автордың кітабын онлайн тегін оқу Убийство цвета «кардинал»
Глава 1
– Полина Георгиевна, милая вы моя, — доктор прикусил дужку очков, — давайте поговорим как взрослые люди. Вы встали на учет в 28 лет, а сейчас вам полных... — доктор глянул на монитор, — полных тридцать один. За три года узлы на вашей щитовидной железе увеличились в два раза. Сколько вы еще собираетесь ждать? И зачем? Ваши узлы сплелись в самый настоящий кон-гло-ме-рат, — произнес он по слогам, — и теперь этот самый конгломерат растет за грудину. В ближайшее время я еще сделаю операцию, а через год-два за нее не возьмется никто.
Очки вернулись на мясистый нос с намечающимися лиловыми прожилками.
— Вы говорили, что операция стоит сто тысяч, я их только собрала... А теперь больше двухсот! — Полина накрутила прядь волос на палец и потянула ее вниз — она всегда так делала, когда волновалась.
Когда-то она гордилась своими волосами, темно-русыми, блестящими, с легкой рыжинкой. Теперь же локоны стали вялыми, безжизненными. Казалось, что хозяйка то ли не до конца их завила, то ли не до конца выпрямила.
— И-и-и-и, милая, — с легкой грустью сказал эндокринолог, — когда это было-то? Сто лет в обед? А инфляция?
Полине хотелось спросить, какая инфляция растет такими темпами — за год больше чем на сто процентов. Но она не спросила. Впрочем, как всегда, — неудобно же.
Доктор пощелкал пальцами по клавиатуре и повернул монитор к Полине.
— Вот, смотрите, — он показал ручкой на темное пятно на экране, похожее на кратер вулкана. — Видите, какое сплетение узлов? Просто «Лаокоон», — произнес он с удовольствием и откинулся на спинку стула.
— Это мои? Узлы, в смысле... — тихо спросила Полина.
— Ваши, голубушка, ваши. Так что мой вам совет: идите ищите деньги, и как можно скорее, пока не стало слишком поздно.
— Что значит «поздно»?
— А то и значит, что сегодня это доброкачественная опухоль, а завтра… кто знает.
Доктор говорил, аргументировал, но без особенных чувств — то ли ему надоело убеждать, то ли он устал, то ли смена заканчивалась.
На Полину накатило безразличие. Она встала и, ссутулившись, пошла к выходу. Уже у самой двери она обернулась:
— А что мне делать? Если денег не найду, что делать?
— Ну, можно в муниципальную поликлинику обратиться, — доктор сморщился, как будто выпил уксусу. — Но лично я вам не советую. С вашим-то кон-гло-ме-ра-том.
Полина вышла из кабинета. Светлый холл, глубокие удобные кресла, плазма во всю стену…
«Да уж, это тебе не муниципальная поликлиника», — подумала она.
Около ресепшена стояло несколько медсестер в коротких разноцветных халатиках.
В частной клинике «Парацельс» за каждым отделением был закреплен свой колер — голубой, розовый, зеленый…
— Это двести процентов работает, — горячо говорил «малиновый халатик». — Это же наука. Психосоматика. Помните Нинон из третьего отделения? Она не хотела идти к Димону на свиданку. Как знала. Так и сказала: «Вот прям ноги не идут». И… бац! Ломает эту самую ногу.
— Это который Димон? Свиридов? Охранник? Она что, совсем с ума сошла?
— Да ладно тебе, Оксанка. Нормальный он мужик, — отмахнулась блондинка со стопкой карточек в руках. — Не мешай.
— Не, ну посмотрите на нее. Я ей про психосоматику, а она про Димона. Короче, прикиньте, не хотела идти — проблемы с ногами. Или вот еще — щитовидка. Это когда человек молчит, лишний раз «нет» не скажет — вот тебе и ком в горле. Или онкология — болезнь непрощенных обид. Прикиньте? Типа если бы я по своему Жорику до сих пор сохла и хэйти-ла его по соцсетям, а мне бы за это прилетело.
Наконец-то «разноцветные халатики» заметили Полину. Они защебетали, засуетились и стали расходиться по своим местам.
Поля вышла на улицу, подперла спиной дверь клиники и наконец смогла позволить себе заплакать. Получается, что у нее нет ни одного шанса поправиться: денег на операцию нет и умение говорить «нет» тоже отсутствует. Поэтому проблемы с щитовидкой останутся при ней. И обиды тоже никуда не денутся, потому что она не собирается ни забывать, ни прощать — непрощение стало ее домом, зоной комфорта, кожей. Оно служило оправданием ее растянутых свитеров, растоптанных кроссовок и непринятия себя. Значит, чтобы выздороветь и при этом не прощать, нужно найти недостающую сумму на операцию, и тогда никакие кон-гломе-ра-ты ей больше не будут страшны.
Она накинула капюшон — как будто отгородилась от ми- ра, — поежилась и пошла домой. Ей всегда лучше думалось в движении. Даже на работе, когда не сходились цифры, Поля вставала и расхаживала взад-вперед, пока не понимала, в чем дело. А сегодня, похоже, ходить придется долго: нужно думать, у кого одолжить недостающую сумму и, главное, как ее потом отдать.
Полина давно просто так, без цели, не гуляла по городу. Она и забыла, как красив город в сумерках: вот только что он был серым, безликим, как вдруг зажегся один огонек, потом другой, а через минуту вокруг тебя уже целое домино из светящихся окон.
Поля шла и разглядывала вывески, а сама думала, думала, думала…
И вдруг — она уже сделала шаг, чтобы пройти мимо, но замерла. В витрине обувного бутика “Gutte” на бархатной подушечке, освещенные со всех сторон голубоватым светом, стояли... туфли. Подставка медленно вращалась, и туфли, словно хвастаясь, степенно повернулись к Поле сначала красным кожаным бочком, потом высокими каблучками, обтянутыми такого же цвета замшей, как будто говорили: «Ну, смотри, хороши же».
— Волшебные, — прошептала Полина.
Сейчас же в витрине — что за ерунда! — показался… эльф. Мерцающий неон подсветил острые ушки и прозрачные крылышки. Как завороженная, Поля вошла в магазин. Тут же к ней подскочил «эльф», который при ярком свете оказался хрупкой девушкой в облегающем платьице телесного цвета.
— Вы за туфлями? — спросила она.
— Туфлями? — с недоумением переспросила Полина.
— Конечно, — уверенно произнесла продавец и сняла красные туфли с витрины. — Вам очень повезло: ваш размер редко бывает.
— Мой размер? — озадачилась Поля.
— Ну конечно, тридцать шестой неходовой. Я вот тоже невысокая, как вы, но «лыжи» у меня тридцать девятого.
Поля взяла туфли в руки, они таинственным образом поменяли тон и стали того глубокого красного цвета, который может себе позволить и молодая девушка, и женщина в возрасте, не боясь показаться безвкусной.
— Смотрите, какой оттенок, — по-деловому сказала продавец. — Из-за подсветки он выглядит не совсем таким, какой на самом деле. При дневном свете будет самое то. Я даже не знаю, как его назвать: то ли это ализариновый цвет, то ли «кардинал». Примериваться будете? А то мы скоро закрываемся.
Полина присела на стул «примериваться» и опустила ноги в туфли. Именно опустила, потому что они скользнули в прохладное нутро обуви, и та села как влитая. Мягчайшая кожа обняла ноги, принимая их форму. Поля встала и прошлась. Она никогда не носила такой каблук и такую узкую обувь. И вообще, кроме балеток, кроссовок да устойчивых лодочек на выпускном, она ничего не носила.
— Красота! Сидят, как на вас сшиты. У вас наличные или карточка?
— У меня? — снова переспросила Полина. С тех пор как она очутилась в этом магазине, она только и делала, что переспрашивала. — Наличные, — зачем-то призналась она.
— Вот и чудненько.
Девушка пощелкала по клавишам кассового аппарата и протянула Полине чек.
— Вообще-то они двадцать тысяч стоят, но из-за размера вам скидочка. Всего восемнадцать получается. А на две тысячи как раз клатч можете купить. Хотите клатч? Сейчас без него никуда.
— Клатч? — удивилась Поля.
— Ну да. Под цвет туфель.
Очнулась Полина на улице с фирменным пакетом “Gutte” в руках. Продавец устанавливала в витрине новую пару обуви.
«Я ненормальная, — решила Силиверстова, — меня током надо лечить. Зачем мне туфли и эта пафосно-крохотная вещица под названием “клатч”?»
Полина заглянула в пакет и приоткрыла обувную коробку. Туфли «то ли ализаринового цвета, то ли “кардинал”» были полны достоинства — насколько можно лежать в коробке с достоинством.
Дунул откуда-то взявшийся ветер, подхватил кучку жухлых листьев, лежавших у дороги, и затанцевал хороводом вокруг Полины. Она поежилась, подтянула повыше молнию на куртке и поспешила домой. Ей нужно было успеть купить подсолнечное масло, картошку и крупу по списку. На пороге магазина она остановилась. Нет, ну с пакетом “Gutte” толкаться у прилавка крохотной районной лавки — моветон. И она решилась зайти в супермаркет.
«Куплю только масло и гречку, — решила Полина. — Вряд ли будет очень дорого».
В супермаркете было малолюдно. Силиверстова снова приоткрыла коробку с туфлями. Вздохнула и положила в корзину рядом с гречневой крупой бутылку вина пино гри 2007 года, сыр камамбер и пачку креветок.
Сегодня Поля решила больше не заниматься самоедством — завтра, когда закончится этот безумный день, она все взвесит, проанализирует, подсчитает остатки денег и решит, что делать дальше.
Дома было как-то… неухоженно, что ли. И как она раньше этого не замечала? Не может же быть, чтобы вчера в доме было уютно, а сегодня это куда-то делось. Не может. Значит, так было всегда, во всяком случае давно. Чтобы как-то это исправить, Полина убрала квартиру, протерла листья фикуса, накрыла стол скатертью.
Только после этого она развернула тончайшую папиросную бумагу, достала туфли и поставила их в центр стола. Сесть за ужин не переодевшись, когда там царствовала Обувь «то ли ализаринового цвета, то ли “кардинал”», было невозможно.
Она стояла перед раскрытым шкафом и рассматривала свои наряды: серый сарафан и свитер, черная юбка и брюки и еще несколько вещей, тоже темных, немарких, добротных, практичных.
Полина накинула куртку, вернула туфли в коробку, опустила ее в пакет “Gutte” и вышла с ним на улицу. Уже окончательно стемнело. От обилия мерцающего света город был похож на гигантский инопланетный корабль. По асфальту гирляндами огней скользили фары машин, на нем отражался неоновый блеск реклам. Поля шла в толпе людей и впервые за долгое время не ощущала своего одиночества.
В двух кварталах от ее дома расположился большой торговый центр, в котором она ни разу еще не была. Ее пугали стеклянные витрины во всю стену, манекены в шикарной одежде и выложенные на бархат драгоценности. Это все было из другой, счастливой, праздничной жизни. Но сегодня она ни секунды не замешкалась в дверях магазина. Удивительно, но надпись “Gutte” творила чудеса. Даже самые высокомерные и спесивые продавцы растягивали губы в дежурной улыбке, едва увидев в руках Полины фирменный пакет обувного бутика.
Через час ее гардероб изрядно пополнился: она купила синюю юбку до колена, голубую блузку, белый пуловер, бежевые брюки и такого же цвета кардиган. Увидев сумму чека, она дернулась, хотела было положить вещи на место, но как это сделать?! На нее смотрят продавцы, в ее руках пакет “Gutte” с туфлями «то ли ализаринового цвета, то ли “кардинал”», а дома на столе, покрытом скатертью, стоит бутылка вина пино гри. Полина, приняв равнодушный вид, небрежно достала кошелек и слегка подрагивающей рукой протянула купюры кассиру.
Дома она надела новые брюки и пуловер, немного посомневалась, подходить к зеркалу или не стоит, — но все-таки подошла. Повернулась одним боком, потом другим, оценила, как сидят на ней обновки, стараясь не думать о том, сколько они стоят. Налила вино в бокал и выпила его мелкими аристократическими глотками.
Туфли снова заняли свое почетное место в центре стола.
— Ужин на двоих, — произнесла Силиверстова. — Я и туфли. Хотя если туфли — это пара, то, получается, ужин на троих. Где третий, как водится, лишний.
Она отпила еще немного вина и продолжила монолог:
— Как я дожила до такого одиночества, что даже выпить не с кем? В смысле поужинать. Сама виновата? Ну-у-у… не знаю. Я никого не обманывала и не предавала. Но расплачиваюсь почему-то я.
Она задумалась, погрустила, но вдруг стряхнула с себя оцепенение.
— А знаете, что я вам скажу, — снова обратилась она к туфлям. — Одиночество — это прекрасно. Оно лишает иллюзий. Вот Вера, наша секретарша. Так от нее муж ушел к коллеге. Наташа застала своего с любовницей через два месяца после свадьбы. Тонькин пьет, как бочка, и дерется.
Туфлям были непонятны ее стенания, они были слишком самодостаточны. Полина почувствовала раздражение и с мстительным удовольствием уложила их в коробку.
— Пора и мне на боковую, — сказала она.
Раньше, еще вчера, она легла бы спать, а со стола убрала бы утром. Но не сегодня. Сегодня это было совершенно немыслимо. Полина мыла посуду и думала о загадочной для нее психосоматике. Неужели правда, что, если ты кого-то не простил, болезнь может переродиться? Страшное слово «рак» она не разрешала себе произносить даже в мыслях, проще было думать «переродиться».
Нужно попробовать порыться в интернете. В конце кон- цов, мало ли что болтал средний медицинский персонал?! Разве они врачи? На запрос «психосоматика» поисковик выдал несколько страниц информации, и в каждой статье было одно и то же: «Вы лелеете в себе старые обиды и потрясения. Великая тайна или горе пожирают и не дают покоя».
Полина задумалась. И ничего она старые обиды не лелеет. Она с ними просто живет. Много лет.
И она снова утвердилась в мысли, которая пришла к ней в холле клиники «Парацельс»: чтобы ничто и никуда не «переродилось», нужно сделать операцию, пусть даже в муниципальной больнице.
Полина натянула пижаму, рухнула в постель и моменталь-но уснула.
Глава 2
Он в волнении ходил по офису, стараясь не наступать на белый пушистый ковер. Очнулся от своих мыслей и невесело усмехнулся: не хватало еще разуться! Столько времени прошло, а стоит только забыться, как на поверхность выползает бессознательное. В своей богатой сытой жизни он покупает белоснежный ковер и бросает его на пол, а голос из голодного нищего детства шепчет: «Жалко под ноги-то — испачкается».
Своего отца он никогда не знал. Маму почти не видел: она все время работала, домой приходила поздно, когда он уже спал. Зато он прекрасно помнил бабку и запах кислой ка-пусты, которым пропахла их квартира. Он помнил, что всегда хотел есть, потому что ничего, кроме пустых щей, в доме не бывало. Иногда бабка варила подмерзшую картошку, которую покупала на рынке за бесценок, и это был настоящий праздник. Картошка была сладкая, водянистая, но сытная.
Денег в их семье не было даже на покупку вещей в секонд-хенде, поэтому бабка собственноручно перелицовывала поношенные вещи. Это когда лоснящуюся от старости вещь перешивают, сделав изнанку лицевой стороной.
Он был изгоем в классе — нищий, вечно голодный и злой. Но однажды его жизнь круто изменилась. Было очень поздно, он беспокойно ворочался на раскладушке и от голода никак не мог уснуть. Он пошел на кухню, налил в щербатую кружку студеной воды, подошел к окну и стал пить мелкими глотками. В это время к их дому подъехали две милицейские машины, и он испугался до ужаса, потому что понял, что пришли по его душу. Сегодня, пока одноклассники были в столовой, он прошелся по их портфелям. У кого яблоко вытащил, у кого конфету. Он это делал не первый раз, но сегодня его поймала за руку классная руководительница. Она такой вой подняла, грозилась милицию вызвать. Вот и вызвала.
Он юркнул к себе за шторку, рухнул на раскладушку и притворился спящим. Через минуту раздался звонок в дверь, потом в нее забарабанили со словами: «Откройте, милиция!»
Бабка закричала, заголосила, стала двигать комод — видимо, хотела забаррикадировать дверь. Но пара сильных ударов — и дверь, сорвавшись с петель, с треском ввалилась в квартиру.
Он замер на раскладушке и мечтал умереть. За перегородкой топали, шумели, бабка причитала. А потом позвали понятых.
Матрас, на котором спала бабка, был набит деньгами. Оказывается, она скупала краденые вещи и ссужала деньги под залог драгоценностей. На нижней полке холодильника, который стоял в бабкиной комнате, лежали закрученные в тряпки кольца, серьги, цепочки, монеты… А на верхней — банки с рыбными и мясными консервами, масло, сметана, хлеб, шоколад, конфеты. Бабка стояла рядом в затертом до дыр хала- те и требовала адвоката.
А он стоял и смотрел, смотрел на разноцветные этикетки и фантики. Смотрел… а потом потерял сознание.
Очнулся он в больнице. Никогда в жизни он не ел так вкусно и так много, и никто и никогда не относился к нему с такой заботой, как врачи, медсестры и санитарки этой самой больницы.
Однажды его навестила мама.
— Как ты думаешь, сынок, нам деньги отдадут? Ну, потом, когда все закончится. Я же работала, а деньги бабушке отдавала. Значит, и мои тоже в матрасе были? Так?
Он пожал плечами. Они помолчали. Вдруг мама заулыбалась:
— А в бабушкином холодильнике сайра была и шпроты. И даже мясо крабовое. Я раньше никогда этого не пробовала. Это так вкусно, сынок, ты себе даже не представляешь. И еще конфеты. Самые настоящие, шоколадные. Да, — спохватилась она, — я тебе мармелад принесла.
И она протянула пакет с разноцветными квадратиками, посыпанными сахаром.
— Он очень полезный, в нем пектин. Гораздо полезней конфет. Ты его с чайком вприкуску. Вам ведь дают чай? Дают, я знаю. Здесь хорошо кормят. И больница хорошая, в холле ковер лежит красивый. Только непрактичный — маркий. А по нему ногами…
...Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания, которые хотел бы навечно стереть из памяти. И вроде бы получалось, но не всегда. Вот как сегодня.
Он еще какое-то время смотрел на ковер, а потом с размаху наступил в его белое пушистое нутро, словно возвращая себя в свое богатое настоящее, в котором нужно было срочно решить внезапно возникшую проблему, иначе его голодное детство покажется ему раем. Значит, нужно взять себя в руки и думать, что делать дальше.
Он плеснул виски, некоторое время смотрел на янтарную жидкость, размышляя. Отставил фужер, достал из дизайнерской конфетницы шоколадную пластинку, закинул ее в рот, подошел к зеркалу, дотронулся до щеточки усов, щелчком сбил с лацкана пиджака пылинку, выправил из-под рукавов манжеты и наманикюренным пальцем провел по голове медузы Горгоны, украшающей его золотые запонки, — символу бренда Версаче. И вышел из светлого теплого офиса в промозглую темень.
Его водитель крепко спал за рулем белоснежного «лексуса», откинув голову на подголовник белого кожаного сиденья. Пришлось пару раз стукнуть костяшками пальцев в водительское стекло. Шофер сонно приоткрыл глаза, увидел его, встрепенулся и проворно выбрался из автомобиля.
— Простите, задремал на минутку. Куда едем?
— Никуда. Завтра в десять в налоговую. На сегодня ты свободен.
— Так, может, я за руль? Вы ж собрались куда-то. Мало ли, выпить придется.
Водитель заискивал. Правильно делал: знает, как он не любит разгильдяйство — а как иначе назвать сон за рулем? Он не стал отвечать, сел на водительское место, объехал стоявше-го перед капотом шофера и выехал со двора.
Он не любил осень. Особенно ее последний месяц. Снег еще не выпал, и от этого было особенно темно.
Он не любил сам водить автомобиль. Он не мог выпить, не мог думать о своих делах — приходилось сосредоточиваться на дороге.
А сегодня и ноябрь, и самостоятельное вождение соединились, что не обещало ничего хорошего.
Он приехал к дому, в котором завтра будет решаться его судьба. Остановил машину, обхватил руками руль, оперся о него подбородком и стал смотреть в окна второго этажа. В одном из них на минуту показался женский силуэт.
У него заколотилось сердце — к сожалению, не от совершенства его линий, а от того, что он до сих пор так и не придумал, как решить проблему, которой стала для него эта женщина.
Глава 3
Утро добрым не случилось. Болела голова — вот тебе и пино гри 2007 года. Полина поискала в тумбочке таблетки, вспомнила, что натощак их лучше не пить, и, шаркая ногами, пошла в душ. Она стояла под напористыми прохладными струями и думала о своем вчерашнем мотовстве. Целый год она копила рубли, экономила, как говорится, на спичках и за несколько часов потратила почти весь свой стратегический запас.
«Что со мной было? Морок? Помешательство? Спустила все деньги на какую-то фигню», — с досадой подвела итог Полина.
Она достала коробку и приоткрыла крышку. Виновники ее вчерашнего мотовства, туфли «то ли ализаринового цвета, то ли “кардинал”», обдали ее презрением.
— Ладно, не фигню, — пошла на попятный Полина. — Но клатч явно был лишним.
Полина надела тот же наряд, что и на вчерашний ужин. Обувью пришлось довольствоваться старой, давно купленной, но зато почти не ношенной. В тумбочке нашлась полузасохшая тушь: она плохо, но все-таки справилась со своей обязанностью. Теперь особенно стала бросаться в глаза невыразительность прически. Полина подкрутила волосы щипцами — получилось почти прилично. Она с недоверием хмыкнула своему отражению и вышла из дома.
Чем ближе она подходила к работе, тем меньше ей хотелось туда идти: представила, как все сразу бросятся к ней, станут расспрашивать, не влюбилась ли она, рассматривать одежду, выяснять, где купила и сколько стоит. Она не любила привлекать к себе внимание. Но сегодня этого не избежать.
И действительно, все произошло почти так, как она себе и представляла.
— Боже, кто это?! — всплеснула руками бухгалтер Ольга Егофкина.
Она была невысокой и крупной. Крупным у нее было все: нос, кость, ладони, ступни. Ей давно перевалило за пятьдесят, она страстно мечтала о замужестве и молодилась как могла: носила одежду, фасон которой был актуален в конце восьмидесятых, времени ее молодости. Отсюда и стрижка лесенкой, и зеленые тени на веках, и перламутровая пома-да, и люрекс — все, что было модно в то время.
«Да она со своими деньгами может в бутиках одеваться, — шептались коллеги из бухгалтерии, — а она шмотки “а-ля танцор диско” в секонд-хендах покупает».
Полина в сплетнях участия не принимала — Егофкина ей нравилась.
— Ого, Силиверстова, банк ограбила? — приподняв татуажные брови, спросила секретарша Вера Камнева. — Я видела такой пуловер, это ж ползарплаты моей стоит. Колись, любовник подарил?
Полина не успела ответить, вокруг загалдели, засмеялись, стали рассматривать ее наряд, узнавать, где купила и сколько стоит.
— Мне показалось, что рабочий день начался, или я ошибаюсь? — вдруг раздался голос с металлическими нотками.
Смех стих, как будто во время «Аншлага» в телевизоре выключили звук — осталась только картинка.
Обладательницей фразы, вмиг остановившей веселье, была руководитель финансового отдела Юлия Павловна Холодная. Она была умна, требовательна, даже строга с подчиненными. На рабочем месте никаких фамильярностей, никаких дружб, а тем более романов. Холодна и неприступна — сталь в глазах, металл в голосе. Для Полины она была абсолютным и недостижимым идеалом: Юлия Павловна была полной ее противоположностью. И внешней, и внутренней.
У Холодной были длинные стройные ноги, высокие скулы, прямой нос и твердый подбородок. Но особой завистью Полины были темные волосы Юлии Павловны, которые она гладко зачесывала и завязывала в высокий хвост. А еще синие глаза — такого цвета просто не бывает. Может, это линзы? И пухлые губы, которые она подчеркивала красной помадой. А еще ум, умение принимать решения и говорить «нет» — все, чего у Полины не было, нет и не будет.
Холодная посмотрела на Полину, шевельнула ноздрями, задержала на ней взгляд и, бросив отрывистое: «Работать», ушла к себе в кабинет. Камнева показала закрытой двери язык и нехотя отправилась за свой стол. Все остальные тоже потянулись на свои рабочие места, продолжая вполголоса переговариваться.
— Нет, а правда, Поля, что за повод так… — Антонина Серова на секунду задумалась, подыскивая слово, — преобразиться?
Тоня была единственным человеком в коллективе, с которым Полина поддерживала приятельские отношения. Вернее, стала поддерживать после одного случая.
Пару месяцев назад на свой день рождения Антонина принесла в офис торт и шампанское. Все как положено. Еды наготовила, а сама пришла все в тех же мешковатых брюках и свитере, в которых часто ходила на работу. Даже Полина, которая давно забыла, что значит следить за собой, удивилась: все-таки день рождения. Тем более юбилей. Поля была уверена, что Серовой исполнилось сорок как минимум, но оказалось — только тридцать пять.
Разве в тридцать пять ходят с пучком, заколотым шпильками, как у Полиной бабушки? Разве в тридцать пять носят юбку, как у Полиной соседки-выпивохи? Разве в тридцать пять может быть взгляд, как на картине Рембрандта «Портрет старика в красном»?
В конце праздника народ разбежался кто куда — «пудрить носик», курить, целоваться…
Полина послонялась по офису: ни целоваться, ни курить ей было не нужно, — и пошла помогать Тоне убирать со стола.
— Представляешь, мне уже тридцать пять! — сказала Серова.
«Даже не представляю», — подумала Поля.
— Подумать только, тридцать пять! — тихо продолжила Антонина. — Половина жизни прожита. А чего я достигла?
Все знали, что у нее несчастливый брак: муж пил, и иногда на работу она приходила в солнечных очках.
— Как говорится, «в двадцать лет ума нет и не будет, в тридцать мужа нет и не будет, в сорок денег нет и не будет, в пятьдесят детей нет и не будет».
— Что ты городишь? В какие сорок-пятьдесят?! До них еще дожить нужно. Тебе только тридцать пять, и у тебя работа есть, квартира есть, муж… — Поля помолчала и добавила: — И уважение в коллективе, между прочим. И нечего усмехаться, это заслужить надо. Вон Егофкина сюсюкает со всеми, а над ней смеются.
С этого дня отношения молодых женщин стали почти дружескими. Но только почти. Никаких близких отношений Полина не допускала. А сегодня она вдруг увидела, как коллеги рады ее преображению. Похоже, что искренне. Может, все эти годы она жила в окружении друзей и просто этого не замечала? Или не хотела замечать?
— Заканчивайте базар! — с раздражением выкрикнула Камнева из своего закутка. — Работать мешаете. Мне, в отличие от некоторых, любовники наряды за полста не покупают.
Тоня с Полиной переглянулись и прыснули со смеху.
Камнева была модельной внешности — очень высокая и очень худая. «Наряды за полста» ей действительно не покупали, потому что ее одежда была гораздо, гораздо дороже.
— И правда, давай работать. А то у меня завал, — сказала Серова.
— У меня тоже, — вздохнула Полина.
Силиверстова работала финансовым аналитиком в аудиторской компании «Мего», у которой была репутация фирмы, предоставляющей качественные и не слишком дорогие услуги. Поэтому дел у ее сотрудников всегда было, как говорится, под завязку. Конкуренция среди аудиторских компаний была серьезной, «Мего» дорожила своим именем и зака- зы всегда выполняла точно в срок. Попробовала бы не выполнить — за этим следил зоркий глаз Юлии Холодной.
Сегодня Полина трудилась над заключением для фирмы по производству пива, которая собиралась расширять свой бизнес и поэтому остро нуждалась в кредите, для чего и было нужно заключение аудита.
Полина погрузилась в работу и подняла голову от бумаг, только когда почувствовала запах кофе.
— Ну что, труженица, пошли кушать. Зинаида таких пирожков принесла, — Баграт Балоян сложил пальцы щепоткой, — аменинч шат амовер.
Он часто вставлял в свою речь армянские слова. Эти, скорее всего, означали что-то типа «пальчики оближешь». Баграт был Полиным коллегой, на звание ее кавалера не претендовал, к Юлии Холодной относился с почтением и в душу не лез. Поэтому Полина считала Баграта своим — не другом, конечно, — приятелем. Женщины не давали Баграту проходу. Еще бы: высокий, статный, «породистое» лицо, кавказский акцент… К тому же щедрый на комплименты. Но он со всеми поддерживал ровные отношения, никого не выделяя.
— Зинаида скоро закормит своей выпечкой. Новый год на носу, худеть нужно, а она печет и печет, — проворчала Поля, отправляясь на кухню.
Во время обеда разговоры снова свернули на Полино преображение. Но долго на этой теме не задержались и снова заговорили то о служебных делах, то о нарядах, то о начальстве.
После обеда Силиверстову вызвал к себе Ефим Борисович Михальчук. Два года назад его, юриста компании «Мего», с помпой проводили на пенсию. На торжественном собрании в его честь долго перечисляли заслуги и говорили, как без него будет плохо. И, подобно Валентину Петровичу Воробьеву из фильма «Старики-разбойники», во время хвалебных речей коллег он расчувствовался, прослезился и уходить отказался. Сказал что-то типа: «Я понял, вы без меня пропадете» — и на следующий день как ни в чем не бывало сидел в своем кабинете.
Память стала подводить Ефима Борисовича год назад. Он не запоминал новинки в законодательстве, с трудом воспринимал новые методы анализа, и к тому же он никогда не ладил с компьютером. Но он был таким жалким в стремлении быть нужным…
И Роберт Берц — хозяин «Мего» — специально для Михальчука создал новую должность, которой раньше не было: сделал его заместителем Юлии Павловны. Он должен был контролировать сроки выполнения контрактов да подыскивать новых клиентов. И Ефим Борисович рьяно взялся за дело.
— Ну что, готов отчет по «Таволге»? — спросил Михальчук, как только Полина показалась в дверях его кабинета.
— Пока нет. Им же не только заключение нужно. Они еще хотят получить рекомендации по оптимизации налогообложения. А у меня затык. Ничего не идет на ум. Что там оптимизировать, когда у них и так все оптимизировано? — развела руками Полина.
— Что это значит — «ничего не идет на ум»?! — передразнил ее Михальчук. — Я ослышался или ты расписалась в своем непрофессионализме?! — крикнул он срывающимся на фальцет голосом, вскочил с места и ударил кулаком по столу.
— Но у меня еще есть время... — Поля накрутила прядь волос на палец.
— Это у тебя есть время, а у меня нет. И у фирмы нашей тоже нет. У меня вон на столе, — он потряс в воздухе папками, — сколько новых контрактов! А если каждый будет работать с такой прохладцей, как ты... — он сделал многозначительную паузу, — то мы по миру пойдем. Иди и работай. И чтобы через три дня заключение было готово. Не успеваешь — оставайся после работы. Что тебе дома делать? У тебя ни детей, ни семьи. Договорились?
Полина кивнула головой, резко развернулась и вышла. Торопливо дошла до своего рабочего места, еле сдерживая слезы.
— Что с тобой? — спросила Серова.
— Да вот, Михальчук разошелся, наорал на меня ни с того ни с сего. Мне по «Таволге» еще две недели можно работать, а он дал три дня.
— Да он в последнее время вообще как с цепи сорвался. Набрал заказов не в свой дух, а теперь бесится.
Полина вытерла глаза.
— Что это значит? А как он мог набрать? Он же знает наш потенциал, выше головы не прыгнешь.
— А он попробовал. Хотел перед начальством выслужиться: типа смотрите, какой я молодец, сколько клиентов привел. Теперь психует. Думаешь, он только на тебя орал? Я домой работу беру, Баграт все выходные в офисе провел.
— А я думала, что он только на меня…
— Ну конечно! Всем досталось. Так что не бери в голову.
Полина вздохнула. Можно обижаться сколько угодно, но работу действительно нужно делать: кроме «Таволги» у Поли на проверке было еще несколько фирм.
Рабочий день подошел к концу, а она ничего нового по оптимизации так и не придумала. Ее, как назло, постоянно отвлекали: то отчет найди, то в бухгалтерию зайди, то с клиентом переговори. Полина решила, что Ефим Борисович все-таки прав, нужно остаться после работы: только когда все уйдут, она наконец сможет сосредоточиться.
Время близилось к пяти. Коллеги потихоньку стали закрывать папки, выключать компьютеры и вполголоса переговариваться уже совсем не о рабочих делах. Из своего кабинета вышла Холодная.
— Мне Михальчук сказал, что вы сегодня останетесь допоздна. С чего такое служебное рвение? — спросила она у Полины.
Ничего себе, оказывается, Ефим Борисович докладывает даже о такой мелочи, как кто из сотрудников остается после работы!
— Да оптимизацию надо доделать. Не успела, — невнятно пробормотала Полина.
— Прекрасно. Успехов.
И Холодная вернулась в свой кабинет.
Ну почему она, Полина, такая мямля? Нет бы перед начальством показать, какой она старательный работник, а она — «не успела».
Камнева вышла из-за стола, запахнула длинное белое пальто (сколько же такое стоит? точно не одну Верину зарплату, а еще Полины наряды считает), поправила шарф морковного цвета, внимательно посмотрела на себя в зеркало, махнула всем рукой и отбыла.
Пока Холодная оставалась в офисе, Силиверстова решила сходить в кафе через дорогу, а потом со свежими силами продолжить работу. Все равно сейчас сосредоточиться у нее не получалось.
В дверях она столкнулась с Верой.
— Забыла что-нибудь? — спросила у нее Полина.
— Да, голова садовая. А ты все? Вроде ж работать собиралась.
— Да я в кафе на полчасика, заодно проветрюсь.
Камнева усмехнулась и пробормотала что-то про работничков, которые только и думают, где бы что схомячить.
В кафе было многолюдно, Полине даже пришлось отстоять небольшую очередь, чтобы купить салат и кофе. Уходя, она немного посомневалась: все-таки Новый год впереди, — но все равно купила с собой пару булочек.
Надо бы вернуться на свое рабочее место, но Поля решила пройтись по городу. Захотелось снова почувствовать себя свободной, как тогда, когда шла по светящимся улицам с пакетом “Gutte” в руках. Но это чувство не вернулось, на душе было тревожно. Внезапно поднялся ветер, и Полина оказалась в воронке из жухлых листьев. Ветер принес и острую, колючую, как иголки, снежную крупу.
— Все, нагулялась, пора за работу, — пробормотала Поля, открывая дверь.
Фирма «Мего» располагалась в трехэтажном здании в стиле конструктивизма. Когда-то Берц купил его на аукционе в полуразрушенном состоянии и отстроил практически заново.
Первый этаж он сдал в аренду банку под расчетные кассы, и там целый день толклись люди, чтобы заплатить за коммунальные услуги. Возле самой лестницы было небольшое кафе и пункт охраны, и на верхние этажи, минуя пост, было не пробраться. Правда, сотрудники «Мего» нашли выход: они иногда покидали помещение по металлическим ступенькам пожарной лестницы — страшно неудобным, но зато незаметным для начальства способом.
Почти весь второй этаж занимало большое помещение. В советское время здесь располагался актовый зал с табличкой на двери, прикрученной двумя саморезами. Несущие балки разбивали это пространство на две неравные части. Из меньшей сделали кабинет Холодной и небольшую кухоньку. На большей, в целях экономии пространства, было решено не ставить стены, а отделить рабочие места друг от друга прозрачными перегородками.
Пластиковую табличку «Актовый зал» отправили на «свалку истории», а ее место заняла тонкая пластина золотистого цвета с надписью «Финансовый отдел».
В глубине коридора было еще два кабинета — главного бухгалтера и Михальчука.
На третьем этаже находился юридический отдел их фирмы и кабинет самого хозяина, Роберта Берца.
— Ну что, сегодня в ночное? — пошутил дежуривший охранник.
— Ой, и не говори, работа — дом родной.
И Полина отправилась в свой уголок. Работа с цифрами, их неумолимая логика всегда ее успокаивала, правда, помочь в Полиных душевных метаниях мир чисел был бессилен.
На монитор был наклеен стикер. На нем наползающими друг на друга цифрами был написан номер телефона и фамилия «Хлопонин», подчеркнутая двумя неровными линиями. Полина пожала плечами, переклеила листок на свой блокнот, порылась в папках, нашла нужные документы и занялась отчетом.
Было уже довольно поздно, когда Поля закончила разбираться с налогообложением «Таволги» и почувствовала, что очень устала. Она встала, взъерошила волосы, выключила компьютер, с удовольствием потянулась и подошла к окну. В воздухе кружились белые разлапистые хлопья, как будто Госпожа Метелица взбивала свою волшебную перину.
В этот момент Полина вспомнила, как несколько лет назад она вот так же стояла у окна. Ветер подхватывал мелкие снежинки, собирал их в отряды, роты, взводы, батальоны… Армии снежных воинов яростно набрасывались на редких прохожих, задували им за поднятые воротники и в рукава, распахивали полы шуб и пальто, сбивали с ног. Она только собралась опустить штору, как вдруг ее охватило внезапное волнение, дрожь, радостное предчувствие… И звонок. За дверью стоял ее однокурсник Володя — тогда он еще не был ее Вовкой, — заснеженный, со свежесрубленной елкой в замерзших руках.
В прихожую вышли родители. Папа в спортивном костюме с вытянутыми коленями и как всегда безукоризненно выглядевшая мама: домашнее платье чуть ниже колен, туфли на невысоком каблуке и густые волосы, собранные в элегантный пучок.
Володя сначала растерялся, потом вытянул руку с елкой в сторону мамы и обезоруживающе улыбнулся. Евгения Егоровна запрокинула голову и засмеялась низким грудным смехом. В квартире сразу стало тесно, суетно и радостно.
Папа бросился устанавливать елку, Поля — ставить чайник, а мама — разговаривать с Володей. Именно после этого вечера Володя стал Вовкой. Ее Вовкой.
...Поля тряхнула головой, отгоняя ненужные воспоминания.
— Пора домой. Как там мои туфельки? — пробормотала она, представив их мягкую кожу, нежную замшу, невероятный цвет. Воспоминание о туфлях снова странно на нее подействовало. Ей захотелось чего-то необыкновенно красивого: похудеть, привести в порядок волосы, нарядно одеться. Стать похожей на Холодную, конечно, невозможно, но на один шажок поближе — почему бы и нет.
Да… Юлия Павловна — красивая, умная, самодостаточная.
Полина почувствовала желание немедленно увидеть кабинет Холодной, хоть одним глазком — ведь вещи многое могут рассказать о его хозяине. Еще пару дней назад, до покупки туфель, Поля до такой крамолы не додумалась бы. А сегодня — поди ж ты! — додумалась и не считает это особенно зазорным.
Если бы только она знала, чем обернется для нее это решение, она бы несколько раз подумала. И, возможно, ее жизнь сложилась бы по-другому.
Глава 4
Антонина Серова никогда не ходила этим маршрутом, хоть он и был короче. Никогда. Но сегодня пришлось. После работы она заскочила в «Пятерочку», а там «выкинули» картошку в два раза дешевле, чем обычно. Тоня купила сразу десять килограммов, прихватила хлеб, селедку, разложила по двум пакетам для равновесия
