я в порядке, Джек». Директор показал нам будку киномеханика. Потрясающе — мы как будто побывали на Марсе! Еще он дал нам несколько журналов, афиш и стикеры с рекламой фильмов.

Сегодня вечером собираем вещи. Мама обнаружила, что ее самая красивая мальтийская подушка залита клеем. Кто ее испортил, неизвестно. Это ужасно, потому что, хоть мама и сказала: «Бросьте, ничего страшного», мы все оказались под подозрением. Я призналась, что пролила чернила на ковер в комнате Линды. Надеюсь, они не подумают, что раз насчет чернил я призналась не сразу, то подушку тоже испортила я.

Пятница

Телефонный звонок. Бабуля тяжело больна. У нее воспаление легких. Два дня назад она упала, и отец должен срочно к ней ехать. Господи, я предложу ему взять с собой и меня. У дяди Майкла был такой голос, как будто она умирает. О нет! Я закричала и стала молиться. Я очень слабохарактерная. Вот бабуля и Пин — они смелые.

Ох, вокруг только и разговоров что про смерть: она «почти умерла». Отец сел в Коузе на паром, его отвезла мама. По-моему, Пин поехала с ними… Бабуля прислала маме письмо, но ее почерк нельзя узнать, такой он дрожащий. Эндрю очень помогает нам с Линдой. Он притворяется веселым, хотя я знаю, что в душе…

Случилось ужасное. Бабуля умерла. Больше у меня нет бабушек и дедушек, а у мамы с папой нет родителей. Смерть наступает так внезапно. Когда я думаю, что больше никогда не поеду с ней в город... Надеюсь, она сейчас в раю — в том раю, о котором она мечтала. Отец к ней опоздал. Она умерла в три часа ночи. Она была без сознания и скончалась мирно. Я всегда считала ее такой сильной. Бабуля, как она писала в своем последнем письме, упала, и очки улетели от нее на два метра. Она хотела кому-нибудь позвонить, но зацепилась ногой за ковер. Наверное, она потеряла сознание. Когда я услышала эту новость, проплакала несколько часов. Бедные Пин и папа! Благослови Господь миссис Гриффит24: бабуля всегда говорила, что ее послал ей в своем милосердии Бог. Они с Пин вели себя очень мужественно и навсегда останутся для нас примером.

Среда

Похороны бабули. Очень печальное событие. Раньше я никогда не видела столько цветов сразу. Когда мы в «роллс-ройсе» ехали через Уоллатон-парк, они устилали дорогу как ковер. В Линкольн-Хаусе вся мебель была затянута траурной тканью. Мы поехали на кладбище в Уилфорд-Хилл, и ветер раздувал полы облачения каноника Джайлза и каноника Инглза так, что были видны их штаны.

Вторник

Сегодня плохой день. Очень плохой. К тому же я отвратительно себя чувствую. По латыни мне поставили 2 из 10, и, по-моему, это несправедливо. Мне пришлось рано ужинать, и я не успела доделать уроки. Хотелось бы мне все начать заново, но я не могу, а дела идут все хуже и хуже. Я хочу бросить латынь, и французский, и английский язык, и английскую литературу, и словарь, и геометрию, и алгебру, и арифметику, и вообще такую жизнь, во всяком случае школьную. Я ненавижу школу. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Лето

Первые дни каникул, для всех, кроме Эндрю. Ничего особенного мы не делали, съездили к тете Мэдж. У нее было мило, и она подарила нам пакет с шестипенсовыми монетами.

После божественного ужина мы ходили смотреть «Оливера Твиста». Мы ели сосиски и spam25, а потом зеленые сливы и пили кока-колу. «Оливер» — гениальный фильм, мальчик, который его играл, потрясающе талантлив. Сироты тоже, а мистер Феджин просто один из лучших!

Пятница

Мама сшила мне платье. В последние пару дней она интересуется моими нарядами и еще купила мне туфли — белые с серебром.

***

Она сшила мне это платье потому, что я была подружкой невесты на свадьбе моего дяди Майкла, а также потому, что меня должны были представить королеве во время ее визита на кружевную фабрику моего деда в Ноттингеме. Герцог Эдинбургский наклонился ко мне и спросил: «Did you grow the flowers yourself?»26 Подозреваю, что он задавал этот вопрос всем девочкам, которые преподносили ему цветы. После съемок в фильмах по книгам Агаты Кристи всю нашу съемочную группу также представили королеве Елизавете, и я помню, как актриса, игравшая одну из героинь, Лоис Чайлз, запаниковала, потому что не знала, что надо было явиться на прием в длинных перчатках. Тогда я быстро сняла левую перчатку и вывернула ее наизнанку. У меня осталась только одна перчатка, но вторую руку я держала за спиной, так что ее никто не видел, зато Лоис смогла пожать руку королеве. Еще раз я видела ее на ужине в Елисейском дворце, где она выступила с невероятно смешной речью. Не помню точно, но, возможно, именно в тот раз я оказалась рядом с леди Дианой, у которой была обворожительная манера краснеть… Я сказала ей, что ей надо перебираться жить в Париж, чтобы пресса оставила ее в покое…

***

Прелестный бал. Я танцевала с очень милыми и симпатичными мальчиками. Ни один из них не умел танцевать, и для меня это было тем более неудобно, что сама я танцевать тоже не умела!

Суббота

Эндрю в Ноттингеме. Он нашел старые газеты за 1719 год — потрясающе интересно! Мы с Линдой вечером ходили смотреть «Святую Иоанну». Ужасно впечатляюще.

Вторник

Ходили плавать, а потом Лилиан27 повела нас в Национальную галерею. Там есть несколько хороших Тёрнеров и Констеблей. Потом мы ходили смотреть на драгоценности королевы.

Четверг в Ноттингеме

Мы поехали в город купить кроссовки и джинсы. Настоящих джинсов не было ни в одном магазине, даже в «Маркс-энд-Спенсере». В конце концов мы их все-таки нашли и еще купили очень красивую юбку. Мы поиграли в саду, а потом вернулись в Линкольн-Хаус, к тете Гертруде28, которая ждала нас к чаю. У нее в саду мы играли в прятки. Отец прятался, а мы его искали. Он дал нам подсказку. Мы побежали к теплицам и во второй теплице нашли его под скамейкой. Еще мы искали в саду червяков, но их склевали птицы. Мы еще поиграли в саду, а потом помогли Мэй29 вымыть лестницу. Потом мы пошли в старый дом Пин и через дырку в стене подглядывали, как работает кузнец.

В тот же день на обед приходила Сара Черчилль. Мама сняла нас на камеру на фоне страстоцветов. Мы опять играли с папой, и в этот раз нашла его я — он спрятался за стеклянной дверью, присев на корточки.

Суббота

Лилиан возила нас в Уоллатон-холл. Я мысленно составила генеалогическое древо. Этот дом мог бы принадлежать папе, если бы не Миддлтоны, которые находятся на главной ветви, ветви Рассел.

Мы осмотрели все большие залы. Было очень увлекательно. Соломенные чучела животных и птиц30, яйца — огромная коллекция. Особенно заинтересовался Эндрю — много биологии и ботаники.

Еще была деревенская ярмарка, организованная Национальным институтом железнодорожных рабочих.

***

Мне рассказывали, что у моего деда был собственный вагон, в котором он ездил в Лондон. Кажется, он был акционером железнодорожного оператора British Railways. Он всегда останавливался в отеле рядом с вокзалом Сент-Панкрас и в город почти не выбирался, только чтобы навестить моего отца в больнице, где ему делали очередную операцию. Он нашел ему лучшего хирурга — к несчастью, именно из-за этого знаменитого специалиста у отца и появились проблемы с глазами. Вечером после первой операции он вместе с одной медсестрой удрал из больницы по черной лестнице, чтобы пойти в кино. Ему было 19 лет. Когда они вернулись, у него поднялась температура, но он так и не признался, что совершил побег, чтобы у медсестры не было неприятностей. Врачи решили, что дело серьезное, и снова его разрезали. Бедфорд Рассел, тот самый знаменитый хирург, уронил скальпель и нечаянно рассек отцу зрительный нерв. Из-за этого у него и стало двоиться в глазах. Не знаю, сколько еще операций он после этого перенес, но ему делали пересадку тканей бедра в глазное яблоко. Вот почему на свадьбе он выглядел так романтично — с повязкой на одном глазу. Легочные кровотечения, от которых он страдал всю жизнь, тоже были следствием многочисленных операций, вернее следствием наркоза.

***

Линкольн-Хаус снесут, на его месте построят многоквартирный дом, а квартиры продадут. Дуб спилят. Мы в последний раз съездили на него посмотреть. Неизвестно, кто там поселится, но другого выхода нет. Сейчас он приносит всего 2000 фунтов, а квартиры принесут 5000.

Воскресенье

Мы с Линдой и Эндрю ездили в церковь в Уоллатоне.

Глаз у папы не заживает и очень сильно болит. Бедный папа! Ему будут делать еще одну операцию. Мы ходили смотреть на дом, в котором жили бабуля, Пин и тетя Шейла. Поговорили с каноником Джайлзом. Он показал нам сад при доме священника и проводил на кладбище Уоллатона, к могиле Пин. Там еще нет могильного камня. Потом мы пошли в дом Пин, и мама нашла мне большую соломенную шляпу с лентой.

Папа выбросил несколько писем бабули, но два я подобрала. Они могут представлять собой немалую ценность — одно из них написано Робертом Браунингом31.

Уолли32 перерезал всех кур. Сегодня должны вывезти вещи. Комнаты превратили в подобие склада. Мне досталось бюро, копенгагенский фарфор, шкатулка для бумаг и еще одна шкатулка — с птицами на крышке. И еще одна книга по искусству и ежегодник на будущий год, так и не понадобившийся бывшей владелице.

Понедельник

Клуб любителей кошек. Идеи. Первая встреча на летних каникулах.

Присутствовали: Эндрю, Джейн, Линда.

Собирать на продажу полевые цветы.

Продавать грибы (если найдем).

Собирать ежевику и малину.

Мелкие подработки.

Окончание встречи.

Поскольку мы уже собрали 8 фунтов и 10 шиллингов на нужды PDSA33, почетный член Дэвид Биркин предлагает объявить сбор средств для другой ассоциации.

Конец.

Вторник

Ездили смотреть дом, в котором родился папа. Медный купол, греческие окна, чудовищных размеров парк… Сейчас там школа.

Четверг

Мы с Эндрю и Линдой играли в прятки в саду и побежали в теплицу, потому что там лучше всего прятаться. На чердаке мы играли в змеи и лестницы, но тут настоящая лестница подломилась, и Эндрю упал прямо на меня! Он мог убиться. Хорошо, что там валялись мешки, не то он сломал бы себе шею.

Пятница

Вечером, когда стемнело, мы возле мусоросжигателя подожгли «гая»34, которого смастерили Эндрю и Линда. Папа принес огнетушитель, но он оказался порошковый и не сработал.

Суббота

Мама и Эндрю первыми уехали на остров Уайт. Мы с Линдой ходили в церковь. Проповедь была какая-то туманная.

Понедельник

Мы с Линдой ходили по магазинам, а потом готовили. Миссис Кларк из зоомагазина сказала, что для перевозки попугая Полли нужна деревянная клетка. Дома папа подарил нам каски, которые он и бабуля носили во время последней войны, и патронташ времен Англо-бурской войны.

Четверг пятница суббота воскресенье

понедельник вторник среда — остров Уайт

В среду мы ходили на пляж. На велосипедах доехали до Комптона. Собирали ракушки, водоросли и камешки и ловили крабов, потому что у меня возникла идея показать, что именно можно найти на морском побережье. Мы промочили ноги — я думала, что будет отлив, но ошиблась. Мы нашли огромный желтый пластмассовый мяч и принесли его домой. Он весил целую тонну. У меня сломался велосипед; я позвонила предупредить, что мы опоздаем. Эндрю с Линдой укатили на велосипедах, а я пошла пешком. Мама сказала, что этот желтый мяч — возможно, буй. После обеда мы опять пошли на пляж и по пути увидели кролика, явно больного миксоматозом; он был мокрый и весь покрыт личинками, но еще живой. Эндрю быстро его прикончил, шмякнув об забор. Мы опять опоздали, но на ужин у нас был кролик!

Сейчас папа меня рисует. Вышло солнце.

К нам должен приехать друг Эндрю. Мы с Линдой на пляже. На берегу было холодно, и мы поплавали. Сходили за молоком к Хуки и вернулись домой. Эндрю с другом пока не появились. После обеда мы спросили у Эндрю, не хочет ли он пойти поплавать, и плавали очень долго. Помню, я забеспокоилась, правильно ли у него идут часы. Если они отстают, это будет ужасно! Я вылезла из воды, Линда — за мной. Эндрю звал нас со скалы. Мы быстро оделись и сели на велосипеды.

Вдруг Линда сказала: «Твои часы отстают! На моих уже семь часов, а я их ставила по кухонным. Сейчас семь, а не шесть тридцать пять». Мы испугались и спросили у пожилого джентльмена, который проезжал мимо на машине, который час. «Семь с минутами», — ответил он. Я побежала в телефонную будку. «У тебя мелочь есть?» — спросила я Эндрю. «Нет. Звони за счет абонента». Так я и сделала. Папа велел нам возвращаться как можно скорей.

Понедельник

Мы с мамой и Линдой ездили осматривать римскую виллу. Забавно думать, что по этой земле когда-то ступала нога древнего римлянина. Мама с папой собираются снять небольшой фильм о наших ракушках.

Вторник

Вечером мы готовились к пикнику, который состоится в полночь. Было здорово. Потом мы бросали в море горящие ветки.

А вот сюжет будущего фильма.

Папа — бандит-контрабандист. Мы с Линдой обнаружили его убежище в заброшенной хижине. Мы влезли на крышу хижины, и тут из нее вдруг вышел папа. Мы спрятались, он вроде бы ушел, но вернулся и погнался за Линдой. Я стукнула его по голове и побежала за помощью. Чем там все кончится, я пока не знаю.

Кловер35 очень больна. Мы пытались ее лечить, но в конце концов пришлось звонить ветеринару. Он был в кино, и тогда папа попросил сделать в кинозале объявление. Ветеринар приехал и сделал ей укол. Это было ужасно.

Сегодня 6 октября

Надеюсь, что глаз у папы больше не болит. Как это несправедливо, что он всю жизнь мучается с этим глазом. Я молюсь, чтобы он поправился.

Вторник

Папу выписали из больницы! Вот радость!

Четверг, Аппер-Чайн

Кажется, папе лучше. Я забыла спросить у него про швы. Надо будет ему написать и спросить.

Сильвия и Сьюзен получили по замечанию за плохое поведение. Они пошли за яблоками и протопали прямо по газону.

Спокойной ночи.

Воскресенье

Меня отпустили на выходной, и мама сказала, что Кловер умерла. Скончалась тихо, после приступа. Утром папа ее гладил, и она еще дышала, но все реже и реже, а потом с ней случилось что-то вроде судороги, и она умерла. Они положили ее в корзинку. Трейси36 украсила корзинку алыми розами и белыми гвоздиками и вообще вела себя безупречно. Мама с папой отвезли Кловер на остров Уайт и завернули в мамину белую шаль и папин свитер цвета меди, который она так хорошо знала. Мистер Барнс выкопал в саду глубокую могилу и опустил в нее корзинку. Он сказал: «Не буду слишком далеко разбрасывать землю».

Папа сказал, что она была такая красивая, как никогда в жизни. Ушки назад, огромные глаза закрыты, влажный нос. Шерстка fluffy37, как будто она уснула. Мы заказали камень, на котором будет простая надпись: «Кловер. Покойся с миром». Все мы очень несчастны. Уж лучше бы она попала под машину или с ней случилось бы еще что-нибудь в том же роде. Больше всех горюют мама, папа и Эндрю. Бедный Эндрю, представляю, каково ему было услышать эту новость по телефону.

Понедельник 11 декабря

Давно я ничего не писала. Когда я беру в руки перо, чтобы писать, чувствую себя какой-то старой. Слишком много всего случилось. Перечислю коротко.

День рождения папы. Купила кисть и два карандаша.

Лондон. Вернулась домой и провела два чудесных дня. Нигде не могла найти свои брекеты и очень расстроилась. В конце концов нашла: они упали под стул.

День рождения Сьюзен. Подарила ей коробку талька и пластинки. Все прямо ахнули!

День рождения Эндрю. Послала две открытки и письмо. Подарок вручу на каникулах.

Мой день рождения. Отметили замечательно. Пирожные с ягодами, пончики, сэндвичи с яйцом, фруктовый салат, мусс, bridgerolls38, оранжад, лимонад, имбирное печенье.

Готовиться было еще веселее. Линда мне помогала.

Каникулы!

Купила рождественские подарки. Маме — тапочки и конфеты, папе — два альбома для рисования, ластик и угольные карандаши. Линде — два кукольных платья. Эндрю — два комикса Джайлза.

Рождество

Мамочка, какой роскошный ужин!

Мама с папой подарили мне то, о чем я давно мечтала: радиоприемник. Эндрю подарил мне диски «You’ve Got an Angel Face» и «How About That» и четыре плитки шоколада. Линда подарила мне карандаши и ручки с гравировкой — мое имя золотыми буквами.

Рождественские елки: одну, серебряную, поставили на площадке; вторую — зеленую — в гостиной; третью — золотистую — в столовой.

Я надела юбку из шотландки и бархатный воротничок. Сразу испробовала карандаши Woodlanders и съела весь подаренный Эндрю шоколад.

Вторник

Сыграли пьесу. Эндрю сделал отличные декорации. Мама загримировала папу, получилось здорово. Я боялась провала, потому что идея была моя, но все прошло хорошо. Эндрю помогал с постановкой, Найджел39 — со светом, а Линда быстро выучила свою роль и не пропустила ни одной репетиции.

Было очень забавно, когда я сказала: «Начинается снег», и мне на голову посыпались самодельные конфетти, а сверху была видна рука Эндрю, который раскидывал их горстями. «Это не индюшка, а кондор!» — сказал Эндрю и принялся размахивать руками, изображая крылья и корча рожи. От смеха я не могла вымолвить ни слова. «Индюшке» полагалась реплика: «Слабеющее дыхание юной девы несет смерть!» — но вместо нее стояла мертвая тишина!

Мы ходили к тете Мэдж на чай, и она сунула нам пакетик с шестипенсовыми монетами. Мы стали отказываться, но она шепнула: «Я их стащила! Специально для вас стащила!» Тетя Мэдж чуть не задушила нас поцелуями. Когда мы вернулись домой, Эндрю набрал зеленых веток для декораций и спросил у мамы, можно ли взять ее плащ с капюшоном для костюма палача. На следующий вечер мы играли свою пьесу.

Остров Уайт

Папа заказал себе летучих белок40 и пообещал, что весной нам возьмут щенка. Но если маме с папой придется на некоторое время уехать за границу, с этим возникнут проблемы. Я уверена, что папе это необходимо, у него опять болит глаз. Бедный папа, у него шла носом кровь и вместе с ней вышел кусок пересаженной кожи.

Мне выделили прелестную комнатку на чердаке, и я каждый вечер смотрю в телескоп, который мне дал папа. Довольно долго наблюдала за тремя фазанами.

Среда, возвращение в школу

Мне надо сделать огромное количество уроков. Я слушала выступление мистера Туми на староанглийском. Какой зычный голос! Надо выучить наизусть. И еще большой кусок из Шекспира. На самом деле мне даже нравится — про Оберона, который поссорился с королевой.

1961

Май, Аппер-Чайн

Получила очень веселое письмо от Эндрю. Он пишет, что ваяет статую под названием «Изабелла на водопое». Вчера мне написали мама с папой, сообщили новости. Папа собирается купить лодку. Они на месяц уезжают в Венецию. Я огорчилась, но потом вспомнила, что у нас есть девочки-интерны, которые по два года не видят своих родителей.

За карту по географии мне поставили А41. Я очень долго над ней сидела, но сейчас довольна.

Пора бежать. Возможно, все плохо потому, что сегодня тринадцатое число.

Джейн

ХХХ

Пятница, вечер

После того как погасили огни, все начали рассказывать всякие истории. Я пыталась заткнуть уши, но ты знаешь, что это бесполезно. Я была уверена, что сейчас примчится воспитательница и наставит нам замечаний по поведению. Ты знаешь, каково это, когда устанешь, а я жутко устала и расстроилась из-за того, что средняя оценка у меня выходит В42, к тому же я ничего не поняла про графики по алгебре и чуть не разревелась, а когда подумала, что влипну на выходные, мне и вовсе стало тоскливо и я накрылась одеялом с головой. Но тут меня обдало кошмарным запахом тухлых яиц. Это все крем для удаления волос Veet!

Джон прислал мне еще одно письмо. Он явно ко мне клеится. Спрашивает, что я хочу получить в подарок — мыло и т. п. Папа велел ему ответить, что пусть сам решает. Мама предложила попросить сувенир из Швейцарии и его фотографию.

В беге в мешках я пришла второй. У меня новое платье, сшитое вручную, я его надевала в коттедже, когда меня отпускали из школы. Миссис Сэндерсон поставила мне два замечания за плохое поведение. Надо очень постараться получить хорошие оценки, чтобы не огорчать папу и маму. Пора бежать. Пойду пожелать Линде спокойной ночи.

Среда

Прошлым вечером я смотрела на свой будильник с 21:30 до 22:00. Я думала вот о чем: мама репетирует роль в спектакле, который будут показывать по телевидению в прямом эфире. Сегодня вся школа только об этом и говорит, и все повторяют, какая у меня потрясающая мама. Мне было очень приятно. Ее имя стоит на самом верху афиши: «Джуди Кэмпбелл в роли миссис Скеффингтон», а уже дальше все остальные артисты. Я прямо замурлыкала от удовольствия. Послала маме письмо, чтобы ее поздравить, и нарисовала красную розу.

Сегодня сияет солнце, все веселые, а мне хочется сочинить какую-нибудь историю. Хотя на самом деле мне скорее хочется играть словами, а не придумывать и записывать историю.

Среда

В прошлое воскресенье вернулись из Парижа мама и папа, а сейчас они собираются поездом ехать в Италию, в небольшую деревушку близ Венеции. Надеюсь, что папино здоровье там улучшится.

Видела фотографию нашего класса. Я там вообще никакая. Стою в последнем ряду, на стуле. Но, думаю, хуже, чем в прошлом году, быть уже не может. Накануне я накрутила волосы на бигуди. С одной стороны, все удалось, но с другой — полная ерунда.

Сегодня у нас урок изобразительных искусств. Мне поставили А за картину, которую я нарисовала на прошлой неделе, когда у нас были дни открытых дверей. Я — единственная, чьи родители приходят на дни открытых дверей и смотрят, как их дочь рисует. Это немного смущает. Но все-таки я довольна.

В Венеции идут дожди!

Четверг

К нам приходила лекторша. Потрясающе интересно! Я почти решила, кем хочу быть. Она рассказывала нам о работе медсестер, о больницах и о кинезитерапии. Судя по всему, профессия стюардессы не такая уж увлекательная, как мне казалось. Я задала лекторше вопрос, чего никогда раньше не делала! Я спросила, может ли девушка работать в тюрьме советником по условно-досрочному освобождению. Она сказала, что по правилам туда не принимают девушек моложе 21 года и что лучше поискать работу в молодежной организации. Я собираюсь найти что-нибудь подходящее, чтобы получить GCE43, потому что я очень хочу работать в социальной сфере и помогать заключенным. Может, это только мечта — помогать людям, которые попали в беду и стараются не пропасть окончательно. Ночью мне снится, что я разговариваю с несчастным отчаявшимся созданием, которое нуждается в помощи и добрых советах, и я ему помогаю. Какое это блаженство — помочь человеку решить его проблему. Когда я это сказала, все засмеялись, а кто-то заметил, что я могу напороться на сексуального маньяка!

***

Мои родители были людьми с обостренным чувством социальной ответственности. Отец добровольно исполнял обязанности probation officer и брал на себя ручательство за молодых правонарушителей, добиваясь для них условного срока вместо тюрьмы. Помню одного парня — его звали Том Белл. Он жил в Баттерси и был пироманом. Мы с отцом и Линдой туда ездили. В доме у миссис Белл на столе лежал труп. Еще один привезли на тележке. Мать Тома работала бальзамировщицей. Том был в спальне. Он целыми днями себя ощупывал, и папа шепнул нам, что, если бы он жил в таком месте, делал бы то же самое. Из щелей в дощатом полу то и дело выглядывал крысиный хвост. Миссис Белл воздела руки и воскликнула: «Ох, мистер Биркин, когда наступит скорбный день, я сотворю из вас шедевр!» Она была счастлива, что Тома не отправили за решетку. Он и правда, стоило ему увидеть табличку «her majesty’s property»44 или хоть бы куст, испытывал непреодолимое желание поднести к нему спичку.

***

Сейчас я могу намного лучше объяснить в этом дневнике, кто я такая и что это значит — взрослеть… Сейчас я понимаю важность вещей, о которых раньше даже не задумывалась. Я чувствую себя более ответственной и в то же самое время боюсь, что стану еще старше и мне придется самой зарабатывать себе на жизнь. Стараюсь читать поменьше книг вроде «Пейтон-Плейс» и «Возвращение в Пейтон-Плейс», хотя они меня чем-то притягивают. Мне это не нравится, потому что я чувствую, что все это банальность и пошлость, и это ужасно. Меня занимает вопрос: правда ли большинство женщин носит узкие юбки и чулки и красит глаза и губы. Все взрослые так делают, и даже если я считаю, что это ужасно, иногда у меня возникают сомнения: а вдруг я ошибаюсь? Может, я просто боюсь попробовать?

Что со мной не так? Все, что я умею делать, — это писать и петь. В памяти у меня ничего не задерживается, а мне так хочется все запоминать. Когда-нибудь я этого добьюсь. Я стараюсь не терять надежды, что все наладится, но пока никаких улучшений не заметно. Орфография, глаголы, даже музыка, которую я люблю больше всего на свете, — ничего в голове не задерживается. Я не могу учить стихи: стараюсь, повторяю, но все кончается слезами. Наверное, у меня в мозгу стоит какой-то блок или еще что-нибудь в том же роде. Как мне хочется помнить все красивое, что есть в жизни, — закатное небо, восходы солнца… Каждую ночь я реву в подушку. Плачу из-за папы, из-за того, что творится в мире, из-за того, что я тоже когда-нибудь уйду и солнце перестанет для меня сиять, а мой свет угаснет.

Я играла в скрэббл, а потом поговорила с мамой о похоронах. Я не люблю разговаривать о смерти, потому что эти разговоры меня пугают, правда, и я сразу начинаю плакать, как только подумаю, что мама, папа, Эндрю или Линда, или кто-нибудь еще умрет. Наверное, это потому, что я недостаточно верую в Бога. Люди, которые твердо веруют в Бога и в рай, спокойно относятся к мыслям о смерти. Мне кажется, бабуля Биркин всегда относилась к этому спокойно и на самом деле верила, что существует потусторонний мир. Я уверена, что у нее никаких сомнений никогда не было, а вот у меня они есть. Я ни в чем не уверена, хотя я христианка и так далее и тому подобное…

Пятница 30 июня

О том, что произошло вчера или сегодня, я могу рассказывать часами. Мой ум похож на испуганную курицу — он не в состоянии выносить жестокие пытки, которым подвергается его хрупкая сущность. Как можно забыть про нищету, как можно не думать про печальные глаза и сердца? Трудно выразить одновременно и свои мысли, и всю тоску этого дня.

Упражнение «I must I must increase my bust»45. Проделать 100 раз, и тогда грудь увеличится. Я чувствую себя настолько отверженной! Каждый раз, когда у меня появляется повод быть довольной собой, обязательно найдется кто-нибудь, кто скажет: «У тебя ни наверху ничего нет, ни внизу ничего нет. Зря стараешься!» А остальные подпоют: «Да ты просто half-caste46!» Или еще: «Ты не девочка, ты парень!»

И я чувствую, что я не такая, как все.

Но я и правда не такая, как все.

«Зачем ты носишь лифчик, если у тебя нет груди?»

Откуда я знаю зачем? Может, мне просто не хочется быть белой вороной. Надо мной и так все смеются, и за спиной, и в лицо, из-за того, что я медленно развиваюсь. Например, кто-нибудь найдет желудь, молодой желудь. Его спрашивают: «Что это такое?» — «Это недоразвитый желудь». И кто-нибудь обязательно добавит: «А я знаю еще кое-кого недоразвитого. Но это не желудь, а человек!»

Представь себе девочку 14 лет, у которой пока не началось47, у которой ничего нет ни наверху, ни внизу. Ха-ха-ха. Может, это такие шутки, но мне от них больно.

Джейн

ХХХ

Четверг

Последние новости. Дженни подхватила ветрянку. Общее число жертв: 7 человек. Готова спорить: я буду следующей.

20 июля, после экзаменов

Завтра заканчиваются занятия. Меня второй год подряд наградили призом за успехи в ваянии.

Суббота, последний день в интернате

Это была лучшая пятница из всех, какие я провела в Аппер-Чайне. Я выкинула свои черные трико в речку Солент. Посмотрела «Вестсайдскую историю» и ревела как корова. Это история современных Ромео и Джульетты, перенесенная в Америку.

Я ходила в гости к подруге, мы слушали пластинки и т. д. Закурили по сигарете, но мне не понравилось, и я свою сразу затушила. Ходила смотреть «Ромео и Джульетту». Божественно. Особенно хороша последняя сцена в склепе, благодаря особому освещению. Пойду смотреть «Остановите Землю — я сойду»48 с Рейчел Гарни. Это мамина подруга.

Вторник, остров Уайт

Эндрю нашел молодую чайку, пострадавшую во время шторма, и принес ее домой. Мы положили ее на лужайку, на солнце, и она умерла. Мы с Эндрю похоронили ее на пляже. Сначала мы хотели бросить ее в море, но волнами ее каждый раз выбрасывало обратно на берег.

Посмотрела «Форт Аламо». Слишком много крови и кетчупа.

Я себя не понимаю. Я ненавижу свой возраст — еще не женщина, но уже не ребенок. Ненавижу, когда мне говорят, что для каких-то вещей я уже слишком большая, но в 100 тысяч раз сильнее ненавижу, когда со мной обращаются как с ребенком. Я ни то ни другое. Я завидую Линде — ей разрешают носить вещи, например slip-on49, которые мне запрещали надевать до 13 лет, а ей разрешают, хотя ей всего 11. Или взять губную помаду. Мне не разрешают красить губы, а ей разрешат, когда ей исполнится 13 лет. Почему я думаю о таких вещах? Меня переполняет обида, когда мне говорят, что мне пора немного повзрослеть, потому что я слишком часто плачу; но другие красят губы и носят туфли на каблуке и чулки. Не понимаю, почему я не могу быть такой же, как другие девочки моего возраста. Мне хотелось бы ходить на вечеринки, встречаться с мальчиками, ходить на танцы и развлекаться, хотя бы немножко. Хочется, чтобы ко мне относились как к взрослой и разрешали возвращаться не в половине десятого вечера, а позже. Дженни приходит домой в 11 вечера или даже в половине двенадцатого. Почему ей можно, а мне нельзя?

1962

Возвращение в Чейн-Гарденс и школу для девочек мисс Айронсайд

Воскресенье 11 февраля

Сегодня утром я проспала, а все из-за вчерашнего. Я мертвецки устала. На самом деле. Но маме не спалось. Ее пьесу «Дом, где разбиваются сердца» вчера сняли с репертуара. Это жуткое гадство. У них уже была продана куча билетов, но появился некий Обри, который хочет, чтобы шла его пьеса про какой-то «суп», хотя театр теряет на ней деньги тоннами. Но в результате мамину труппу выставили и освободили место для этого «супа». Гадство, я же говорю.

***

Это был один из тех редких случаев, когда я видела свою мать на сцене, потому что в основном ее карьера разворачивалась до нашего рождения. Когда она вернулась в театр, я была во Франции. В интернате нас не выпускали по вечерам, а отец никогда не водил нас на ее спектакли. Впоследствии я видела ее в Чичестере, на театральном фестивале, она играла вместе с Омаром Шерифом. Она исполняла многие комедийные роли, а после смерти моего отца снова, к моей радости, начала петь. В 80 лет она еще пела в маленьком кабаре, и по вечерам в нем яблоку было негде упасть. Когда звучали первые ноты «Песни соловья на Беркли-стрит», посетители вставали со своих мест, и у многих, я видела, на глазах блестели слезы. Она никогда не терялась и находила выход из любого положения. В театр ездила только за рулем, никогда не брала такси и не признавала никаких правил движения. Когда ее останавливала полиция из-за того, что она проехала на красный свет — в машине, которая не была даже зарегистрирована на ее имя, — она приглашала их на чашку чая! Она ненавидела вранье, была упряма и потрясающе независима. Когда я думаю, как многим она пожертвовала ради моего отца, меня оторопь берет. В «Ройал-Корте» — одном из наших лучших авангардистских театров — в конце 1960-х собирались ставить очень известную пьесу, и ей предложили в ней роль. Но ее героиня должна была произнести со сцены слово «fuck» — и мать отказалась, чтобы не оскорбить семью моего отца. Я помню, что родители сняли небольшой коттедж в Уэллсе, без электричества, и там мы с Эндрю и Линдой, засев на лестнице, наблюдали за их невероятной ссорой: мать лила отцу на голову молоко, а он размазывал ей по волосам сливочное масло. Мы ничего не поняли, а брат даже рассмеялся, и тогда родители повернулись к нему и сердито на него уставились. Как выяснилось, мама просто хотела пойти сделать укладку в местной парикмахерской, а отец сказал: «Зачем? Все равно здесь никто тебя не видит». С его стороны это было свинство, потому что мама отказалась от предложения сыграть в мюзикле на Бродвее, который шел как раз во время этих каникул. Позже она признавалась, что немного завидует нам — мы стали звездами и имели возможность брать с собой на съемки детей вместе с няней и снимать в отеле второй номер. Она не могла требовать для себя ничего подобного, потому что ни ее статус, ни средства ей этого не позволяли. Когда ей было уже за 80, она на протяжении восьми лет делала что хотела: участвовала в разных театральных постановках и встречалась со своим дорогим Джоном Вудом — моим агентом, который стал и ее агентом. После папиной смерти мой брат возил ее в Голливуд на церемонию вручения «Оскара», где она увиделась со своими подругами по сцене. Это была ее мечта, и она осуществилась. После 11 сентября она уехала в Нью-Йорк, где выступала в городской ратуше и исполняла «Песню соловья на Беркли-стрит». Впоследствии мне рассказывали, что публика принимала ее необыкновенно тепло — еще бы, пожилая леди, заставшая лондонские бомбежки, нашла в себе силы приехать в Нью-Йорк! Там мама была в своей стихии; по слухам, она до утра тусовалась в ночных клубах!

***

Я позавтракала и отнесла папе чай. На нашу кормушку прилетела сойка. Сначала я подумала, что это голубь. Кстати, на святого Валентина я получила от Саймона открытку, даже две, каждая по три шиллинга. Неплохо, очень неплохо. Не знаю, должна ли я тоже послать ему открытку — у нас же не високосный год. Думаю, что вторую он отправил по ошибке, но именно на ней написано «Я тебя люблю», и я страшно довольна.

Мои «дела» начались 29 января, вот счастье-то. Ничего общего с тем, что было раньше, — теперь я такая же, как все. Дома, не считая Линды, был только папа, и он повел себя просто восхитительно, ты даже себе не представляешь насколько. Я в полнейшем восторге — три года молитв, и вот наконец мечта сбылась. Ладно, мне пора бежать, скоро обед. Bye50.

Понедельник 12 февраля

Бедная мамочка! Три пломбы! Она даже говорить не может. У папы жутко покраснел глаз, а у Линды завтра вступительные экзамены в школе, бедняжка!

Ладно, прерываюсь, bye.

Воскресенье, 18-е

Не писала целую вечность, прости, но было столько уроков! Вчера ходила смотреть «Как вам это понравится» с Ванессой Редгрейв. Гениально, правда гениально. После спектакля мы пошли за кулисы. Мне очень понравился пастух Уильям. Он играл лучше всех. И у него такое ангельское личико.

***

Ванессе было от силы лет двадцать, и она была очень беременна. Ее мать дружила с моей матерью. Я ее обожала. Мы общались всю жизнь, но на съемках «Фотоувеличения» так и не встретились. Кроме того, я восхищалась ее братом Корином. Они с Ванессой не входили в ближний круг моих друзей, но, несмотря на это, каждая наша встреча приносила мне радость; она, в свою очередь, знала, что всегда может рассчитывать на поддержку моей матери. Позже мы пересеклись в Югославии, в Сараеве, во время манифестаций. Она была гораздо красноречивее меня и настроена более радикально; она не боялась совершать отчаянные поступки, которые могли повредить ее карьере. Это одна из наших лучших во всех отношениях актрис, обладающая уникальным дарованием.

***

Линда с папой пошли пускать кораблики на Round Pond51. Мне тоже хотелось пойти с ними, но у меня полно уроков. Папа говорит, что я трачу на них слишком много времени и на это невыносимо смотреть. Ну конечно, я же корплю над ними ради удовольствия! Господи, да меня от них уже тошнит! Я из-за них пропустила Juke Box Jury52!

Я забыла попросить перенести завтрашнее занятие музыкой, потому что мне надо к зубному. Подозреваю, что все кончится жутким скандалом — так мне, идиотке, и надо. За дурость приходится платить. А потом на меня набросятся и в школе, и дома и устроят мне еще одну пытку. Я сказала маме, что все уладила, — не представляю, как можно быть такой дурой, — а на самом деле даже и пальцем не пошевелила. Как бы то ни было, надо набраться смелости и признаться, что я наврала и не договорилась с учительницей музыки, хотя она, честно говоря, оказалась сама доброта; Богом клянусь, зря я целую ночь мучилась сознанием своей вины за вранье. Но я тут ни при чем, это все, видишь ли, моя совесть. Bye.

Апрель

Сегодня все идет наперекосяк.

Я написала письма и пошла вниз, показать их маме и папе. Еще одно письмо я написала в бюро находок — мама потеряла зонтик. Тут они хором на меня набросились: почерк у меня ужасный, ничего нельзя понять, уйма орфографических ошибок, я не в состоянии запомнить ни один адрес — не то что Линда. Линда у нас — гений, она помнит даже адрес бюро находок и адрес тети Мэдж. Разумеется, все это было сказано при всех. Господи, я чуть не разревелась. Это невыносимо. Они постоянно меня принижают и превозносят Линду. Порой так и подмывает заорать. Когда я сказала папе, что, мне кажется, правильный адрес — Дюренд-Гарденс, 30, как подтвердила и Линда, он ответил, что Линда — умница и у нее блестящие способности и что я должна этим пользоваться. По-моему, все засмеялись. Я слышала, как мама сокрушалась из-за моего ужасного почерка. Папа спросил меня, что со мной не так, но я ничего не ответила и продолжала читать программу телевидения, хотя у меня было чувство, что мир вокруг меня разваливается на куски. Видимо, все дело во мне самой. Они и раньше меня критиковали, но мне было плевать, а теперь это меня смертельно обижает, честное слово. Они славные, они сами не понимают, что творят. Как мне хотелось бы уткнуться кому-нибудь в плечо и поплакать, снова стать маленькой девочкой и перестать быть такой, какая я сейчас. Вот бы найти местечко, где можно спокойно и не краснея все обдумать. Линда приготовила вкусное желе. Мама разразилась целой речью на предмет того, какая она прекрасная хозяйка и прочее в том же духе, и излила на нее потоки елея… Но я не уверена, что все было именно так. «Изумительно, Линда! Прими мои поздравления!» А мне папа просто бросил: «Спасибо», — уже кое-что, но мама не сказала ни слова. Знай только нахваливала Линду, а я, между прочим, еще убирала со стола. Gosh!53 Сколько можно это терпеть? Еще пара комментариев на тему моей криворукости и превосходства Линды, и я начну орать, — а чего они хотели, раз я такая испорченная? Но больше всего меня угнетает сознание того, что я должна измениться. Позволь мне сказать тебе как на духу, что никто из них не виноват — ни папа, ни мама, ни Эндрю, ни Линда. Виновата во всем только я. И от этого выть хочется.

Пасхальное воскресенье

Ездила на вокзал Кингс-Кросс встречать Мэрилин. Вместе с Уильямсами ходили в парк Баттерси. Я плохо себя чувствовала, но Саймон был просто прелесть, хотя тоже чувствовал себя не очень.

***

Саймон Уильямс был лучшим другом моего брата Эндрю и моим первым женихом. Его сестра Полианна дружила с Эндрю. Мы вместе сняли фильм. Сценаристом и режиссером был Эндрю, ему тогда исполнилось 15, мы с Саймоном играли влюбленных. Я умирала от туберкулеза в Брайтоне, на прибрежном утесе. В фильме была сцена с поцелуем на берегу озера Баттерси; если я ничего не путаю, в школе Хэрроу, где Эндрю впервые показал фильм, ее вырезали из соображений цензуры.

***

1 мая

Мы с папой едем в мягком вагоне в Шотландию. Я услышала, как носильщик говорит на гэльском, и поняла, что мы пересекли границу. Мама и Эндрю провожали нас на вокзале Кингс-Кросс, а бедняжка Линда так рыдала, что мне пришлось дать ей обещание, что я буду целовать все открытки, которые ей пошлю, и дам ей из своих запасов две таблетки от язвочек во рту.

Без даты

Да, мы сняли целый фильм! Со мной в главной роли! В главной мужской роли — Саймон. Было ужасно весело. Озеро Баттерси, американское посольство, разные кафе и прочее и прочее. В основе сюжета — история любви. Продюсировал Эндрю. Мы с ним вместе ездили в Сассекс. Никогда в жизни я так не смеялась. Разумеется, мы снимали. Я умирала в дюнах, в метре от кромки моря, возле скалистых утесов Брайтона, под проливным дождем. Потом мы все вместе пошли смотреть «Историю монахини». Саймон — прелесть. Он дал мне свой плащ и сказал, что у меня хорошо пахнет от волос. Он вел себя очень внимательно и старался меня подбодрить после сцены на пляже, когда я насквозь промокла.

Мы играли у них дома в «Murder in the dark»54, пока не было родителей. Билл оказался отличным детективом. На следующий день Саймон заболел. Он из-за чего-то рассердился на своих родителей, и к вечеру мы уехали из Лондона.

Август 1962, поездка во Францию

В четверг я ходила в шикарную парикмахерскую55 на Слоун-стрит. Мне сделали перманент. Волосы были покрыты коркой, и, пока я сидела под сушкой и пила чай, голову нестерпимо жгло и кололо. Но дело того стоило. То, что делают их стилисты, попросту божественно. В тот вечер я чувствовала невероятное возбуждение. У себя в комнате я уложила в чемодан вещи и составила список. Обожаю готовиться к путешествиям. У меня прямо пятки горят.

Я проснулась в 4:30, потом в 5:00, а потом уже все встали. Я надела плиссированную блузку и бирюзовую юбку. Папа отвез нас в Кенсингтон. Там мы посидели в небольшом и очень современном зале в ожидании автобуса, на котором поехали в лондонский аэропорт. Когда мы прощались с папой, я немножко поплакала, но незаметно для остальных, и папа сказал, что скоро присоединится к нам в Париже. Мама встретила свою подругу, которая доехала вместе с нами до аэропорта. Она была очень милая. Меня от нетерпения буквально трясло. Нас посадили в самолет, и мне досталось место возле иллюминатора. В полете у меня жутко закладывало уши и тошнило, и мне пришлось на всякий случай держать перед собой пакет. Мы приземлились в Париже, где нас встретили знакомые, говорившие по-французски. От счастья я была готова зацеловать маму до смерти. Мы провели в Париже день. Моросил дождик. Эндрю пришлось еще раз ехать в аэропорт, потому что он забыл там свою сумку. Он был в отвратительном настроении, когда зашел к нам. Мы в это время сидели за жутко дорогим завтраком. Мы побывали возле Триумфальной арки, над которой развевался огромный флаг, поскольку это был Liberty Day56. Короче говоря, они славили этого старого хвастуна Бонапарта. На Могиле Неизвестного Солдата горел Вечный огонь. Полицейский велел Линде быть внимательней, потому что она наступила на эту могилу. Потом мы зашли в магазин пластинок и ужасно дорогое кафе.

Ночной поезд нас удивил: он был очень старый, но удобный. Меня не покидало ощущение, что я — солдат, отправляющийся на войну. В спальном вагоне вместе с нами ехали две француженки — мать с маленькой дочкой. Мама сокрушалась, что нам не удастся втиснуть весь наш багаж, но мы его втиснули. Эндрю отдал свое единственное одеяло какому-то австралийцу и заснул, пока мы с Линдой ужинали.

Мы прибыли на вокзал и пересели в поезд, который шел в Экс-сюр-Мер. Предыдущие постояльцы еще не выехали, и мы пошли купаться, а потом купили у очень симпатичного молодого парня пляжный зонтик и складной стул. Меня ужалила медуза. Большую часть дня мы провели на пляже, а вечером пошли ужинать в прелестный ресторан с окнами, увитыми диким виноградом. Мы включили музыкальный автомат и танцевали твист. В понедельник мы все сгорели на пляже, особенно Линда. Мы нашли еще один пляж, на котором мальчишки ныряли в море со скалы, и я тоже нырнула. На обратном пути мы подобрали старые газеты, которые гонял ветер, и увидели фотографии принцессы Маргарет и Мэрилин Монро57.

Вторник

Поезд остановился. Пользуюсь минутой, чтобы наверстать упущенное и сообщить последние новости: я еду из Сассекса на остров Уайт.

Пятница, остров Уайт

Мы ходили на пляж, и я встретила друзей Ноэлл. Мы купались. Жара стояла немыслимая. Забавная вещь: никогда раньше я не входила в воду так быстро и без колебаний, а тут прямо-таки бросилась в море. На мне было бикини из миткаля. Мальчишки смотрели на нас как на героинь — они стояли на берегу и стучали зубами от холода. Мы забрались на плот и брызгались друг на друга, и я старалась быть как можно соблазнительнее, изображая из себя сирену. Когда я вылезла на берег, волосы у меня походили на крысиные хвосты. Я специально не надела шапочку, потому что она испортила бы весь эффект.

В тот вечер Питер и Джон собирали гостей. Я выпила немного сидра, но совсем чуть-чуть, потому что, если я буду пить, у меня не будет машины, я отказалась от пива и других крепких напитков и пила оранжад и лимонный сок. Росмэри совершенно напилась, и это было неприятно. Я радовалась, что послушала советов мамы и папы, а она вела себя странно и беспрестанно хихикала. Во всяком случае, я разговаривала сразу с четырьмя мальчиками. Дэвид знал все места в Ноттингеме, которые знаю и я, и было забавно с ним болтать; он рассказывал мне о детской психологии, советовал читать комиксы и просил, чтобы я рассказала ему, что мне снится. Джон пытался мне внушить, что сидр — безалкогольный напиток, и постоянно подливал мне в стакан, но я взяла и перелила все содержимое ему в стакан. Он хотел, чтобы я прочитала ему свои стихи, но я сказала, что напишу стихотворение специально для него; мне очень понравилось, что на меня сквозь пламя свечи все время смотрел какой-то сумрачного вида парень. Он был невероятно красив, почти божественно красив. В этот момент Росмэри стало плохо, и все стали приводить ее в чувство при помощи черного кофе. Она выпила шесть стаканов сидра и стакан пива — он-то чуть ее и не доконал.

Без даты; балет Большого театра

Вчера мы ходили в театр, на балет Большого театра. Божественно. Одной балерине публика аплодировала целых полчаса. Я встретила леди Нинет де Валуа. Она обворожительна. Она сказала мне, что я слишком большая, чтобы поступать в балетную школу.

С Нилом все складывается отлично. Я ходила к нему в гости, мы пили красное вино, а на прощание, когда я уже стояла на пороге, он поцеловал меня в шею. Я его очень люблю и думаю о нем день и ночь. Как прекрасно так сильно кого-то любить! Он сказал, что чувствует то же самое. Господи, до чего ужасно — не думать ни о ком другом, даже о Клиффе Ричарде. Это правда невыносимо.

***

Нил был нашим соседом по Чейн-Гарденс, они жили в доме напротив. Летом я его почти не видела из-за густой листвы, но зимой, поскольку моя комната располагалась этажом выше, чем его, я изображала из себя балерину — с попугаем на плече. Мы с сестрой Линдой придумали шифр, которым сообщали друг другу, вышел он на балкон или нет. Если мы говорили: «Дождь идет», это означало, что он там. Однажды Линда сказала, что идет дождь, и я взяла альбом и пошла на берег Темзы, якобы для того, чтобы рисовать фонари. Вскоре он подошел ко мне. Я впервые услышала его голос — он говорил с новозеландским акцентом. Я обернулась и обнаружила, что у него под правым глазом большое родимое пятно и ему лет сорок. Когда я пошла к нему в первый раз, папа не возражал, потому что мог наблюдать за нами с балкона. Но он не мог видеть, что сразу за порогом Нил начал меня целовать. На следующий год Нил переехал. Он пригласил меня к себе. За ужином — мы ели рататуй — я слишком много выпила: намешала красное вино с виски. Он попытался на меня улечься; я сказала, что у меня «дела», а он возразил, что ничего страшного. Мне стало противно, и я убежала. Домой я вернулась очень поздно и не позвонила папе, как обещала. По лестнице я поднималась бесшумно, как воровка. Папа ждал меня на площадке: «Почему так поздно?» — «Извини». — «Извинения недостаточно». Я пошла к себе в комнату и проглотила весь свой запас аспирина, который давно собирала на всякий случай. Сестра заглянула ко мне в четыре утра, увидела, что я бледная как смерть, и позвала маму. Мне сделали промывание желудка. Мать отхлестала меня по щекам, и правильно сделала. С тех пор я терпеть не могу виски и в рот не беру рататуй.

***

Когда я стану старухой, лет сорока или около того, с сотней детей и всем прочим, возможно, мне будет немного больно читать написанное кем-то молодым. Когда я начну хромать, я, возможно, буду оплакивать свою юность и всхлипывать, вспоминая свою гибкость и свои идеалы. Понимая, что когда-нибудь эти дни настанут, я хочу высказаться на темы, имеющие всеобщий интерес.

Человек полетел в космос. Гагарин, Шепард и многие другие. Умерла Мэрилин Монро — ей было тридцать с небольшим. Несравненное и несчастное создание. Судя по всему, она покончила с собой. У нее в руках нашли пустые пузырьки из-под аспирина.

Любовь? Не знаю. Мне нравится Саймон, я обожаю Брафа, хотя не виделась с ним с прошлого года, но идеал для меня — это Клифф Ричард, я его люблю, и не только как поклонница. Если бы он мне предложил выйти за него замуж, я согласилась бы не раздумывая, но он никогда мне этого не предложит… Я правда его люблю, очень сильно люблю, больше всех на свете, с ним никто не сравнится, и я его люблю.

***