2. Май 2025 г. Подольск, Бронниковы

Женя поджидала на ужин друзей, встреча с которыми сулила ей новые впечатления и возможность хотя бы самую малость поучаствовать в их делах. Валерий Ребров и Павел Журавлев служили в следственном комитете, расследовали уголовные дела и были совсем не против того, чтобы Женя помогала им в их работе. Она умела находить общий язык со свидетелями, строила логические цепочки и порой так оригинально и неожиданно приходила к развязке, выявляя преступника, что только чудом спасалась сама.

Муж Жени, Борис Бронников, известный московский адвокат, так и не смог смириться с тем, что его неугомонная и свободолюбивая жена постоянно влезает в ход расследования, действует по-женски интуитивно, дерзко, порой реально создавая себе проблемы. Но и справиться с ней не мог.

Временами, когда их брак трещал по швам именно из-за этих расследований, когда Борис места себе не находил, опасаясь за жену, Женя и сама словно приходила в себя, с опозданием оценивая риски, и клятвенно обещала мужу бросить это дело. Будучи хозяйкой большого загородного дома, где всегда есть чем заняться даже при наличии домработницы, няни и садовника, она вдруг начинала развивать бурную хозяйственную деятельность и то принималась за уборку, разбирая шкафы и кладовку, то с утра и до ночи готовила под руководством помощницы по хозяйству Галины Петровны, то подолгу и с удовольствием возилась в саду, что-то там пересаживая, ухаживая за растениями.

Не так уж и давно она в порыве нахлынувших на нее теплых чувств к мужу, чтобы успокоить его и порадовать, чего уж там, попыталась внушить ему мысль, что она в первую очередь хозяйка. Сейчас ей об этом было стыдно вспоминать.

«Боря, теперь я сама буду мариновать огурцы, солить помидоры. Пожалуй, даже засолю капусту в бочке, чтобы прослаивать нашинкованную капусту половинками, ты как? Это очень вкусно. Сергею (это она про садовника) я поручила купить сразу несколько бочек. Планирую замочить антоновку с солодом, я нашла прекрасный рецепт. И компоты буду делать из вишни, сливы. И варенье наварю из клубники и смородины. Все, хватит с меня разных там расследований. Думаю, что я просто выдохлась. Я же никакой не следователь, ты и сам это прекрасно понимаешь. И те преступления, которыми я увлекалась, мне удавалось разгадать просто случайно… Я устала, знаешь, постоянно кому-то что-то доказывать. Я хочу быть хорошей, хрестоматийной хозяйкой, которая бы содержала в порядке такой большой дом. Понимаю, что мне многому придется учиться, но Галина Петровна мне в этом поможет. И продолжу заниматься зимним садом. Ландшафт, конечно, мне пока не по зубам, честно признаюсь, этому нужно учиться серьезно. Да и вообще, сад в полном порядке, не стану же я пересаживать деревья или кусты. Словом, у меня накопилось столько дел, что не останется времени ни на какие расследования».

Обманула так обманула. Хотя, может, и правда по осени займется заготовкой, а в конце лета наварит варенье?

Но большую часть времени уделяла двухгодовалому сынишке Мише, возила его в столичные парки развлечений, на природу или просто занималась с ним дома или в саду, и все это длилось ровно до тех пор, пока она не начинала откровенно киснуть, тосковать, ее хозяйственный и материнский запал затихал, а сама она начинала чувствовать себя глубоко несчастной.

Борис, наблюдая за молодой женой, давно уже понял, что подобное ее состояние закончится, как правило, ровно тогда, когда у Реброва появится новое интересное дело. Когда они с Журавлевым привезут с собой, как драгоценную добычу, переполненное загадками и неясными мотивами новое убийство. Вот тогда его жена сразу же воспрянет духом, оживет и с новыми силами примется за расследование.

В такие моменты Борис спрашивал себя, не эгоист ли он законченный, раз до сих пор не настоял на том, чтобы Женя пошла учиться на юриста. Глядишь, выучилась бы на следователя, стала бы настоящим профессионалом. Но стоило ему только подумать подобным образом, как он, заглядывая в будущее, приходил в ужас, представляя себе их дальнейшую жизнь – уж тогда он точно не увидит свою жену дома, она круглые сутки будет проводить на службе, и уж тогда ее некому будет защитить, прикрыть, обезопасить. Так не лучше ли оставить все как есть? Все-таки сейчас все эти расследования для нее все равно как игра, как интересное занятие, к тому же за ней присматривают друзья. А если она станет следователем, то уж точно не ограничится кабинетной работой и допросами, не усидит на месте и будет носиться по городу как ненормальная, охотясь на настоящих преступников, и в ее сумочке среди дамских штучек типа помады и духов пропишется пистолет. Если еще она научится стрелять, то ее уже точно ничем не удержишь. Чувствуя себя защищенной, вооруженной, она будет ездить на задержания, следственные эксперименты, встречаться с опасными типами и когда-нибудь окажется нос к носу с убийцей… Нет-нет, пусть учится на кого угодно, но только не на юриста!

Вечер был теплый, но не жаркий. Женя вместе с Галиной Петровной, готовясь встретить гостей, накрывали на стол на веранде, когда вернулся Борис. Вышел из машины с красивой коробкой с тортом.

Женя встретила мужа с улыбкой, приняла торт и дала себя поцеловать. Ей важно было, чтобы Борис был в хорошем настроении, поскольку за столом точно пойдет разговор о новом деле, об убийстве молодой женщины в коттеджном поселке Сойка, что в тридцати километрах от Москвы. И Ребров точно не поскупится на подробности. Может, ее, конечно, и не заинтересует дело, но кто знает?

– Думаешь, Ребров везет в рукаве новое дело? – сощурив глаза, спросил Борис. – Что, Женечка, надоело сидеть дома?

Женя пока не поняла, не разобрала тон, каким обратился к ней муж. Лицо вроде бы доброе, но взгляд холодный, чувствуется, что Борис начинает нервничать.

– Борис… – Она напряглась.

И вдруг почувствовала внутри себя нарастающую волну возмущения, раздражения. Она уже знала это свое чувство, знала, что не всегда может им управлять. Если Борис сейчас сдержится, промолчит, то вечер, возможно, и не будет испорчен. Но если снова станет трепать ей нервы и в присутствии гостей попытается повысить на нее голос, что случалось уже не раз, а то и станет обращаться с ней как с девчонкой, чуть ли не с дочерью, она, пожалуй, тоже не станет молчать. Пожалуй, разобьет что-нибудь, а то и запустит в него чем-нибудь, что попадется под руку. А потом разведется. Наверное…

– Женя, не переживай. – Он все-таки собрался и не дал волю своим чувствам, тоже, кстати, неуправляемым, когда дело касалось жены, в особенности ее безопасности. – Я не стану тебе препятствовать.

Он обошелся без конкретики. Все ясно было и без того.

– Ну вот и хорошо. – Женя поторопилась свернуть разговор и, прижав к себе коробку с тортом, быстрыми шагами поднялась на веранду.

«Вот почему, почему, – спрашивала она себя, – Борис иногда заставляет меня волноваться, как если бы это не я распутывала преступления, а наоборот, совершала их».

И вдруг она резко обернулась:

– Боря, а ведь ты в курсе, да? Про ту несчастную из «Сойки»? Ты поэтому и нервничаешь. Значит, Валера успел уже тебе все рассказать. И что скажешь?

– Да что тут сказать? – пожал плечами Борис, вспоминая утренний разговор с Ребровым, когда тот, предупредив его о своем визите, честно признался в том, что ему, возможно, потребуется помощь Жени.

Он походил на хитрюгу-мальчишку, обратившегося к родителям одноклассницы, чтобы отпросить ее погулять. Борис же так обрадовался предстоящей встрече с другом, что сразу дал Реброву понять, что он не имеет ничего против того, чтобы Женя по возможности ему «что-то подсказала, помогла».

После того как Валерий вкратце рассказал ему о деле, он спросил, не будет ли Борис против, если они приедут вместе с Журавлевым. Борис, прекрасно зная о том, что красавец Паша влюблен в Женю, хоть и старается скрывать свои чувства, иногда даже нарочно, словно стараясь доказать в первую очередь себе, что он, муж, нисколько ее не ревнует, может, и неосознанно, создавал такие ситуации, где Женя и Журавлев оставались наедине. «Ты, Паша, присмотри, мол, за моей женой, как бы с ней ничего не случилось». Грубая провокация? Борис и сам не знал ответа на этот вопрос.

– Ладно! – отмахнулась от него Женя. – Вот приедет Валера, и я все услышу из первых, как говорится, уст!

На Жене в этот вечер были голубые хлопковые штаны и белая, мужского покроя, рубашка. Свои густые рыжие волосы она собрала в пучок.

Борис, которому на будущий год исполнится пятьдесят, бросил восхищенный взгляд на свою совсем молодую жену. Ей ведь только двадцать восемь. Счастлива ли она с ним? Честна ли? А что, если она на самом деле влюблена в Журавлева? Ну вот, снова эти мысли…

Борис, глядя на удаляющуюся жену, такую стройную, тоненькую, соблазнительную, желая отмахнуться от своих ревнивых мыслей, на самом деле замахал руками, словно они назойливыми мухами роились над его головой.

Они всегда опаздывали, эти «ребровы-журавлевы» или «пинкертоны», как называли друзей-следователей в доме Бронниковых. Работа такая, невозможно знать, когда ты освободишься. Хорошо, если вообще приедут, доберутся, все-таки Бронниковы живут на окраине Подольска, не в Москве.

В девять часов вечера, когда стол был уже накрыт, Галина Петровна отпущена, а Женя, томясь в ожидании, уже в который раз подогревала горячее, на веранде показался младший брат Бориса, Петр Бронников. Такой же высокий, лицом удивительно похожий на брата, но в отличие от крепкого и широкоплечего Бориса худощавый, даже хрупкий.

Петр, после того как сбежала его жена, сам воспитывал маленькую дочку Милу и, будучи человеком небедным, активно занимался благотворительностью. И не было в Москве человека, который, зная его, не восхищался бы его умом, благородством и щедростью.

Братья Бронниковы обожали друг друга и, даже обзаведясь семьями, предпочли жить вместе, под одной крышей. Между Женей и Петром с самого начала, еще когда Женя работала в этом доме горничной, завязалась нежная дружба. И это в него, сентиментального и мечтательного, спокойного и уравновешенного, она могла бы влюбиться, но сердце почему-то начинало биться сильнее, когда к ней приближался грубый и вечно всем недовольный Борис. Он грубил ей, она дерзила ему в ответ. А сколько раз он собирался ее уволить! И ведь это просто чудо какое-то, что ее, горничную, служанку, домработницу, как ни назови, не уволили сразу, в первый же день, когда узнали, что она совершенно не умеет готовить!

Петр, человек творческий, много времени проводил дома, за компьютером, писал какие-то романы, рассказы, пьесы для театра лилипутов, который сам и создал. Обожал свои халаты и нисколько не стеснялся их. Но в этот вечер он решил выйти к гостям в светлых брюках и полосатой голубой сорочке.

– Ну и где они? – спросил он, разводя руками. – Из кухни доносятся такие запахи! Женечка, что сегодня будет на ужин?

– Говядина, – нахмурившись, словно уже и не надеясь, что гости приедут, сказала Женя. – Галина Петровна готовила ее несколько часов! Представляю, как она расстроится, когда узнает, что гости так и не приехали.

Но стоило ей только произнести последние слова, как послышался шум мотора, и на территорию заехала машина Реброва. Борис поспешил ему навстречу. Валерий с Павлом вышли из машины, мужчины обнялись с Борисом, как близкие друзья. Борис, как это ни странно, был рад видеть и Павла.

Парни были в джинсах и темных рубашках.

– Мы не при параде, некогда было переодеться, – извинился Ребров.

Это был высокий парень лет тридцати, с копной каштановых волос и большими карими глазами. Журавлев – брюнет с голубыми глазами, поздоровавшись с хозяином дома, поспешил к Жене.

– Привет! – Он улыбнулся ей и тоже как-то смешно, словно забыв, как вообще положено здороваться мужчине с женщиной, пожал и ей руку.

– Наконец-то! – Женя, ответив ему улыбкой, направилась к Реброву, обняла его.

Не будь в свое время Женя увлечена Пашей, она так же свободно смогла обнять и его. Но прошлое не вычеркнешь. Ей просто повезло, что Борис простил ее, тем самым вовремя не допустив романа, и вернул в семью.

Вспоминая то, что с ней происходило, когда она краснела лишь при виде Павла или даже услышав его голос, она в который раз убеждалась в том, что увлечение, страсть – это как болезнь. И человек не в силах сопротивляться ей в одиночку. Это как наваждение, колдовство. Но какое же сладкое, хотя и опасное, как отрава. Нет-нет, она больше никогда не допустит такого. И если только поймет, что с ней начинает происходить нечто подобное, что она уже переживала с Пашей, сразу же расскажет обо всем Борису. Он взрослый, умный, он любит ее, а потому поможет ей прийти в себя.

Думая об этом, Женя вдруг улыбнулась, мысленно обозвала себя полной дурой и тряхнула головой: и чего только в голову иногда лезет? Попросить мужа помочь ей окончательно забыть другого мужчину… Нет-нет-нет, все в прошлом, и она сама со всем справится!

Женя повернула голову и поймала взгляд Бориса – у него было такое лицо, словно ему причинили боль. Но это длилось мгновенье, тотчас внимание его переключилось на Реброва, и Женя скомандовала:

– Так, быстро всем мыть руки и за стол! Боря, доставай напитки из холодильника!

Сначала мужчины выпивали и закусывали, говорили на общие темы, не обошлось, конечно, и без политики. Когда принесли жаркое, тема сразу переменилась: наконец-то заговорили о новом деле.

Женя ловила каждое слово, произнесенное Ребровым. Павел практически весь вечер молчал, лишь изредка что-то добавляя к рассказу друга.

История была такая. Сегодня в коттеджном поселке напротив дома, который не так давно купил молодой бизнесмен Борис Неволин, обнаружен труп девушки. Она была убита двумя выстрелами – в затылок и позвоночник. Поскольку дом был новый и Неволин еще не успел окончательно туда переехать, хотя намеревался жить именно там, за городом, он бывал там не так часто.

Приезжал с друзьями на шашлыки, но в основном пока проживал и работал в Москве, где у него была своя квартира. Сегодня он приехал поздно вечером, привез купленные накануне светильники для спальни, но, подъезжая к воротам, увидел в свете фар распростертую прямо перед воротами на траве девушку. Он не сразу ее узнал, поскольку она лежала на животе и лица не было видно. Он вышел из машины, приблизился к ней, и первой его мыслью было, до тех пор, пока он не увидел мокрые от крови волосы девушки на затылке и темное пятно крови на голубом жакете, что она пьяна. Потом, конечно, понял, что ее убили. Сразу же позвонил в полицию. И когда эксперт в процессе осмотра перевернул девушку на спину, стоящий поблизости Неволин с ужасом понял, что видит перед собой свою хорошую знакомую, подругу – Ольгу Караваеву.

Неволина задержали и уже успели сегодня же допросить, вот почему Ребров с Журавлевым, которым поручили заниматься расследованием этого убийства, опоздали к ужину.

– И?!!! – Женя в нетерпении шлепнула ладонью по столу. – Вы чего замолчали-то? Когда она была убита?

– Ровно сутки назад, – ответил Журавлев. – В том-то все и дело. Получается, что девушку убили, куда-то спрятали, может, в траву, там еще много не скошено и поблизости заросли ежевики, а перед тем как там появиться Неволину, девушку притащили именно к его воротам. К сожалению, камера установлена только в доме, расположенном довольно далеко от дома Неволина, и оттуда просматривается только часть улицы и дом, находящийся на противоположной стороне, что ничего нам не дает. Есть камеры и на въезде, возле охраны, и Караваева действительно попала туда в момент, когда только приехала на такси и разговаривала с охранниками. И видно было, как она направилась по улице по направлению к дому Неволина. Скорее всего, она дошла до его дома, ее убили, куда-то, повторяю, спрятали на время, быть может, чтобы ее не увидели при дневном свете, а вот вечером или ночью подтащили к воротам Нево– лина.

– Вы уже в который раз говорите, что ее подтащили или притащили.

– Следы крови и волочения имеются на траве возле дома напротив, там пока никто не живет, даже рабочих распустили, не закончив ремонт. На дороге следы крови, потом труп протащили еще дальше, там трава сильно примята и тоже есть кровь… Создается такое впечатление, словно убийца решил пометить кровью и подозрением всех соседей. Единственный участок рядом с домом Неволина, где проживает молодая семья Белоусовых, как бы не запачкан, но там свежескошенная трава и уже подсохла. Такое впечатление, будто бы убийца решил не мучить труп и не тащить по острой, как иглы, траве.

– Ничего себе…

– Ворота снизу, неволинские, тоже в крови. Но за воротами на дорожке или крыльце, не говоря уже о доме, нет никаких следов.

– Снова подстава? – Женя имела в виду недавние дела Реброва, когда молодых парней пытались подставить или развести на деньги настоящие убийцы. – Что говорит сам Неволин о де– вушке?

– Говорит, что это его хорошая знакомая, просто подруга, с которой он дружит уже много лет. Там нет и намека, как он выразился, на что-то большее. Просто так все сложилось. Хотя девушка она красивая, видная. Яркая брюнетка. Она музыкант, преподавала в музыкальной школе и очень любила свою работу. Они давно не виделись, но перезванивались, и, да, Ольга знала о том, что он купил дом. Скорее всего, по его мнению, она решила сделать ему сюрприз и нагрянуть в гости.

– Нагрянула… – не удержалась от горького комментария Женя.

– А что соседи?

– Белоусовы? Муж, Игорь, почти все время проводит на работе, возвращается поздно вечером. И ничего не видел и не слышал. А вот его жена, Наталья, вчера вечером действительно слышала два выстрела. Подошла к окну, посмотрела и тоже ничего не увидела. Не слышала никаких посторонних звуков. Было очень тихо.

– Ты имеешь в виду звуки шагов?

– Ну да. Она испугалась, зашторила окна и долгое время сидела, как она говорит, без движения. Потом пришла в себя и позвонила мужу. Он подтвердил, что она на самом деле звонила, рассказала о выстрелах. В доме днем работает женщина, помогает по хозяйству, но в пять она уже уходит. Выстрелы раздались вечером, около девяти. На улице еще более-менее светло. И если бы Караваева находилась в обозримом пространстве, то Белоусова ее бы увидела. Но там за забором заросли, кусты…

– Уверена, что Неволин – не убийца, – твердо сказала Женя. – Согласись, что убивать рядом с домом – это бред.

– У него алиби. Вчера вечером он был дома, как раз разбирался со светильниками, которые купил для нового дома. К нему зашел сосед, и они вместе там что-то порешали, разобрались, как собирать. А потом вместе выпили пива. За соседом пришла его жена, угостила Неволина пирожками. Так что, сама видишь, свидетели подтвердят. Это точно не он убил. И ладно бы, к примеру, шальная пуля или несчастный случай – ее убили намеренно. Двумя выстрелами. Причем оба были смертельными. Убивали с близкого расстояния, просто подошли сзади и выстрелили. Мы нашли и гильзы, и пистолет…

– Что? – удивился Петр, внимательно слушавший Реброва.

Женя тоже в удивлении развела руками. Такое случается не часто.

– Да, убийца бросил пистолет в траву возле дома напротив, того самого, в котором никто не живет. Рядом нашли и гильзы. Но не факт, что убийство произошло именно там. Наш затейник-убийца мог подбросить гильзы и пистолет туда, куда ему было нужно. Он словно играл, перетаскивая тело с места на место. Но больше всего крови как раз перед воротами Неволина. Там убийца и оставил труп, возможно, по этой причине там самое большее количество крови. Убийца был явно в перчатках, поэтому следов на пистолете нет. А это значит, что он поджидал Караваеву, готовился. И знал, что она приедет.

– Самое главное, что мы уже знаем, кому он принадлежит, пистолет, – сказал Журавлев с видом человека, приготовившего сюрприз напоследок.

Женя подняла на него взгляд и тотчас отвела его, словно боясь, что даже самый невинный взгляд может быть истолкован ее мужем неправильно.

– И кому же? Неволину? – Она усмехнулась и покачала головой.

Что-то уж слишком гладко пока все выходило. И пистолет в траве, и хозяин известен.

– Нет. Владелец – Олег Гончаров. Художник. Мы послали за ним, но дома его нет, соседи сказали, что он на даче, у него там мастерская. Думаю, завтра утром, если он окажется там, его привезут на допрос.

– Убийца всеми силами старался замазать в этом деле всех соседей… Так глупо, – произнесла Женя. – В одном месте убил, затем начал перетаскивать с места на место… Причем явно рисковал, ведь его могли заметить! Получается, знал, что не заметят. Либо темно уже было, либо он знал, что никого рядом нет и его не увидят из окон, к тому же был уверен, что нигде поблизости нет камер. Нет, я не понимаю, зачем было убивать в маленьком коттеджном поселке, где пусть и не везде, но установлены камеры? Он явно рисковал. Запаниковал?

– Да говорю же, камера есть на пропускном пункте да на некоторых домах. Но вот именно на том участке, который мы исследовали, камер нет. Либо там никто не живет и ворам поживиться нечем, либо дом еще строится, либо хозяева там проживают и ничего не боятся, либо экономят!

– И что вы собираетесь делать в первую очередь? – спросила Женя.

– Чтобы узнать мотив убийства, надо собрать как можно больше информации о самой жертве, – сказал неожиданно Борис, обратившись почему-то к Жене. – Жаль, что ты не музыкант, Женечка, и не можешь на недельку устроиться в ее музыкальную школу учителем или концертмейстером. Внедрилась бы в коллектив…

Он подтрунивал над ней или с трудом, нелепо преодолевая свое раздражение, пытался продемонстрировать ей свое согласие с тем, что она присоединится к расследованию? Вот бы знать.

– Учителем, может, и не смогу, – задумчиво проговорила Женя, – но вот выдать себя за мамашу ребенка, которого хотела бы устроить туда, запросто. Конечно, скоро каникулы и речь пойдет об осени, но просто встретиться с директором и учителями, чтобы поговорить, почему бы и нет? Но лучше уж, чтобы все не усложнять и не морочить голову людям, можно просто, как я это проделывала не раз, представиться подругой нашей жертвы.

Уже представляя себе, чем она может заняться завтра, Женя с горькой улыбкой вспомнила недавно просмотренный ею сериал о женщине-следователе, у которой вся личная жизнь рушится на глазах именно из-за ее работы. Куда бы ее ни пригласил мужчина, что бы ни запланировал, чтобы как-то сблизиться с ней или просто порадовать, раздается звонок, есть труп, и она пулей летит туда, на место преступления, нисколько не заботясь о чувствах своего партнера или даже мужа. И наверняка ведь останется одна – последний сезон Женя так и не посмотрела, не хотела расстраиваться.

– Так ты займешься ее окружением? – спросил Ребров прямо в лоб, и Женя подумала, что они с Борисом все-таки предварительно обо всем договорились и Валерий получил одобрение.

– Конечно… Скинь мне информацию по Караваевой, все, что пока есть, и главное – адрес музыкальной школы. Завтра утром туда и отправлюсь.

Оставив мужчин на веранде, Женя отправилась в детскую и на пути встретила няню Милы, Машу. Девушка явно направлялась на кухню. Сонная, она подавила зевок при виде хозяйки.

– Маша, подожди меня на кухне, сейчас позову Соню, и поужинаете вместе.

В доме было две няни, Маша занималась Милой, дочерью Петра, Соня, молодая женщина, чуть постарше Маши, – Мишей. Няни работали с проживанием, делили одну комнату на двоих в левом крыле дома и в свободное время, когда дети спали, могли прогуливаться по саду, заниматься какими-то своими делами, ели на кухне, Галина Петровна накрывала для них отдельно, но кормила их той же едой, что готовилась и для хозяев. Сергею, садовнику, Галина Петровна относила еду к нему в комнату – он стеснялся есть в присутствии де– вушек.

Сейчас же было время ужина, и Женя в отсутствие домработницы сама подогрела для нянь жаркое, заварила чай. В доме было тихо, дети спали, и слышны были лишь доносящиеся с веранды мужские голоса.

Женя позвала Соню и, когда женщины сели за стол, сказала:

– Завтра остаетесь одни, мне нужно будет уехать. После завтрака поедете с детьми в парк, как мы и планировали, Сергей вас отвезет. Я его пре– дупрежу. Маша, когда поужинаете, отнесите Сергею ужин.

Сергей, садовник, проживал в правом крыле дома. Женя подошла к двери его комнаты, постучалась.

– Сережа, – обратилась она к нему.

Сергей был высоким крепким парнем, обычно Женя видела его в рабочем комбинезоне и какой-нибудь непременно яркой майке, чтобы его было заметно в саду. Сейчас же на нем были широкие льняные домашние штаны и черная майка. Светлые волосы растрепаны. В руках он держал бутылку пива.

– Что-нибудь нужно? – спросил он, неловко пряча бутылку за спину.

– Да расслабься. Разве ты не имеешь права после работы выпить пива? Отвезешь завтра наших нянь с детьми в парк? Туда, где мы были на прошлой неделе? Детям там понравилось.

– Отвезу, без проблем.

– И побудь там с ними. Мне так будет спокойнее.

Сергей кивнул в знак согласия.

– Может, что купить нужно? Вы говорили что-то про газонокосилку…

– Да. Хочу нашу газонокосилку отдать Галине Петровне, она в хорошем состоянии и еще долго прослужит, а то у них на прошлой неделе сломалась, ремонту не подлежит, и я не хотела бы, чтобы они тратились. Все-таки хорошая газонокосилка стоит немалых денег. Галина Петровна говорила, у них на участке травы уже по пояс. Ты же знаешь, Юрий Петрович зубами занимается, они сейчас на всем экономят. А нам купи новую, помнишь, мы с тобой смотрели в магазине на Варшавском шоссе, ты еще сфотографировал ее на телефон? Как вернетесь из парка, пообедайте, да и по– езжай.

– Понял. Все сделаю.

Они еще немного поговорили о саде, об удобрениях, рассаде, после чего Женя, сообщив ему о том, что ужин ему принесет кто-то из нянь, пожелала ему спокойной ночи и пошла в спальню.

Она не вернется уже на веранду. Пусть мужчины пьют, разговаривают, курят. А ей надо хорошенько выспаться. Завтра предстоит трудный день.

3. Май 2025 г. Борис Неволин

Он очень хорошо помнил тот день, когда они познакомились с Олей Караваевой. Это было лет семь тому назад. Они ехали вместе в одном купе из Волгограда в Москву, у него была температура, ему было так плохо, что он думал, что вообще не доедет до дома.

В купе их было двое, и он, сквозь туман видя перед собой девушку, думал о том, что как же это нехорошо, что он ее сейчас заразит, и что когда она вернется домой, то будет так же мучиться, температурить и страдать от боли в горле.

Оля между тем развила такую бурную деятельность! Раздобыла где-то и антибиотики, и сироп от кашля, и таблетки от першения в горле, и даже шерстяной шарф у кого-то выпросила или купила, чтобы обмотать им горло. Когда ему было холодно, его знобило и он никак не мог согреться, она подкладывала ему под ноги пластиковые бутылки с горячей водой, укутывала одеялами. А когда жар спал и он взмок, она спокойно, безо всякого стеснения, как если бы он был пациентом, а она доктором, сняла с него все, даже мокрое белье, переодев его во все сухое, в свою чистую футболку и спортивные штаны, надела свои мягкие красные носочки, а сама до конца пути была в неудобной узкой юбке и шерстяной кофточке.

Дело было поздней осенью, в ноябре, когда на улице жуткий холод, а то и мороз, а в купе – жара, и пассажирам хочется раздеться до нижнего белья, сбросить с себя слои теплой одежды. Если бы не больной сосед по купе, Оля тоже сняла бы с себя теплую одежду, переодевшись во все легкое и удобное. Но так уж случилось, что, надев на него свою одежду, она, по сути, с ней и распрощалась. Разве ей пришло бы в голову, что выздоровевший Борис, не без труда разыскавший ее, приедет к ней на работу, чтобы поблагодарить ее и вернуть одежду?

Надо было видеть выражение ее лица, когда ее позвали в коридор со словами «Ольга Владимировна, там к вам пришли» и она увидела Бориса.

– Это вы? Серьезно? Но как вы меня нашли?

Она выглядела прекрасно. В стенах музыкальной школы, где отовсюду доносились звуки фортепиано, аккордеона и других музыкальных инструментов, а за стеной распевался детский хор, преподаватель музыки, пианистка просто обязана была выглядеть нарядно, воздушно, романтично. На Оле была темная юбка и полупрозрачная гофрированная белая блузка, украшенная крохотными черными пуговками-горошинками. Волосы ее были красиво уложены на затылке.

– Борис, пройдемте сюда! – И она пригласила его войти в ее маленький класс, в котором едва помещались два фортепиано, стул да маленький шкафчик с нотами. На подоконнике стояла ваза с цветами. В классе пахло духами.

Она обрадовалась, это он понял. Но не столько, возможно, его приходу, сколько тому, что он здоров. Окажись на его месте кто-то другой, она радовалась бы так же.

– Здесь одежда, я постирал и даже погладил, – сказал он и сразу понял, что выглядит глупо, потому сразу смутился. – Даже носки.

Этой фразой он словно поставил большую кляксу – до того она прозвучала нелепо.

Она расхохоталась.

– Понимаю, ситуация дурацкая. Да и одежда вам эта ни к чему… Но я хотел поблагодарить вас. Словами тут не отделаешься, поэтому я приглашаю вас сегодня на ужин. Но не в ресторан, а к себе домой. Я неплохо готовлю. Вы не переживайте, все будет чинно и благородно. – Теперь он и сам рассмеялся. – Мы же с вами в поезде практически породнились, мало кто видел меня до такой степени раздетым… Ну так как? Согласны?

Она кивнула.

Он заехал за ней в половине шестого и привез к себе. В прихожей помог снять плащ, сказал, что разуваться не стоит, что пусть останется в своих туфельках, на что она возразила:

– Борис, у вас так чисто… Я лучше разуюсь. Надеюсь, у вас есть тапки для гостей?

Да, она была такая легкая и приятная в общении. Возможно, она могла бы стать его женой, причем хорошей, заботливой и верной. Но вот как к женщине он к ней почему-то не испытывал чувств, хотя понимал, насколько она хороша и привлекательна, даже восхищался ею. Возможно, виной этому была их дорожная история, определенного рода физиологические подробности, сопутствующие вынужденным обстоятельствам, когда им, совершенно чужим людям, пришлось перейти какие-то грани, которые хоть и сблизили их душевно, но уничтожили в зародыше возможную любовь.

Для него Оля была просто близким другом, но не более. Причем настолько близким, что он мог доверить ей какие-то свои мысли, чувства, спросить совета, поделиться наболевшим и просто поплакаться в жилетку. К счастью, и Оля тоже не страдала от отсутствия его внимания к ней как к женщине, словно изначально все поняла и, возможно, тоже не реагировала на него как на мужчину.

Им было хорошо вместе, комфортно, и Борис ценил то, что они имеют. Это девушка, с которой ты спишь и с которой тебя связывают совершенно другие отношения, может в любой момент уйти, бросить тебя, а еще предать, обмануть, приревновать, потребовать жениться или, наоборот, развестись. А вот девушка-подруга, с которой тебя связывают душевные чувства, и связь ваших сердец, возможно, даже более крепкая, и которая наверняка знает тебя куда лучше остального твоего окружения, никуда от тебя не денется. Она всегда рядом, к ней можно приехать в любое время дня и ночи или пригласить к себе, не переживая за последствия. Можно встретиться в ресторане и излить душу за ужином, а заодно и выслушать какие-то и ее наболевшие вопросы. О ней можно позаботиться, помочь, зная при этом, что ваши чувства друг к другу чистые, просто кристальные. Она твой друг, которому можно доверять, и Борис этим очень дорожил.

Но так уж получилось, что за помощью чаще всего к Оле обращался Борис. Он, мужчина, преуспевающий бизнесмен, вся жизнь которого плотно связана с метизами и крепежами, мужчина с деньгами и возможностями, порой чувствовал себя слабым, когда дело касалось его общения с подчиненными. И когда просто не знал, как ему поступить с тем или иным человеком, как разрулить ситуацию, чтобы погасить конфликт, он звонил Оле. Обычно это происходило поздно вечером, перед сном. Они могли разговаривать часами. Под убаюкивающий голос своей подруги он, уже успокоенный и знающий, как ему поступить, наполнялся счастьем.

Когда он купил новую квартиру, Оля была просто незаменима в плане советов. Нет, она не была дизайнером и ничего как будто в этом не смыслила, но могла подсказать какие-то такие детали, фишки, которые делали квартиру настоящим домом, теплым и уютным. Борис и не собирался приглашать дизайнера, чтобы превратить свою «голую» трешку в модное жилище. Они вместе с Олей ездили выбирать мебель и занавески, какие-то мелочи. Она, простая учительница музыки, не искушенная в том, что считается роскошью, просто помогала ему выбирать то, что, по ее мнению, украсит его дом и сделает по-настоящему комфортным.

Она никогда не просила у него денег, жила без долгов, но вполне достойно. Зарабатывала помимо основной работы в музыкальной школе еще и частными уроками. Кроме того, ей по наследству осталась двушка в Газетном переулке, но в которую она так и не перебралась, решив, что сдавать куда выгоднее. Оно и понятно: с нее она имела двести тысяч в месяц! Оля жила на Селигерской в Бескудниковском переулке, в двухкомнатной квартире, и чувствовала там себя прекрасно. Так, во всяком случае, она говорила.

Получалось, что никаких финансовых проблем у нее никогда не было. Да, она много работала, но умела и отдыхать. В отпуск постоянно куда-то ездила, то в Армению, где очень нравилось, то в Грузию, то на Байкал, то в теплые края, и зачастую проводила отпуск в компании своих подруг. Когда же в ее жизни появлялся мужчина, они с Борисом встречались уже реже, но так уж сложилось, что мужчины рядом с Олей никогда не задерживались, и она, к счастью, с легкостью, безболезненно с ними прощалась.

Причины были разные, Оля откровенно рассказывала о своих чувствах и разочарованиях Борису. В основном мужчины пытались использовать Олю как москвичку. Сначала заглядывались на нее саму, а потом уже и на ее квартиру, просились прописать, пожить у нее какое-то время и все в таком духе. Но она никого из своих мужчин не любила, это Борис знал точно. Может, и пыталась на первых порах влюбиться, но потом, когда человек показывал свое истинное лицо, тотчас рвала с ним.

А Борис почему-то всегда радовался, когда Оля объявляла о своем очередном разрыве. Переживал, но радовался, что она снова одна, что ей никто и ничто не грозит. Всегда, когда она начинала только рассказывать о каких-то неблаговидных поступках своего очередного «жениха», Борис предлагал сразу «начистить морду», как если бы он на самом деле был способен на это. И тогда они вместе хохотали над его предложением.

Несвойственно было Оле использовать какие-то женские штучки, какими она, женщина, помимо основного своего любовного предназначения, могла бы привлечь его к себе. Она не приносила ему пироги или салаты в контейнерах, хотя хорошо готовила и могла не столько даже продемонстрировать ему это, когда он был у нее в гостях, сколько просто накормить. Она не стремилась его удивить, поразить, и чаще всего при встрече она выглядела совсем не так, как на работе, где поддерживала свой нарядный дресс-код, отдавая предпочтение джинсам, милым кофточкам или свитерам. Макияж был всегда скромным, незаметным. У Оли была хорошая белая кожа, и, по мнению Бориса, дилетанта в этих вопросах, ей и косметика-то была не нужна.

Конечно, они дарили друг другу подарки. Но скорее символичные или, наоборот, функциональные, которые могли бы пригодиться вот прямо сейчас. Так, Борис дарил Оле разные гаджеты, дорогие книги по искусству или мемуары известных людей также из мира искусства или культуры. Однажды повелся на рекламу и купил ей очень удобную итальянскую подушку, которой она страшно обрадовалась. Оля же подарила ему однажды на Рождество пушистый плед из новозеландской шерсти.

Как и у каждого нормального человека, у них было свое хобби, в частности, приносящие радость и наслаждение маленькие коллекции симпатичных вещиц. Не сказать, что их собирали активно или придавали им какую-то серьезность или ценность, но деньги на это тратились с удовольствием. Так, Оля собирала маленьких сувенирных уточек – фарфоровых, деревянных, керамических, стеклянных и даже текстильных, а Борис – птичек соек, но исключительно фарфоровых. Как-то в детстве на даче он увидел пару прекрасных птиц на ветках яблони, с голубой спинкой, ярко-синим гребешком, черным ожерельем, сине-белым узором на крыльях и черно-синим полосатым хвостом. Чудо что за птицы. Мама сказала, что это сойки.

И так они ему понравились, что он начал про них читать. И обрадовался, когда узнал, что сойки приносят удачу.

«Сойка прилетела к вам домой – примета к хорошим новостям и переменам в жизни». И сама птичка, и встретившееся вам ее перо – все к удаче и радости. Однажды еще мальчиком, увидев на блошином рынке маленькую голубую фарфоровую сойку у какого-то старика, разложившего разную стеклянную мелочь внутри желтой пасти раскрытого чемодана, Боря отдал за нее все деньги из конверта, что родители поручили ему отнести друзьям вернуть долг. Отец, узнав о этом, был сильно рассержен, назвал Борю человеком безответственным и несерьезным, которому ничего нельзя поручить. А мама поняла сына, успокоила отца и сказала, что сама занесет деньги друзьям, заметив при этом, что деньги – это не самое главное в жизни.

Вот как раз эта фарфоровая сойка и положила начало будущей коллекции. Конечно, многие птички были куплены в магазинах и стоили дешево. Несколько птичек купила ему мама, одну, дорогую, – бабушка, случайно увидев ее на одном из антикварных сайтов, где паслась в поисках старинных украшений и она сама.

Когда в его взрослой жизни появилась Оля, несколько птичек подарила ему и она. Он понятия не имел, сколько они стоят, и, даже погуглив по фото, не всегда мог это понять, поскольку разброс цен на одну и ту же птичку (наверняка имелись и копии) был велик. Но в том, что Оля, увидев понравившуюся ей сойку, с легкостью отдала бы за нее немалые деньги, он не сомневался и переживал за это. Сколько раз говорил ей, что не может принять от нее статуэтку, что это дорого, на что она отвечала, что, мол, птичка «стоит сущие копейки, так что не парься!».

К своему стыду, только купив дом, он первым делом возил туда своих друзей-мужчин, чтобы под водочку и шашлычок расслабиться, отдохнуть. Перед тем как пригласить туда Олю, он хотел устранить какие-то недоделки, полностью отремонтировать комнату, которая считалась бы Олиной и где она могла бы проживать столько, сколько ей бы захотелось. Все-таки рядом лес, речка, а она так любит… любила природу. Но не успел.

Борис курил возле окна на кухне, вспоминая Олю. Память подарила ему целый визуальный ряд, почти кино с ее участием. И везде, во всех своих воспоминаниях она была улыбчива, счастлива. Она никогда не ныла, даже когда ей было плохо. Просто сухо докладывала, так, мол, и так, снова директриса достала или что-нибудь в таком духе.

«Знаешь, Боря, рядом с тобой все мои проблемы кажутся такими мелкими… Ты меня прямо заряжаешь энергией и позитивом!» То же самое он мог бы сказать и ей.

А сколько раз она признавалась ему, что абсолютно счастлива? Что здорова, занимается любимым делом, у нее есть дом и он, Борис.

Когда у него появлялась девушка, Оля исчезала, не звонила и не приезжала. «Не хочу, – говорила, – чтобы твоя подружка тебя ревновала, чтобы переживала. Ни к чему это. Захочешь меня увидеть, приезжай сам. Или просто позвони, но только когда ее нет рядом».

«Ревность – это, – любила она повторять, – такое болезненное, жгучее чувство, от него можно и умереть».

И она умерла! Но не от ревности, а от рук какого-то подонка, убийцы и наверняка случайно! Ее точно с кем-то перепутали!

И Борис заплакал.

4. Май 2025 г. Москва, Женя

– Вы по какому вопросу? – спросила Женю директор музыкальной школы Анна Николаевна.

Это была женщина лет сорока в розовом шелковом костюме. В ушах ее покачивались серьги с крупными прозрачными камнями. Горный хрусталь, определила Женя. Но смотрятся эффектно и дорого. Блондинка с густыми светлыми волосами, уложенными в тяжелые локоны.

Женя не стала вводить ее в заблуждение.

– Я подруга Ольги Караваевой. Вот, пришла поговорить с кем-нибудь из вашего коллектива, кто ее хорошо знал. Пытаюсь помочь следствию.

– Помочь следствию? Вы серьезно? – Анна Николаевна брезгливо поморщилась, словно к ней пришли всучить какую-то дешевку.

– Просто скажите, с кем она здесь дружила. Понимаете, к вам наверняка уже приходили или еще только придут из следственного комитета, и не думаю, что им расскажут больше, чем мне. Вы же понимаете, что это убийство. Олю убили, и я хочу помочь разобраться, кто это сделал. Чтобы понять мотив – это сейчас главное.

– Да, понимаю… – смягчилась директор. – Так вы меня спросите. Мы с ней были на дружеской ноге. Конечно, со мной она не откровенничала, мы с ней не были подругами, вот что я имею в виду. Но если вы меня спросите, были ли у нее враги, конфликтовала ли она с кем, я отвечу однозначно: нет! Оля была миролюбивым и неконфликтным человеком. Может быть, даже слишком мягкая. Дети ее обожали, родители – уважали. Она была истинным музыкантом, талантливым преподавателем, и здесь, во всяком случае, искать ее врагов не стоит.

– Так с кем она здесь дружила? Кому могла рассказать что-то о своей личной жизни?

– Ну разве что Ларисе Петровне Жаровой.

Женя напряглась. Лариса Петровна, это сколько же ей лет, что к ней обращаются по имени-отчеству.

Анна Николаевна словно прочла ее мысли.

– Вы не удивляйтесь, мы здесь все называем друг друга по имени-отчеству. Так положено. Ларисе двадцать восемь, но она уже Лариса Петровна. У нее скоро закончится урок. Кабинет номер шесть, это по коридору и направо, увидите табличку. Вы сразу узнаете ее – у нее все лицо опухло от слез. Вот она осознала, что Оли уже нет, а я еще нет. Потому и не плачу, что никак не могу поверить в то, что ее, такую молодую и цветущую женщину, застрелили! Это бред какой-то, несуразица! Кажется, стоит мне только выйти из кабинета, как я увижу ее… Она была такая милая, приветливая, добрая. Всегда всем помогала. Знаете, жизнь сейчас пошла такая сложная, у всех проблемы, ипотеки еще эти… Так вот, к Оле часто обращались за деньгами. Коллектив у нас большой, но дружный. И мы все стараемся помочь друг другу. Оля никому не отказывала, потому что знала – ей все вернут. Так у нас здесь заведено.

– А почему за деньгами обращались к ней? Она же тоже преподаватель.

– Ну, если вы ее подруга, то должны знать, что у нее был серьезный такой пассивный доход. Вы разве не в курсе?

– Нет, – честно призналась Женя, боясь сказать что-то лишнее и выдать себя.

Сегодня она снова решила использовать свой старый прием, выдать себя за соседку по больничной палате, чтобы, с одной стороны, иметь возможность назвать себя подругой Караваевой, с другой – иметь право что-то и не знать из ее жизни.

– Мы с ней вместе в больнице лежали.

– У нее квартира в самом центре, в Газетном переулке, она ее сдавала… Если бы не это, разве могла бы она так одеваться? Покупать себе драгоценности? Одалживать всем, кто ни попросит?

– А-а-а… Вон вы о чем. Про квартиру она мне говорила. Да только неудобно было спрашивать о деньгах. Знаете, когда лежишь в больнице, темы разговоров определенные, понимаете?

– А что, разве она болела?

Женя вспотела от волнения. Ну, каждый человек чем-нибудь да болеет, время от времени лежит в больнице. Но если это аппендицит, к примеру, или печенка с почками, об этом могут говорить открыто. Но вот женские болезни…

– Мы с ней лежали в гинекологии. В прошлом году. Понятное дело, она это не афишировала.

– Неужели аборт сделала?

Женя постаралась придать своему лицу некую каменность. Чтобы директриса от нее наконец-то отстала.

– Понятно… – Анна Николаевна резко шлепнула ладонями по столешнице, словно обжигаясь. Тем самым она, вероятно, решила положить конец разговору. – Хорошо. Идите к Ларисе Петровне, может, она вам что-то и расскажет. Но я уверена, что вы здесь не узнаете ничего такого, что помогло бы следствию. Никто вам здесь не подскажет, кто и за что убил Ольгу Владимировну.

Женя чуть ли не сквозь зубы поблагодарила директрису и вышла из кабинета с чувством едва скрываемой неприязни. Подумалось, что вряд ли директрису здесь любят.

Она подошла к кабинету ровно в тот момент, когда оттуда вышел вихрастый мальчик лет семи с нотной папкой в руке. Увидев Женю, он потер ладошкой свой маленький веснушчатый нос и тихо поздоровался:

– Здрасьте.

Женя постучалась, ей ответили, она открыла дверь и вошла. Лариса Петровна что-то записывала в толстую тетрадь. Это была невысокая молодая женщина в черных брюках и черном тонком джемпере. В трауре, точно. Темные волосы, стрижка каре, строгая челка – все это придавало ее облику какую-то патологическую аккуратность.

– Да? – спросила она, увидев посетительницу.

Прищурила свои большие серые глаза с розовыми припухшими веками, словно пытаясь вспомнить, чья она мама. Но так и не вспомнила.

– Можно я войду, Лариса Петровна? Мне надо с вами поговорить.

– Да, конечно. – Лариса поднялась и внимательно посмотрела на Женю. – Вы?..

– Я подруга Оли Караваевой.

Серые глаза стали наполняться слезами.

– Проходите, садитесь, – она указала на свободный стул.

– Вы меня не знаете, и Оля вряд ли вам обо мне рассказывала. Мы познакомились с ней в больнице и знакомы не так давно. Но когда я узнала, что с ней случилось, решила сама понять, кто же и за что ее убил.

– Знаете, – произнесла Лариса сквозь слезы, – я бы и сама хотела это знать. Я уже голову себе сломала, но так ничего и не придумала. Но постойте… Вы сказали, что познакомились с ней в больнице. Что-то я не припомню, что Оля лежала в больнице. Она была крепкая и здоровая женщина.

Женя собралась было уже сказать, что знакомство произошло в гинекологическом отделении, но передумала.

– Вы правы. Я все это придумала, чтобы найти в школе ее подруг и поговорить с ними.

– Вы кто?

– Я помощник следователя, – не моргнув глазом соврала она.

– Вот это уже больше похоже на правду.

«Но я не официальный помощник… Понимаете, убита молодая женщина, и мой друг, следователь Валерий Ребров, позволил мне хотя бы немного помочь следствию, поговорить по-женски с теми, кто хорошо знал Караваеву».

Примерно такое объяснение придумала Женя, не желая и дальше морочить голову Ларисе, но, поскольку новых вопросов и сомнений не возникло, она промолчала.

– Это хорошо, что вы пришли. Думаю, если бы сюда заявился следователь-мужчина, я бы не стала с ним разговаривать. И не думаю, что кому-то вообще есть дело до личности Оли. Начали бы задавать дежурные вопросы, типа, когда вы последний раз видели вашу подругу, быть может, заметили что-то подозрительное в ее поведении… Ну, вы меня понимаете.

– Лариса, расскажите, какой была Оля.

– Оля… Ее все любили. Она была добрым и отзывчивым человеком. Кроме того, она в каком-то плане была для нас для всех примером. На нее было приятно посмотреть. Она всегда выглядела так, как если бы у нее каждый день был день рождения – настолько нарядно и в то же самое время как-то сдержанно она выглядела. У нее был прекрасный вкус, она, говорю же, всем своим видом заставляла и нас тоже поддерживать себя в форме. И тут дело даже не в одежде, а в том, как женщина должна себя любить и уважать. Чтобы ни при каких жизненных обстоятельствах не раскисать и всегда помнить, что ты женщина. Она была необычайно женственная, мягкая, умела находить общий язык как с детьми, так и с их родителями. Я понимаю, вы бы тоже хотели узнать, не было ли у нее каких конфликтов с родителями или директрисой. С родителями – точно нет, а вот с Анной Николаевной отношения не ладились. Директриса испытывала к Оле какие-то странные чувства. Вроде бы все нормально и Анна Николаевна всегда хвалила Олю, ценила ее как педагога, но, с другой стороны, с большим трудом скрывала свою неприязнь. Возможно, она завидовала ее молодости и красоте, хотя сама директриса тоже женщина интересная, яркая. Но это все какие-то женские дела, и вряд ли они интересны для следствия.

– Что вы знаете о личной жизни Оли?

– Ну, постоянного парня у нее не было. Так, встречалась иногда с кем-то, но потом быстро расставалась. Но, полагаю, не потому, что все они были с какими-то изъянами или недостатками. Нет, конечно. Просто с их помощью она пыталась забыть Бориса…

– А кто у нас Борис? – спросила Женя, оживившись, но стараясь не подать виду, что, возможно, догадывается, кто бы это мог быть.

– Борис Неволин – это ее настоящая любовь. Борис – это мужчина ее мечты, как говорится. Настоящий мужчина, к которому Оля была привязана и которого любила всем сердцем.

– Женат? – нарочно спросила Женя, продолжая делать вид, что она не в курсе, кто такой Неволин.

– Да в том-то и дело, что не женат. Казалось бы, они давние друзья, время от времени встречаются, то он ее пригласит к себе, то она его к себе. Они были близкими друзьями, но он вел себя по отношению к ней как брат.

– А как у него с ориентацией?

– Он, знаете, такой мужчина-мужчина. Вот как Оля встречалась иногда с кем-то, так и Борис тоже. Но ничего серьезного. Они делились друг с другом, рассказывали свои любовные истории, понимаете? Но он не видел в ней женщину. Он любил ее как друга, как человека. И если бы у Оли возникли проблемы, он сделал бы все, чтобы ей помочь. Он из тех мужчин, кто в состоянии купить квартиру другу, дать кучу денег на лечение, понимаете? У него не застрянет. Но Оля была здоровой девушкой, да и проблем с деньгами у нее не было.

– Но почему он не видел в ней женщину?

– Они познакомились в поезде, ехали в одном купе, они вместе возвращались из Волгограда в Москву, и Борис тогда сильно заболел, у него поднялась температура, ему было совсем плохо. Оля выхаживала его, делала все, чтобы он не страдал. Думаю, в тот момент, когда кризис миновал, Борис вспотел, и Оля, сняв с него мокрое белье, переодела его в свою одежду, вот тогда они сблизились на каком-то общечеловеческом уровне, и именно это обстоятельство и перерезало между ними ту волшебную нить, что могла бы их соединить.

– Головой понимаю, но чувствами – нет, – призналась Женя, выслушав историю и не увидев ней ничего такого, что могло бы вызвать в мужчине чувство какого-то отторжения.

– Вот и я тоже не поняла, почему все так сложилось. Но мы же с вами женщины, и нам не понять. История, как вы понимаете, имела продолжение – Борис нашел ее, чтобы якобы вернуть ее вещи. Так глупо! Но это был, конечно, предлог. Я думаю, он на самом деле хотел увидеть ее, приехал сюда, пригласил в ресторан, они поговорили по душам, и Оля поняла, что Борис не испытывает к ней ничего, кроме чувства благодарности. Что ему что-то мешает сблизиться с ней. Нет, конечно, он и не обязан был, скажем, влюбиться в нее, он мог бы, допустим, приехать, поблагодарить ее за то, что она ему помогла в поезде, а потом исчезнуть. И никаких вопросов не возникло бы. Но ведь он же не исчез! Он продолжал встречаться с ней, проводить много времени, они постоянно куда-то ездили, ходили в театры, он звал ее на пикники, приглашал к себе домой на ужин… И Оля, понимая, что он воспринимает ее как сестру, и не старалась уже произвести на него впечатление, наоборот, собираясь к нему, надевала самую простую, чуть ли не спортивную одежду, которая ей, кстати говоря, вообще не шла. Сказать, что она страдала, – это ничего не сказать. Сколько раз я говорила ей – прекрати уже эти встречи, положи конец этим странным отношениям. Если бы ты не любила его, тогда да, вы могли бы всю жизнь быть вместе как друзья, как родные люди. Разве этого мало? Но она любила и страдала, когда узнавала о каких-то его подружках… А он, дурачок, слепец (!!!), еще и рассказывал ей о них, типа, советовался с ней!

– Ее нашли перед воротами его нового дома.

– Да, я знаю, что ее нашли в этом поселке… Но вот что перед воротами его дома… Что вы говорите? – Лариса от волнения прикусила губу. – Да как же это? То, что она оказалась там, – это все как раз понятно. Она собиралась к нему, ей не терпелось увидеть его новый дом. Но Борис… Как и все мужики, он первым делом наверняка возил туда своих друзей. Возможно, там еще продолжается ремонт, я не знаю, но если там все уже готово и можно въезжать, то почему же он медлит? Знаете, а я ведь сейчас повторила слова Оли. Это она недоумевала, почему, купив дом, он ни разу ее туда не пригласил. Девушки у него на тот момент не было, это она знала точно. Борис все свободное время занимался домом, что-то докупал, оформлял… А Оля между тем готовилась к новоселью, была уверена, что он ее туда уже в скором времени пригласит. Она много чего собиралась купить, но перед этим хотела все-таки увидеть этот дом и понять, чего в нем нет. Зачем, к примеру, покупать кофемашину, если она уже там есть. Вот в таком духе. Но самый большой подарок она собиралась вручить ему неожиданно, сделать сюрприз. И это была точно не кофемашина и не пылесос. Дело в том, что у Бориса есть страсть, он коллекционирует фарфоровых птичек, соек. Вот одну такую сойку она ему и купила на каком-то интернет-аукционе. Знала точно, что такой у него нет. Там птичка-то сантиметров пятнадцать, не больше. Совсем крохотная. Но такая интересная! Как вы понимаете, я все это говорю со слов Оли. Она стоит, сильно нагнувшись и подняв кверху свой хвостик, словно кланяется вам. Эта работа привезена из Швеции и стоит немало. Но это все, что я знаю.

– Вы видели эту работу?

– Только на фотографии. И на меня она, признаться, сильного впечатления не произвела. Просто маленькая фарфоровая птичка.

– Так вы хотите сказать, что Ольга отправилась в поселок к Борису, так сказать, чтобы сделать ему сюрприз? Без предупреждения?

– Это была пятница, вечер, Борис точно должен был поехать туда. Оля просто не дождалась приглашения, понимаете? Она собралась и поехала туда на такси. Во всяком случае, так планировала.

– С птичкой, разумеется.

– Конечно! Она наверняка ее упаковала, как драгоценность… Подождите, разве ее не нашли? Я имею в виду статуэтку?

Женя напряглась. Откуда ей знать про статуэтку? Ее никто не предупредил, ничего не рассказал. И что теперь делать?

– Вещдоками у нас занимаются другие люди, – мягко избежала она конкретики. – Но я все уточню и сообщу вам.

Конечно, настоящие следователи вряд ли бы себя так повели. С какой стати им вообще что-то там объяснять свидетелю?

– Найдите ее! И тогда вы поймете, что я говорю вам правду. Что Оля поехала туда хоть и без приглашения, но с ценным подарком. Постойте, а вдруг ее и убили из-за этой птицы?! Может, она стоит гораздо больше, чем за нее заплатила Оля? Знаете, всякие истории случаются с произведениями искусства.

– Чтобы отнять у женщины сумку с птицей, ее совсем необязательно убивать, – заметила Женя, стараясь внешне не показать, что тема с птичкой ее заинтересовала. – Лариса, скажите, неужели за Ольгой никто не ухаживал? Быть может, у нее все-таки кто-то был, и этот кто-то приревновал ее, скажем, к Борису?

– Все в школе знают, что она нравилась отцу нашего ученика Ванечки Наместникова, Максиму. Это молодой человек, внешне очень даже привлекательный, даже, я бы сказала, красивый. К тому же – вдовец. Я и говорю Оле, смотри, готовая партия! Не хлопай ушами!

– И что она?

– Под моим натиском она соглашалась принимать его подарки, цветы, ходила с ним в ресторан, в театр. Но при этом не выглядела счастливой. Полагаю, все думала о своем Борисе. – Лариса судорожно вздохнула.

– Чем он занимается?

– Программист.

– Вы не знаете, случайно, номер телефона или адрес этого Максима, где он живет или работает?

– Домашнего адреса не знаю и где работает тоже. А его номер вы наверняка найдете в Олином телефоне. У меня нет таких сведений. Откуда? Да, вот еще что: Оля как-то сказала, что номер «блатной», там встречается сочетание цифр «1234», но не знаю, где точно, в начале номера или в конце.

– А где ее родители?

– У нее была только мама, но она умерла, когда Оле было пять лет. Ее воспитывала бабушка. Когда она умерла, Оле, помимо родительской квартиры, досталась шикарная квартира в Охотном ряду. Такое вот щедрое наследство. Оля сдавала ее за большие деньги одной известной молодой певице. Я еще удивлялась, зачем ей снимать квартиру, когда она может ее себе просто купить. А Оля… Знаете, по счастью, деньги сделали ее совершенно независимой от мужчин, что не могло не сказаться на ее отношениях с ними. Я ей даже завидовала в этом смысле… А теперь ее нет!!! – И Лариса горько заплакала.

Женя поблагодарила Ларису и, покинув школу, вернулась в машину, сразу же набрала Реброва, вкратце пересказала свой разговор с Ларисой и попросила, если это возможно, прислать ей номер Максима Наместникова, знакомого Ольги.

Ребров к этому времени уже знал и о квартире в Газетном переулке Караваевой, и даже о том, кто является единственной наследницей убитой – двоюродная сестра Ксения Капризова, балерина. Казалось бы, вот он – мотив. Но Капризова проживала в Петербурге, была замужем за высокопоставленным чиновником Германом Ароновым, и эта семья уж точно ни в чем не нуждается. Ребров уже позвонил Капризовой, сообщил печальную новость о сестре, балерина сказала, что уже сегодня выезжает в Москву.

В ожидании звонка Реброва Женя заехала в кафе, заказала кофе с пирогом.

Итак, что мы имеем, рассуждала она. Как всегда, все упиралось в мотив. За что могли убить молодую женщину? Деньги? Ревность? Фарфоровая птица? Ребров сказал, что рядом с трупом сумку так и не нашли. Получается, что убийца ее украл? Неужели Ольгу убили из-за этой статуэтки? Что еще? Квартира в Газетном переулке? Кто теперь, после смерти Караваевой, унаследует сразу две ее квартиры? Двоюродная сестра Ольги – балерина Капризова. Ну конечно, им с мужем мало же той недвижимости в Питере, что они имеют (Ребров сказал, что Аронов три месяца тому назад прибавил к своей солидной коллекции домов и квартир заброшенную старинную усадьбу в пригороде Петербурга). Нет-нет, на эту семью уж точно не стоит тратить время. Зачем так рисковать и убивать сестру ради пусть даже и престижной квартиры в Охотном ряду? Хотя поговорить с этой балериной, конечно же, было бы интересно. А вдруг она знает что-то важное о жизни своей московской сестры, что может помочь следствию?

Личная жизнь. Неволин. Оказывается, Ольга любила Бориса. Ну конечно, любила, раз дарила ему такие щедрые подарки. Хотя разве в подарках дело? Но любила, Ларисе можно верить. И эта любовь мешала ей создать семью. Почему? Да потому что Борис ее не любил, воспринимал ее как друга. Иначе могли бы создать семью. Как бы еще и с Борисом поговорить по душам.

Большой кусок вишневого пирога был съеден, кофе выпит. А Ребров все не звонил.

Женя позвонила Сергею, спросила, как дела. Дети с нянями прогуливались по парку, Сергей был с ними. Сказал, что все прекрасно и ей не о чем переживать. Затем, чтобы уточнить, прислал ей фото той модели газонокосилки, которую он должен был купить. Женя подтвердила, да, это та модель.

– Может, вам помочь? – вдруг осторожно спросил садовник, прекрасно понимая, чем занимается в данный момент его хозяйка.

Женя и прежде поручала ему какие-то ответственные дела: кого-то, связанного с расследованиями, тайно ото всех отвезти или, наоборот, привезти, с кем-то поговорить, что-то разузнать. Похоже, он ценил, когда она обращалась к нему с подобными просьбами, и делал все именно так, как и требовалось. То есть был человеком ответственным и аккуратным.

– Возможно, уже в скором времени у меня образуется к тебе дельце. Но пока рановато об этом говорить, – заговорщицким тоном сказала она. – Я позвоню тебе.

Наконец позвонил Ребров. Сказал, что отправил номер телефона Наместникова и что с минуты на минуту узнает его адрес.

– Действуй! – сказал Валерий. – Может, и правда убийства женщин чаще всего связаны с личной жизнью.

– Я этого не говорила!

5. 2018 г. Из дневника Люси Ф.

«Вот все говорят, что беременным нервничать нельзя. Но как-то так всегда получается, что беременность наступает зачастую сразу после свадьбы. То есть когда молодые муж и жена еще недостаточно узнали друг друга. А потому еще притираются, многие девушки разочаровываются, переживают, и, как правило, им стыдно признаться даже себе, что они жалеют о том, что вышли замуж. Но, забеременев, считают, что обратного хода нет. Что они с мужем теперь семья и скоро будет ребенок. Быть может, это большая ошибка – заводить детей так рано, когда супруги еще недостаточно хорошо узнали друг друга. И вот я сейчас рассуждаю, вроде бы не дура и все прекрасно понимаю, но ведь и сама считаю, что обратного хода нет. Во всяком случае, пока. А когда родится малыш, может, и Рома изменится, станет помягче, поласковее.

Я вышла замуж недавно и уже была беременна. Такое случается часто. Не могла ему отказать. Во-первых, Рома красивый, статный, и когда мы с ним появляемся где-то вместе, все заглядываются на нас. Он может быть обаятельным, умеет расположить к себе людей. Любит приврать, приукрасить, наобещать с три короба. Я это знаю, но почему-то считаю, что ко мне это не относится. Это с другими он может так, но не со мной. Это если ему с кем-то выгодно так себя вести, то есть он видит в этом полезность, как правило, финансовую, тогда пусть. В конце-то концов, это его мужская жизнь, его дела. Но со мной-то зачем? Я его жена, мы с ним как бы вместе, можно даже сказать – одно целое. Он старается для меня, а я – для него, и в целом получается, что мы хотим лучшего для нашей семьи.

Когда он уезжает на работу (а работает он у моего отца, фермера), я сразу начинаю скучать. Смотрю на тарелку, к примеру, из которой он ел яичницу, и мне хочется взять в руки его вилку и даже доесть эту самую яичницу. И допить его кофе. Он вот уходит, я вижу его в окно, как он открывает калитку, как его клетчатая рубашка мелькает между деревьями, и мне не верится, что этот мужчина – мой муж.

Что это, любовь? Не знаю. Это какое-то очень сильное чувство, о котором пишут в романах, но которое в реальности делает меня, к примеру, зависимой от него. Я буквально ловлю его взгляды, каждое слово, мне нравится смотреть на него. А когда мы ложимся спать и я замираю, не зная, как он поведет себя, отвернется или, наоборот, прижмется ко мне и обнимет, я ловлю себя на том, что вся моя жизнь теперь зависит от его движения, его желания. Отвернется, что ж, значит, устал или боится прикоснуться ко мне, беременной, боится потревожить нашего ребенка, и я даже рада, что в эту ночь у нас с ним ничего не будет. Если же обнимет, значит, соскучился, хочет меня, и я радуюсь этому.

Надо признаться (вот только здесь, в дневнике), мне эта супружеская постельная жизнь не приносит удовольствия. Я воспринимаю это как долг. Серьезно. Конечно, мне нравится, когда Рома меня обнимает, когда целует, но то, что он делает потом, – нет. Я бы могла спокойно обойтись и без этого. Не знаю, как это вообще может нравиться. Думаю, что многие женщины такие же, как и я, просто играют роль страстных любовниц, чтобы угодить своему мужчине. Чтобы он потом друзьям не сказал, мол, у меня жена – бревно.

Но я не могу играть. Я вообще лежу с закрытыми глазами и терпеливо жду, когда же все это закончится. И даже радуюсь, когда после всего Рома отворачивается от меня, пробормотав «спокойной ночи», и почти сразу же начинает храпеть.

Он храпит, а мне это нисколько не мешает. Я тихо, на цыпочках, стараясь его не разбудить, сразу иду в ванную, чтобы привести себя в порядок, и тоже ложусь спать. Ложусь лицом к его спине и каждый раз не решаюсь приобнять его. А вдруг он проснется и ему это не понравится? И вот порой держу так руку над ним, не зная, как мне поступить, ну а потом просто засыпаю.

Мы познакомились с ним совершенно случайно, Роман с отцом приехал к нам на ферму, чтобы поговорить с моим отцом о каких-то своих делах. Мы держим коз, много коз, и продаем молоко и брынзу. Но в основном, конечно, выращиваем кукурузу, подсолнечник, пшеницу. Я даже не помню, о чем точно шел разговор, кажется, Виктор Александрович, мой будущий свекор, хотел взять кредит, чтобы тоже купить то ли коз, то ли овец, и ему надо было с кем-то посоветоваться на этот счет. Он купил землю в соседнем селе, и планов у него было, что называется, громадье.

Так вот, наши родители разговаривали, а я предложила Роману холодного компота. Сказала, что принесу из холодильника. Я-то думала, что он останется в саду, за столом, но он пошел за мной. Сказал, что жарко, что у него болит голова. Он зашел за мной в дом и, оказавшись в нем, с облегчением вздохнул: как же здесь хорошо, прохладно! В нашем доме даже в самую жару всегда прохладно, мы редко включаем кондиционер, разве что на втором этаже.

Я предложила ему компот, который сварила утром из вишни и яблок, и он с наслаждением выпил. Потом мы поговорили о том о сем. Он спросил, правда ли, что я сама дою коз. Я рассмеялась, сказала, что у нас целый штат работников.

Потом они с отцом уехали, но уже на следующий день он приехал уже сам. На своем стареньком «Форде». Пригласил в Москву, погулять, выпить кофе. Мы живем неподалеку от Сергиева Посада, от Москвы примерно семьдесят километров. Не так уж и далеко.

Я позвала отца, Роман отпросил меня, как школьницу. И мы поехали… В Москве мы провели целый день. Гуляли по парку, обедали в ресторане, много разговаривали. Роман прямо сказал, что хочет семью, детей. Наговорил мне комплиментов. И у меня закружилась голова. В ресторане я не чувствовала вкуса еды, так волновалась. У меня были, конечно, парни, я встречалась с одноклассником, который потом вдруг неожиданно перебрался в Москву и даже перестал мне звонить и отвечать на мои звонки и эсэмэски. Потом познакомилась с молодым человеком, который приезжал к нам с матерью за брынзой для своего магазина здесь же, в Сергиевом Посаде. Он тоже пытался ухаживать за мной, но, как я поняла позже, его мать не одобрила его выбор, и вскоре он женился на своей соседке, молоденькой учительнице начальных классов. Вот, по сути, и вся моя скромная личная жизнь. В пору моего знакомства с Ромой я как раз училась на агронома, проходила ускоренный курс по выращиванию с/х культур как в открытом грунте, так и тепличных комплексах, парниках и гидропонных системах. Это отец мне посоветовал, он как раз собирался расширять хо– зяйство.

И вдруг – Роман. Сказать, что он обаял и моего отца, – ничего не сказать. Он уже очень скоро дал ему понять, что у него серьезные намерения, что он влюблен в меня, что хочет детей. А я была тогда еще не готова, не знала, смогу ли я быть хорошей женой и, главное, что потребует от меня Роман. Быть может, он захочет, чтобы я переехала к ним в село, чтобы жила вместе с его родителями, вот уж чего мне точно не хотелось.

Предложения он пока не делал, но все чаще вывозил меня в Москву. Тратился, и я понимала, что деньги ему дают его родители, потому что он нигде не работал. Спросить его в лоб, чем он занимается, откуда у него так много свободного времени, я не смела. Мне было неудобно. А вот мой отец спросил, и тогда Роман сказал, что ждет, пока его отец не наладит свое хозяйство, не купит коз или овец.

Всем этим разговорам я не верила. Его обещания казались мне несерьезными. И тогда мой отец, спросив меня, нравится ли мне Роман, готова ли я выйти за него замуж, и услышав, что да, готова (сама не знаю, как я это сказала!), предложил Роману поработать на него, то есть на нашей ферме.

Роман поначалу явно растерялся, и тогда отец, понимая, что парень вообще не в теме и ничего не умеет, посоветовал ему поехать в тракторную школу, выучиться на тракториста и комбайнера.

Я вообще не представляла себе Романа на комбайне! Но он выучился, как я поняла, ради меня, ради нас. Внешне такой чистенький парень начал работать у нас. Он и жил в нашем доме. Мама в нем души не чаяла, закармливала его, нахваливала. Да он стал очень скоро своим в нашей семье. Каждый раз за ужином отец все чаще заводил разговор о том, что «молодые должны жить отдельно», что он присмотрел уже дом, двухэтажный, новый. За водочкой все чаще звучали такие фразы, как «мы с матерью не будем вмешиваться в ваши отношения», «где лад, там и клад», «не всю же жизнь будешь работать на комбайне, я поставлю тебя управляющим», и все в таком духе. То есть отец, желая мне счастья, постепенно рисовал картину нашей благополучной супружеской жизни.

Роман жил у нас, мама стелила ему в маленькой комнатке на втором этаже, но ночью, когда все спали, мы встречались с ним в бане. Она находится далеко от дома, в глубине сада, и нас точно никто бы не услышал.

Мы были с ним так счастливы. Рома ни разу не сказал мне, чтобы я предохранялась, из чего я сделала вывод, что он реально хочет детей. А я была этому рада. Конечно, я купила противозачаточные таблетки, понимала, что, пока не выйду замуж, надо бы поосторожничать. Но так ни одной и не выпила. Знала, что стоит мне только забеременеть, как разговоры за ужином станут уже более конкретными и серьезными и мои родители, уже поставив перед будущим зятем вопрос ребром, станут форсировать события. Так все и случилось.

Свадьбу я помню смутно. Меня просто накрыло счастьем. Я ходила по ресторану в своем белом кружевном платье как пьяная. Видела, как гости, наши многочисленные родственники, друзья, в особенности мои подруги разглядывают нас с Ромой и явно завидуют нашему счастью (родители Романа, подарив нам конверт с деньгами, сразу же после свадьбы уехали, даже не остались на второй день и потом редко приезжали, только мать время от времени звонила сыну, чтобы спросить, все ли в порядке).

Да, свадьба была шикарной, и мы были очень красивой парой. Нас завалили подарками, деньгами. Но самым главным подарком был, конечно, купленный моими родителями тот самый дом. Дом, про который можно сказать: заходи и живи. Он был даже меблирован! И мы с Романом, едва только вошли в него, сразу поняли – это то, что надо, и что никакую мебель мы менять не будем. Все было новое, красивое, удобное. Вот так и началась наша семейная жизнь.

Мы жили через две улицы от родителей, и первое время моя мама, конечно, часто приезжала к нам на машине, забитой мои приданым: постельное белье, одеяла, посуда, кухонная утварь. Потом отец отправил к нам работников, чтобы привели в порядок сад. Мама занималась цветами и декоративными кустарниками. Иногда мне казалось, что это они будут жить в этом доме, а не мы с Ромой. Но потом их визиты стали редкими, и мы, наконец, могли спокойно пожить сами. В свадебное путешествие мы с мужем отправились спустя неделю после свадьбы, в Турцию. Там, без суеты, без родителей и их серьезных разговоров и советов, избавившись от тягостного чувства, что за нами постоян– но присматривают «взрослые», мы отлично отдох– нули.

Приехали домой, и Роман сразу же вернулся к работе. А я, беременная, сидела дома. Постоянно наводила порядок, придумывала, как бы украсить наш сад и дом. Мы с мамой ездили в садовые центры, докупали какие-то декоративные кустарники, цветы или отправлялись в Москву, покупали все в дом: часы, какие-то коврики, ширмы, цветочные горшки, картины, текстиль, сувениры, вазы. Тратились родительские деньги, а то, что было подарено на свадьбу, мы с Ромой положили в банк, открыв совместный счет.

Конечно, ко мне наведывались мои подруги, им было жутко интересно посмотреть, как мы устроились в новом доме. Рома работал, я была дома одна, и нам с подружками никто не мешал гонять чаи и разговаривать вволю.

Им хотелось узнать о нас все, в особенности о нашей супружеской жизни. Какой Рома в постели, и разные такие вещи, о которых мне неудобно было даже потом вспоминать. Но я понимала их, рано или поздно и они тоже выйдут замуж, и хочется узнать, что их самих ждет в этой взрослой жизни, к чему готовиться.

Я отвечала, что все зависит от мужчины. Я так думала. Если бы эта сторона нашей жизни зависела полностью от меня, мы с мужем ограничивались бы одними поцелуями. Вот так.

Мы с мамой как-то раз поехали на ее машине в Москву, чтобы купить мне одежду для беременных. Купили такие симпатичные платья! Вернулись, мама высадила меня возле ворот и уехала.

Это была осень, прохладно. Я быстро зашла в дом, Рома еще не вернулся с работы, внесла пакеты с покупками и включила чайник, чтобы заварить чаю. Я была сытая, в торговом центре мы с мамой плотно поели в кафе. Выпив чаю, я, чувствуя себя уставшей, все-таки мы много ходили, прилегла в спальне да и уснула, выключив свет.

И проснулась от криков. От женских криков. Встала, подошла к окну и увидела в сумерках стоящую у калитки девчонку. Судя по всему, она обращалась к стоящему на крыльце Роману, но мне не было его видно. Девчонка была в тоненькой курточке и брюках. Волосы ее растрепались на ветру. Она уже осипшим от напряжения голосом кричала что-то про дом, что и она тоже, типа, мечтала бы в нем жить…

Я не сразу поняла, в чем там вообще дело. Первой мыслью было, что этот дом вообще каким-то образом принадлежит или принадлежал ей, что ее обманули, предали.

Я поспешила на помощь мужу. Накинула на себя халат и спустилась, распахнула дверь и оказалась рядом с Романом. Увидев меня, он поднял голову к небу, которое темнело прямо на глазах, и пробормотал что-то вроде: «Матерь божья».

Девчонка же, увидев меня, сначала замолчала, словно переваривая увиденное, то есть меня, а потом заорала, мол, ага, теперь все понятно, теперь она понимает, кому предназначался этот дом. С ней случилась истерика, она уже не говорила, а словно выплевывала слова, захлебываясь сле– зами.

– Рома, кто это и что ей здесь надо? – спросила я, уверенная в том, что мой отец ни у кого этот дом не отбирал, а купил.

И я спросонья на самом деле не могла понять, что этой девчонке от нас надо.

– Да я вообще не знаю, кто она такая, – сказал, мешая слова с отборным матом, но почему-то тихим голосом Роман.

Он словно что-то знал, чего не знала я.

– Так вот кого он обрюхатил! Ты не верь ему, – кричала в исступлении эта истеричная особа, – он обманет тебя так же, как и меня! Это мне он обещал счастливую семейную жизнь и много детей, обещал, что я буду жить в этом доме, он даже фотографию мне показывал! Беги от него, пока не поздно! И ничего, что живот вырос, тебе все равно не будет счастья!

– Девушка, вы кто? – спросила, холодея от догадки и злясь на себя за то, что я так поздно разобрала суть ее претензий. – Что вам нужно от моего мужа?

– Ты дура или только претворяешься? – взвилась она. Худенькая, жалкая, растрепанная, в своей невзрачной куртке нараспашку, с красным носом, который она то и дело вытирала платком и высмаркивалась, она стала пугать меня. Еще немного, и она набросится на Романа. – Мы с ним должны были пожениться, ты еще не поняла? Он обманул меня! Приезжал ко мне почти каждый день… Спроси своего мужа, чем мы занимались в бане!

Баня. Мне очень хорошо известно, чем мы с Ромой занимались в бане. Там мы, собственно говоря, и зачали нашего ребенка. А теперь перед нами стояла обманутая им девочка и от горя, обиды и унижения готова была взорваться, как газовый баллон!

– Как вас зовут?

– Да какая тебе разница? – рыдала уже она, не силах остановиться.

– Может, зайдешь в дом и мы спокойно поговорим?

Она заставила себя немного упокоиться и теперь стояла, громко икая, и просто смотрела на меня, взглядом словно прося у меня помощи.

Я, беременная и пока еще не готовая принять правду, успела за эти минуты уже успокоить себя мыслью о том, что все, что было между Ромой и этой девчонкой, – в прошлом. Все это было до меня. И глупо было бы полагать, что у Ромы до меня никого не было. Да, мне повезло и он женился на мне. И мне захотелось как-то помочь, успокоить эту девочку. На вид она была совсем юной! Конечно, она влюбилась в Романа. Да так, что потеряла голову, все позволила. Но как, как я могла ей помочь?

– Говорю же, зайди в дом.

Роман бросил мне через плечо, как сплюнул, мол, зачем ты ее зовешь? И тоже матом. Прежде я не слышала от него мат. Меня покоробило.

– Рома, да ты посмотри на нее, она же замерзла! У нее истерика. Я не знаю, откуда она пришла или приехала, но судя по тому, что у нее нет даже сумки… Словом, она не в себе. Если мы отпустим ее вот так, она замерзнет, схватит воспаление легких… Ты и без того причинил ей боль.

Я говорила это тихо, так чтобы девчонка не услышала.

– Говорю же, я вижу ее в первый раз, – жалко проблеял, цепляясь за воздух, Роман.

– Прекрати. Ну, было у тебя с ней что-то до меня, что ж такого? Правда, не понимаю, при чем здесь наш дом…

Последние слова она услышала. И прохрипела:

– Говорю же, он, когда приезжал ко мне, показывал фотографию этого дома… Сказал, что, когда мы поженимся, его отец купит для меня этот дом. Он от тебя ко мне приезжал!!!

Я не верила своим ушам. Этот дом давно уже присмотрел мой отец. Должно быть, он показывал фотографию этого дома Роману, когда тот был еще женихом. Что же это получается?

Я вдруг почувствовала, как мой рот растягивается в улыбке. В нехорошей улыбке. Получается, что, встречаясь со мной, Роман ездил и к ней? Но зачем? Первые недели я ему отказывала, несмотря на его уговоры. Но он, молодой мужик со своими желаниями, значит, отправлялся утолять их к ней? А если бы я сразу уступила ему, он бы… Это что, я, выходит, во всем виновата?

– Девушка, чего вы хотите? Может, денег? – Я понимала, что оскорбляю ее, но, представляя себе, чем мой муж занимался с ней в какой-то там бане, уже погасила свое желание впустить ее в дом и напоить чаем. Я уже почти ненавидела ее.

– Да нет, мне ваши деньги не нужны. Это Рома любит деньги и женился на вас ради денег и этого дома, – сказала как припечатала. – Не знаю, как вас там… Но бегите от него. Он подлый человек, и вам надо расстаться с ним, пока не поздно. Не верьте ни единому его слову. А ты чего молчишь, словно язык проглотил?

– Ты дура, понятно? Проваливай уже отсюда, пока я не позвонил участковому.

– Я не буду делать аборт, понятно? И когда родится ребенок, принесу его тебе, вот сюда. Будешь растить сразу двух детей. Мне ребенок от такого подонка не нужен.

И она просто растворилась в тумане. Словно ее и не было. Исчезла!

– Рома? – Я повернулась к нему. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Рома, красный, злой, сжимая кулаки, просто послал меня.

Обратного хода нет?»

6. Май 2025 г. Женя

– Максим? Здравствуйте. Меня зовут Женя. Я подруга Оли Караваевой. Мы могли бы с вами поговорить? – Уже заканчивая фразу, Женя подумала о том, что Наместников мог еще и не знать о смерти своей возлюбленной.

– Здравствуйте. Да, конечно…

Он отозвался сразу, из чего Женя поняла, что он все знает.

Они встретились в кафе. Максим Наместников был молодым мужчиной с приятной внешностью. Светлые волосы, карие глаза. Высокий, стройный. Это просто удивительно, что Ольга Караваева чуть ли не через силу соглашалась встречаться с ним. Вдовец, свободный. Да любая женщина пошла бы с ним на край света – так он был хорош и приятен.

На нем были джинсы и голубая рубашка. Увидев Женю за столиком в кафе, он безошибочно определил, что должен встретиться именно с ней. Приблизившись к столику, он едва сдержался, как показалось Жене, чтобы не обнять ее. Так он, видимо, хотел прочувствовать хоть какую-то связь с погибшей подругой или поделиться своим горем.

Женя чуть ли не выдала: «примите мои соболезнования». Но вовремя остановилась – они же оба как бы потеряли подругу.

– Максим, как вы узнали про Олю? – Жене хотелось конкретики. Хотя в процессе разговора он и сам наверняка все бы рассказал сам.

– Ванечка сказал, ему в музыкалке сообщили. Но он еще маленький, ему всего шесть лет. Думаю, он не совсем понял. Вернее, не осознал. Однако плакал.

– Конечно, к вам придут из следственного комитета или прокуратуры, станут задавать вопросы. Наверняка поинтересуются вашим алиби. Так что будьте готовы.

– Алиби? Я же не знаю, когда ее убили… Пусть спрашивают. Я был или дома с Ваней, или на работе. Вы пришли, чтобы что-то рассказать мне? Вы знаете, кто ее убил? За что?

– Увы… Напротив, я пришла, чтоб поговорить с вами о последних днях жизни Оли. Подумала, может, вам что-то известно. Может, у нее что-то случилось? Может, ей кто-то угрожал?

– Нет-нет, что вы! Ничего такого не было. Я вообще не могу себе представить, что кто-то, если, конечно, речь не идет о сумасшедшем, пожелал ей смерти. Она была таким человеком… – Голос Максима дрогнул.

Подошла официантка, они заказали кофе.

– Я знаю, что она была как бы летящая, вся в музыке, – осторожно предположила Женя.

– Да-да, вот именно! Она была таким человеком, рядом с которым тепло. Добрая, отзывчивая, всем помогала, входила в положение. А как любила музыку! Мы сколько раз были с ней в консерватории! Она, помню, сидит, слушает «Реквием» Моцарта и плачет. У нее была душа настоящего музыканта. Она воспринимала музыку как что-то божественное, что способно сделать человека лучше, чище. И я очень, очень хотел, чтобы она стала моей женой. Но до этого я… мы так и не дошли, я имею в виду предложение. Не успел сделать ей предложение. Понимал, что еще рано. Да мне понадобилось полгода, чтобы уговорить ее вообще провести со мной вечер, погулять. Знал, что она не замужем, что свободна, но она так долго мне отказывала. Причем мягко, не желая меня обидеть. И я никак не мог понять, что ее сдерживает. Я же сразу ей сказал, что не женат, в смысле, что вдовец.

– Так, может, в этом-то все и дело? Может, она просто не знала, как себя с вами вести, чтобы не причинить боль?

«Что я несу?» – Женя и сама была в шоке о того, что говорила. Но ее целью было не обидеть Максима и расположить к себе.

– Да нет… Все гораздо проще: у нее был другой мужчина. Понимаете, когда я первый раз решился пригласить ее в ресторан или кафе, то спросил, какую кухню она предпочитает. И она сразу же назвала мне одно кафе, где она бывает чаще всего и где ей больше всего нравится. И мы встретились там. Позже мне довелось бывать там самому, просто проезжал мимо и решил пообедать. И вот там, совершенно случайно (вот лично я бы никогда не поверил в такое совпадение!), я увидел их вместе. Она была с мужчиной. Было время обеда, и Оля должна была бы выглядеть как обычно, то есть нарядно, она вообще любила красиво одеваться. Но на ней были джинсы и блузка. Словно это была вовсе и не она. Но это была она. Только совсем другая. Если со мной она была очень сдержана и мы вели какие-то дежурные разговоры, ну ни о чем, то с этим мужчиной она позволяла себе и хохотать, и хлопать его по плечу, и как-то энергично, со вкусом, есть. Я хочу сказать, что рядом с этим мужчиной она не сдерживалась и была естественна, свободна. Я не хотел выступить в роли шпиона и скрыться, нет! Я, напротив, подошел к ним, поздоровался с Олей. Она так покраснела, что ее лицо стало цветом как борщ, какой она ела. Но она тут же взяла себя в руки и познакомила нас. Мужчину звали Борис. Очень приятный молодой человек. Это потом Оля скажет мне, что это ее друг. Что дружат они давно и что отношения у них как у брата с сестрой. Она так и сказала. Возможно, поэтому, подумал я, она и держится с ним не так, как с мной, а запросто, как с близким человеком, как с другом, а не с любовником. Хотя кто сказал, что любовники не могут вести себя так же? Словом, этот Борис так прочно засел в моей голове, что с тех пор я стал подозрительным и поведение Оли расценивал уже по-другому. Чувствовал, что я ей в тягость, словно она встречается со мной из вежливости. Женя, хоть вы-то скажите, кем ей приходился Борис? Понимаю, сейчас, когда ее уже нет в живых, все вопросы и сомнения не имеют никакого смысла. Но вдруг ее убили из-за него? Кто он такой? Ведь вы же наверняка все знаете, если ее подруга.

– Да, знаю. – Теперь была очередь краснеть и Жене. – Борис Неволин на самом деле был для нее другом. Они познакомились в поезде…

И Женя вкратце пересказала историю, которую услышала от Ларисы, настоящей подруги и коллеги Ольги по музыкальной школе.

– Да уж… Вот никогда бы не поверил, что здоровый и молодой мужчина не видел в Оленьке женщину. Может, он болен?

Женя развела руками. Она ни за что не решилась бы рассказать Максиму о том, что Оля была влюблена в Неволина. Но он словно прочел ее мысли:

– Может, он и не воспринимал ее, как я, к примеру, ну, как нормальный мужчина, не видел ее красоту, не восхищался ею, но она-то могла быть в него влюблена. И тогда это все объясняет. И ее холодность по отношению ко мне, и отсутствие стремления сблизиться. Мы же с ней так ни разу и… понимаете, о чем я… Она не подпускала меня к себе. Выходит, что она любила Бориса. Вот сейчас я хотел бы с ним встретиться и поговорить. И спросить: «Какие ты сейчас чувства испытываешь, когда ее нет, когда ты так долго мучил ее?»

В какой-то момент Наместников понял, что разошелся, что позволил своим эмоциям перелиться через край. И замолчал. Допил кофе.

– Максим, скажите, может, вы кого-то подозреваете? Может, ваш сын что-то знает, мало ли какие конфликты могли произойти в музыкальной школе.

– Нет-нет-нет! – замахал руками Максим. – Ее убили точно не из-за конфликта в музыкальной школе. Это же – убийство!!! Кстати, вы не знаете, как ее убили?

– Застрелили, представляете?

– А где?

– В поселке, где как раз и проживает Неволин, – чуть ли не извиняющимся тоном проговорила Женя. – Но у него алиби, так что не думайте на него.

– Вы думаете, что это случайно? Почему-то это произошло именно там, а не у меня дома, вы понимаете, к чему я клоню? Да он точно за– мешан!

– Ольга не рассказывала вам о фарфоровых птицах?

– Птицах? А… О статуэтках? Рассказывала. Она коллекционировала уточек… Точно! Вспомнил! Она совсем недавно рассказала мне, что один ее знакомый купил дом и что она купила ему на новоселье фарфоровую птицу, как раз к его коллекции. Так вы думаете, что это был Борис? Это ему она купила эту птицу?

– Да. Это он собирает фарфоровых соек. И Ольга поехала к нему, в тот самый поселок, где он купил дом, причем без приглашения, чтобы сделать ему сюрприз, но его дома не было, в ночь убийства он был в Москве, он еще не совсем переехал в свой загородный дом. Кто-то застрелил ее, а тело переместил от одних ворот к другим, путая следы… И сумки с сойкой при ней не оказалось. Вот такая история.

– Думаете, ее убили из-за птицы? Но зачем? Сколько она может стоить?

– В зависимости от ее истории, понимаете? Судя по всему, птица была антикварная и дорогая.

Женя поймала себя на том, что, вместо того чтобы как бы допрашивать потихоньку Наместникова, она сама отвечает на его вопросы. Но, с другой стороны, разве не так должна вести себя ее подруга?

У Максима зазвонил телефон, он взял трубку и, увидев имя звонившего, поморщился, как это бывает, когда не хочется общаться с каким-то неприятным тебе человеком. Но телефон открыл.

– Слушаю. Тамара, ты извини, но я сейчас не могу разговаривать… Да нет же, не в морге! Прошу тебя… Все, пока.

И, отключив телефон, обратился к Жене, словно чувствуя себя обязанным все объяснить:

– Это Томка, соседка моя. Понимаю, что нехорошо так говорить о женщине, но она просто как танк… Когда умерла Катя, а Катя – это моя жена, мне было ну очень плохо…

– А отчего умерла ваша жена?

– Воспаление легких. Так все быстро про– изошло.

– Извините. И что Томка?

– Когда Катя еще была жива, Тамара позволяла себе лишнее… Постоянно звала меня к себе что-то починить, раздевалась в моем присутствии… Короче, хотела меня соблазнить. А уж когда Катя умерла, Ванечку я отправил к родителям и жил один, попивал, не скрываю, она… Короче, она добилась своего. Не знаю, что со мной произошло, должно быть, я многовато выпил, но когда проснулся, она была рядом, голая. И вот с тех пор она просто одолевает меня. Да и женщина-то она нормальная, добрая и очень ласковая. Но я полюбил Олю. Первое время покупал ей цветы в цветочном магазине, что в нашем доме. А там, оказывается, работает подружка Томки. Ну она и рассказала ей, что в записочках стоит имя «Ольга». А еще же отправлял цветы ей домой, так Томка, через подругу, узнала и адрес Оли. Как-то дождалась меня там, устроила сцену… Она выпивши тогда была. Хорошо Оли тогда не было дома и она ничего не услышала. Вот бы стыдно было!

– То есть ваша соседка воспринимала Олю как соперницу?

Максим задумался. Запустил пальцы в свою светлую гриву и помотал головой:

– Нет-нет. Томка – она просто липучка, глуповатая девушка, которая хочет выйти за меня замуж. Но чтобы убить? Нет-нет, на это она не способна.

Женю покоробило от этой циничной характеристики, которую с легкостью выдал соседке Наместников. Больше уже она не испытывала к нему симпатии.

– Вы просто не знаете, на что способы женщины из-за ревности и чтобы заполучить себе мужчину, – сказала она. – Максим, мне бы познакомиться с ней, с вашей соседкой. Вы поймите, я вот и с вами встретилась, чтобы побольше узнать об Оле, чтобы в конечном счете помочь следствию. Я хочу, я просто должна найти ее убийцу! Но чтобы понять, кто и за что ее убил, надо знать о ней самой как можно больше.

– Думаете, Томка вам что-то скажет? Она же совсем не знает Олю. И она, повторяю, точно не убийца. Чтобы убить, это надо… не знаю, каким быть человеком… Отчаянным, вернее отчаявшимся, или просто быть не в себе в момент убийства. Как говорится, находиться в состоянии аффекта.

– Ну уж нет. Это убийство точно не было совершено в состоянии аффекта. Нет. Это было вполне себе спланированное убийство. Убийца приехал в поселок с оружием, дождался Ольгу и застрелил.

– Думаете, Оля так часто там бывала, что ее там дожидались?

– Да в том-то и дело, что она, не дождавшись приглашения от Бориса, приехала туда сама и первый раз. Сюрприз хотела сделать, подарок привезла, говорю же. И как-то даже в голове не укладывается, что за ней кто-то следил. Она приехала туда одна, на такси, так сказали охранники. И ни одной машины рядом не было.

– Да в эти элитные поселки можно пробраться с разных сторон, там наверняка везде есть лазы. Или же просто забраться на дерево снаружи изгороди или забора, не знаю, что там, да и спрыгнуть в траву. Я в кино видел.

– Вы поможете мне встретиться с Тамарой?

Наместников развел руками. Чего он боялся? Того, что Тамара наговорит про него лишнее? Но что?

– Понимаете, я тогда дал слабину, что ли. Сам не пойму, как это вышло.

Он снова затянул старую песню о том, как проснулся с соседкой в одной кровати.

– Послушайте, Максим, вот поверьте, мне нет ровно никакого дела до того, с кем вы переспали. Тем более сейчас, когда Оли нет в живых.

Но он упорствовал:

– Это случилось на поминках, вернее, после них, когда я вернулся домой. Хотел побыть один, но Томка увязалась за мной прямо из кафе, все твердила, что меня нельзя оставлять одного. Ваню мама увезла к себе, сразу. Мы все думали, надо его брать с собой на кладбище или нет. Решили взять, чтобы он мог попрощаться с мамой. До сих пор не знаю, правильно мы поступили или нет. Дома мы с Томкой выпили. Вспоминали Катю. Томка мне еще тогда сказала, что всегда завидовала ей, что, мол, отхватила такого мужика. Она же простая, эта Томка, как вязанка дров, всегда говорит, что думает. Ну и вот. Я не помню, чтобы у меня к ней возникло какое-то чувство, желание. Скорее всего, она просто уложила меня, пьяного, в постель, раздела и разделась сама, чтобы утром представить все так, словно мы с ней провели ночь. Но мне так стыдно вспоминать это. Словно я совершил преступление против Кати, предал ее.

– Но у вас же не было такого чувства, когда вы увлеклись Олей. Катя навсегда останется в вашем сердце, в памяти, но вы-то живы, вам надо было позаботиться о себе, о сыне, о будущем. И это вполне нормально, что вы, оставшись один, подсознательно начали искать себе пару.

– Да никого я не искал! Я просто привел Ваню в музыкальную школу и увидел Олю.

Женя уже устала от этого нытика.

– Максим, скажите, Тамара знает о смерти Оли?

– Да, конечно. Я сам ей сказал.

– И какая у нее была реакция?

– Примерно такая же, как когда умерла моя Катя, – она как бы сочувствовала мне, жалела именно меня, а не Олю, разумеется. Но где-то внутри, полагаю, обрадовалась. Представляете, она даже не спросила, как умерла Оля.

– То есть она не знает, что ее убили?

– Нет.

– Максим, прошу вас, позвоните Тамаре. Пригласите ее сюда.

– Прямо сейчас?

– Да. Скажите, что это очень важно.

– Да мне и объяснять-то ничего не придется, она сразу же прилетит. Такой она человек, понимаете?

Женя все понимала, и главное – что перебарщивает, много на себя берет. Что не имеет права допрашивать (под предлогом душевного разговора) еще одну потенциальную свидетельницу. Но и остановиться уже не могла: слово – не воробей. Конечно, она совершала глупость и теперь ей придется отвечать за это перед Ребровым. Но так уж велико было искушение увидеть эту Томку и, главное, ее реакцию, когда она услышит, что ее соперницу убили.

Тамару пришлось дожидаться целых сорок минут, столько понадобилось ей, чтобы вызвать такси и доехать до кафе.

Все это время Максим говорил только об Ольге и договорился до того, что сам готов пойти в следственный комитет, чтобы рассказать о ней и высказать предположение, что убить ее мог только ее знакомый – Борис.

Тамара, яркая брюнетка с короткой стрижкой и красными губами, на самом деле не вошла, а влетела в кафе. На ней было полупрозрачное белое платье в красный горох, на ногах – красные туфли на высокой шпильке. Посетители кафе смотрели только на нее. Точно танк, вспомнила Женя слова Максима. Заметив рядом со своим обожаемым соседом Женю, она смерила ее оценивающим взглядом.

– Тома, это Женя, подруга Ольги. Она хочет с тобой поговорить.

– А… – протянула Тома, присаживаясь поближе к Максиму. – Валяйте.

– Скажите, Тамара, вы были знакомы с Ольгой Караваевой?

– Нет. Видела ее, конечно, но мы не были знакомы. А что?

– Дело в том, что Олю убили.

Тамара, сложив губы трубочкой, издала тонкий тихий свист удивления.

– Убили? Интересненькое дело. И кто же ее убил?

– Пока неизвестно. Я попросила Максима о встрече, чтобы поговорить об Ольге. Ну, знаете, как это бывает, может, он заметил, что она встревожена была последнее время, вела себя странно, была напугана, может, что-то рассказывала, может, ей кто угрожал.

– Да понятно… Ну и что он сказал? – Тамара задрала подбородок кверху и дерзко уставилась на Женю. – Так и скажите, что его подозреваете.

– Я не следователь, я подруга Оли и считаю своим долгом сделать все возможное, чтобы помочь следствию. Давайте уж честно. Я знаю, что вы неравнодушны к Максиму, что знаете о том, что он встречался с Ольгой, а потому догадываюсь, что вы, как женщина, которая не упустит своего, наверняка следили за Олей. Вам же было интересно посмотреть на пассию Максима.

– Какую еще пассию? Что-то я не понимаю.

– Пассия – это предмет любви, обожания, – терпеливо пояснила Женя.

– А… ну да, теперь понятно. Ладно. Я не то чтобы прямо следила за ней, нет, просто хотела посмотреть. Узнала адрес, не скажу, каким образом, приехала к ней, в смысле, дождалась вечером, когда она будет возвращаться домой после работы, и увидела ее. Она, конечно, интеллигентная такая, даже красивая, утонченная. Ну, потом как-то поехала к ней в музыкальную школу, я же знаю, что туда и Ванечка наш ходит…

Женю это «наш» резануло. Она бросила сочувствующий взгляд на Наместникова. Тот, закатив глаза, даже отвернулся.

– …увидела ее, как она с ученицей занимается. На ней еще блузка такая была шикарная, кружевная, с оборками возле горла… Да чего там говорить, женщина за пианино сморится круто.

– Быть может, вы видели ее с другим мужчиной? Ну, когда она возвращалась домой, к примеру?

– Нет, она была одна. Да если бы я только увидела ее с кем-то, уж точно рассказала бы Максу. Но врать не буду. Одна она была.

– Скажите, а какие чувства вы испытываете сейчас, когда узнали, что ее убили? – Женю понесло. И она уже не могла остановиться. – Кажется, вы вздохнули с облегчением?

– Да что вы такое говорите? Вы что думаете, у меня совсем нет сердца? Да только вопросы «кто убил и за что?» – они, вам не кажется, как-то затмевают все остальные мысли и чувства. Ну кому понадобилось ее убивать? Что такого она могла сделать, чтобы от нее захотели избавиться? Или всему виной ее красота? Может, женщина какая некрасивая убила ее из ревности к Максу?

Женя посмотрела на нее в упор: «Пока что на горизонте вырисовывается только одна женщина, и это ты, Тома». Но промолчала, конечно. Нет, эта бойкая и дерзкая особа вряд ли добыла пистолет, проследила за своей соперницей до поселка и там, практически у всех на виду (откуда ей знать, что камер поблизости нет), пристрелила ее. Это сделал кто-то другой, и чувства убийцы были куда сильнее. Вот только кто?

7. Май 2025 г. Поселок Сойка. Ната

Ната ждала в гости сестру Василису. С тех пор как она вышла замуж, между сестрами исчезла близость. Вроде бы внешне все было по-прежнему, при встрече сестры радовались, обнимались, и ведь Натка тоже радовалась приезду сестры, причем искренне, но уже очень скоро она хотела только одного – чтобы Василиса поскорее уехала. Между ними образовалась пропасть, они обе это чувствовали. И дело было даже не столько в неприкрытой зависти сестры, сколько в чувствах самой Натки, все больше и больше обуреваемой сомне– ниями.

Собираясь в Москву, Наташа имела самое смутное представление, чем она там будет заниматься и зачем едет вообще. Ну да, в Захарихе скучно и бесперспективно, это знают все. И молодежь там не задерживается. Все рано или поздно пытаются попробовать себя на новом месте.

Москва в этом плане – просто идеальное место. Там все другое. Это словно другая планета, где от соблазнов просто кружится голова. Вот идешь по улице или едешь в метро, простая уборщица, мимо тебя течет человеческий ручей, все куда-то спешат, лица у всех сосредоточенные, и каждый знает, куда бежать и что делать.

Цель у всех приезжих (первое время Ната была уверена, что в метро ездят только приезжие) только одна – найти хорошую работу, зацепиться, закрепиться, найти себя, научиться зарабатывать деньги, купить жилье, обзавестись семьей. И этот путь, во всяком случае Наташе, казался нереальным, просто фантастическим. Во-первых, чтобы найти хорошую работу, надо иметь образование. Потом, если повезет, устроиться на хорошее место, где тебя заметят и оценят по достоинству, и как следствие – хорошая зарплата, перспектива. Дальше пусть и ипотека, но все равно в денежном выражении, если ты хороший специалист, это не кабала, человек все рассчитывает, оценивает и, даже выплачивая определенную сумму, живет в общем неплохо, позволяет себе ужинать в ресторане, покупает хорошую еду и, главное, вся Москва тогда – твоя! Театры, музеи, картинные галереи, кино, клубы, красивейшие парки, торговые центры – все принадлежит тебе, и ты в любой день можешь всем этим воспользоваться и даже почувствовать себя москвичом.

Об этом мечтала Василиса, и у нее должно было все получиться. Потому что она умная, хваткая, симпатичная, крепкая и даже сильная, умеет ладить с людьми, у нее одна улыбка чего стоит. Она могла бы выучиться хоть на парикмахера, да хоть на кого, получить профессию, позволяющую зарабатывать, у нее все получилось бы. Но пока что она застряла на кассе супермаркета.

Она слово оцепенела после свадьбы Наташи. Ее точно переклинило. Как будто такой крутой (и конечно же несправедливый!) поворот в жизни сестры выбил ее из намеченного маршрута, словно сбились какие-то внутренние ориентиры, и она теперь не знала, что делать, как быть.

Первое время, когда она только узнала, что Наташе позволено нигде не работать и что дело идет к свадьбе, она при встрече заваливала сестру вопросами, мол, что ты такого сделала, чтобы Игорь, не первый год работавший в своей фирме, где наверняка полно красивых девушек, притом москвичек, обратил внимание именно на тебя, простую уборщицу?

Дошло до того, что Василиса додумалась спросить, одета ли она была, когда мыла полы или пылесосила в тот момент, когда там появился Игорь, может, для удобства она сняла часть одежды?

Наташа терпеливо отвечала на ее вопросы: да, была одета, просто пылесосила. Все! Была ли накрашена? Ну так, чуть-чуть, разве можно выйти из дома совсем не накрашенной? Ну да, были стрелки, немного туши, пудры, румян и бледно-розовая помада. Все как обычно. Так Наташа красилась, когда жила в Захарихе. То есть ничего особенного.

Но тогда в чем дело? По росту они с Василисой почти одинаковые. Обе блондинки, причем натуральные, вот только у Натки на тон посветлее. И у обеих зеленые глаза. Вот только лицом разные, ну не близняшки же они, на самом деле! На что там запал Игорь? И почему его родители не препятствовали этому браку? Вот прямо сразу приняли простушку из деревни в свою интеллигентную семью? Хотя, если посмотреть сериалы, да и просто послушать разные реальные истории из жизни москвичей, никто не хочет связываться с девушками из деревни. Во-первых, у них нет ни воспитания, ни образования, ни, само собой, денег. То есть, выйдя замуж за москвича, они выходят замуж и за их жилплощадь, деньги.

У Натки же все получилось еще круче – помимо московской квартиры у Игоря был свой загородный дом, который он заработал своими мозгами. Когда Василиса спрашивает у сестры, чем конкретно занимается ее муж, Натка пожимает плечами и говорит: «Работает за компом дома или в офисе, когда как. Разрабатывает системы управления городской инфраструктурой». Короче, ничего не понятно. Но платят ему хорошо, и даже очень.

Возможно, именно этот фактор и сыграл роль в тот день, когда он, Игорь, представил родителям свою девушку: невестка, сноха даже пальцем не коснется их семейного, родительского имущества, не поселится в их квартире или даче, им не придется оплачивать ни ее обучение, ни прочие необходимые расходы. Сынок зарабатывает, вот пусть и выбирает себе жену по своему вкусу. Так рассуждала Василиса. Натку же этот вопрос вообще никак не волновал. Ей важно было, что они с Игорем счастливы, что никто не вмешивается в их жизнь.

Ната, отпустив домработницу, готовилась к приезду сестры, заказала в ресторане все, что любила сама, достала вино, накрыла на стол, испекла собственноручно торт. Игорь обещал вернуться поздно вечером. Наташа предупредила его о том, что приедет сестра.

– Отлично! – сказал он, целуя жену на прощанье, садясь в машину. – Угости как следует.

Примерно такие же сцены, когда муж садится в шикарную машину и выезжает с территории ухоженного приусадебного участка, где за деревьями виднеется крыша особняка, Ната видела не раз в кино. Теперь это происходит с ней. И ведь она для этого ничего не сделала. Совсем. Просто случайно попалась на глаза мужчине, который влюбился в нее с первого взгляда. Это еще хлеще, чем в кино, потому что его родители отнеслись к ней по-человечески, не как в кино.

Все настолько хорошо складывалось, что ее не покидало ощущение, будто бы ей снится сон. Такой долгий, затяжной и вместе с тем очень тревожный. И в этом сне она на самом деле тревожилась и зачастую не могла уснуть.

Иногда, когда понимала, что Игорь крепко спит, она выходила из спальни и бродила по дому, разглядывала какие-то вещи, мебель, проводила по ним руками и все ждала, когда проснется. Думала, что разбудит ее своим бесцеремонным окриком Василиса, мол, вставай, лежебока. Но никто ее не будил, она устраивалась на кухне с чашкой чая, могла съесть конфету или кусок торта и даже иногда била себя по щекам, чтобы проснуться.

Она не понимала, откуда в ней поселилась эта тревожность. Она уже начала уставать от постоянного ожидания какого-то подвоха. Она же – никто. Почему он, такой умный и добрый, щедрый и внимательный, выбрал ее?

Она долгое время не решалась признаться в своих чувствах Василисе, боялась, что она поднимет ее на смех. Но как-то взяла да и рассказала. О своей бессоннице, о том, что окончательно потеряла покой. Что была спокойной только дома, в Захарихе, когда просыпалась под запах маминых блинчиков… И даже, живя уже в Москве и убираясь в офисе, была куда более спокойна и ничего не боялась. И что теперь? Теперь, когда у нее прекрасный муж, прекрасный дом, прекрасная жизнь, ей так плохо, муторно и иногда даже тошнит?

– Это нервы, – сказала уверенно Василиса. – Ну и твоя интуиция. Твой организм, сама понимаешь, сложная штука. Он что-то чувствует и хочет предупредить тебя.

– И что? Что я должна сделать?

– Прислушивайся к себе дальше.

Но все это были лишь слова. Ната томилась ожиданием какого-то несчастья. И только появление в доме шумной, веселой Василисы действовало на нее благотворно.

Кроме еды она приготовила сестре подарки. Два свитера из кашемира, белый и красный. Летнюю прозрачную юбку-гофре нежно-голубого цвета. И красивую кожаную сумку. Для мамы тоже купила теплую кофту, меховой жилет и большую корзину для грибов. Приготовила она для своих и вкусные подарки: мясные и рыбные деликатесы, сыры, конфеты и печенье.

– Натка! – Сестра бросилась ей на шею. От нее пахло сладкими, даже приторными духами. – Как же я рада тебя видеть! Спасибо, что пропуск заказала. У вас там такие симпатичные церберы в охране.

– Проходи, Вася. – Ната пропустила сестру в дом. – Мой руки и сразу же за стол. Буду тебя кормить!

За столом сначала рассказывала о своей жизни в супермаркете Василиса, но потом, утомившись, просто набросилась на еду.

– Это тебе твоя домработница так готовит?

– Да брось. Это же ресторанная еда. Это мясо готовится чуть ли не двадцать часов! Ты ешь, ешь… Выпьем?

Они выпили вина, Василиса наелась и теперь ей хотелось сладкого.

– Мой фирменный торт, сама, как ты понимаешь, испекла. – И Наташа отрезала ей большой кусок торта.

– Так чем же ты, моя дорогая, целыми днями здесь занимаешься?

– Ничем, – честно призналась Ната. – Ем, сплю, смотрю сериалы, иногда выбираюсь в Москву, хожу по магазинам, недавно вот была в музее… Я самая настоящая бездельница. Иногда меня охватывает такое странное чувство, будто бы все то, что со мной сейчас происходит, все то хорошее и приятное, что меня радует и что, как это ни странно, я никак не могу переварить, скоро закончится, и я провалюсь в какую-то бездну… Что я пропаду или погибну. Я перестала спать по ночам, у меня панические атаки или что-то в этом роде. Я устала, не может же так долго продолжаться! Должно же бы быть всему этому какое-то объяснение. Нет равновесия, понимаешь? На весах сплошные удовольствия, а так не должно быть.

– Ты дура, что ли, Натка?! Или это я во всем виновата?

– В смысле? Почему ты?

– Да потому что это я постоянно твержу тебе о подвохе, о том, что существует какая-то причина, почему Игорь запал именно на тебя.

– Да? Ты серьезно? А я даже не заметила…

– Может, ты похожа на его бывшую жену или возлюбленную?

– Но он не был женат.

– А ты проверяла?

– Нет, конечно.

– Так проверь! И вообще. Что ты знаешь о нем, кроме того, что он компьютерщик и что у него живы родители?

– Ты права, ничего. Но как мне проверить, был он женат или нет?

– Знаешь, что я тебе посоветую? Найди частного детектива, и он выложит тебе всю подноготную твоего мужа. Ты никогда не задумывалась над тем, как он жил до встречи с тобой? Может, у него есть дети и он вообще ведет двойную жизнь. Что у него, предположим, есть настоящая семья или была, может, у него была жена, и она умерла, и у него остались дети. И вот, чтобы их воспитывать, ему понадобилась такая вот простая и покладистая девушка вроде тебя.

– Дети? Но что мешает ему об этом рассказать? Если у него есть дети, а их мать умерла, то я с радостью приму их и стану, как ты говоришь, воспитывать.

– Так, оставим эту версию и обратимся к другой. – Василиса, раскрасневшись от еды и выпитого, опрокинула в себя остатки вина и промокнула губы салфеткой. – Блин, у тебя даже салфетки красивые… Ладно, о чем это я?

– О другой версии. – Ната нахмурилась.

Ей не нравился этот разговор. Уж лучше бы она и не заводила его, не рассказывала сестре о своем беспокойстве и тревогах. Но, с другой стороны, кто, как не Василиса, поможет ей избавиться от этого?

– Теперь давай представим, что ты, но не как личность, а именно ты, со своей фамилией, по каким-то другим причинам представляешь собой какую-то особую ценность.

– Ничего не поняла. Не как личность, а как кто?

– Вдруг ты – наследница какого-нибудь богатейшего родственника, который живет где-нибудь в Америке?

– Васька, ты спятила, что ли? Да я же просто мыла полы в офисе… Мы познакомились случайно!!!

– Это тебе так кажется, а на самом деле за тобой следили, тебя, может, искали, чтобы вот так как бы случайно познакомиться, жениться на тебе, чтобы потом, убив, завладеть твоим состоянием?

– Вася, ты умеешь, конечно, успокоить. Значит, Игорь женился на мне, чтобы меня убить. Так?

– А что? Ну должна же быть причина, из-за которой он женился на тебе?

– Да может, он на самом деле полюбил меня?

Василиса на это ничего не успела ответить, у нее схватило живот, и она умчалась в туалет.

«Ну какая же ты дура, Васька!» Такого бреда она даже от своей сестры не ожидала. Надо же такое придумать – она, Натка, богатая наследница. Но если она наследница, то и Васька тоже, получается. Или же она на самом деле допускает, что какой-то там никому не известный американский дядюшка выбрал в наследницы именно ее, Натку? Васька совсем, что ли, с ума сошла?

– Переела. – Василиса вернулась и со вздохом уселась за стол. – Ты хочешь, чтобы я лопнула, что ли?

– Так не ешь так много.

– Итак, на чем мы остановились?

– Вот-вот, думаю, что тебе пора уже остановиться, чтобы ты перестала в моих глазах выглядеть полной идиоткой. Надо же, придумала историю про наследство. Ты что, на самом деле считаешь, что в меня нельзя влюбиться?

– Так ты же сама затеяла этот разговор. Это ты перестала спать по ночам, это у тебя страхи, панические атаки и все такое.

– Ну да… Ладно, не будем больше об этом.

– Постой, – все не унималась Василиса. – А как у тебя с твоим мужем в постели? Может, он извращенец какой или садист? Ну-ка, разденься, я посмотрю, может, ты вся в синяках или порезах?

– Ну, ты точно дура, – вдруг вместо того, чтобы окончательно разозлиться, расхохоталась Наташа. – Нормальный он, понятно? Ласковый, приятный мужчина.

– Значит, опытный. А раз так, значит, у него есть кто-то помимо тебя. Вот скажи, когда он отправляется на работу, откуда тебе знать, чем он там занимается? Ты же сама рассказывала, что он работает то дома, то в офисе. То есть у него ненормированный рабочий день, а это означает…

Василиса не успела договорить, как Натка, не в силах уже сдерживаться, швырнула в нее кусок торта. Прямо в лицо!

Василиса часто заморгала ресницами, перепачканными кремом, машинально стала слизывать крем и с губ. Осторожно сняла большие липкие куски с лица, положила на блюдце, встала и бросилась в ванную – мыться. Конечно, она могла бы вот прямо сразу же взять да и убраться отсюда подальше. Могла бы. Но тогда она не дождалась бы подарков, которые наверняка припасла для нее и мамы бешеная Натка, кроме того, ей надо было решить и еще один вопрос, самый важный – квартирный. А потому она решила действовать таким образом, чтобы утихомирить сестру, успокоить, а потом и вовсе сделать вид, что ничего не случилось.

Вернувшись из ванной комнаты, умытая, в мокрой блузке, которую пришлось застирать, она подошла к сестре и обняла ее.

– Прости меня… Просто я так переживаю за тебя. Не хочу, чтобы ты так скоро разочаровалась в браке. Ты еще очень молода, понимаешь? Прости, прости…

– Это ты меня прости.

Натка протянула к ней руки, и сестры обнялись. Василиса почувствовала на своем плече тепло – Натка плакала.

– Я точно дура, – замотала головой Василиса. – Как ты думаешь, я могла все это придумать из зависти?

– Не говори глупостей! Снимай блузку, она же мокрая! Сейчас дам тебе что-нибудь другое. Пойдем, выберем.

Василиса все правильно рассчитала – Натка привела ее в свою гардеробную комнату. И хотя вещей там было пока не так и много, потому что сестра психологически пока еще не готова тратить по-крупному деньги мужа, но выбрать все же было из чего.

– Выбирай, Вася.

И Вася выбрала тоненькую трикотажную кофточку кремового цвета с вышивкой по линии декольте.

– Носи на здоровье. – Натка снова обняла сестру. – И давай не будем больше возвращаться к этому разговору. Ты найдешь еще свое счастье, выйдешь замуж за хорошего парня, и из твоей головы улетучатся все эти дурацкие мысли о том, что Игорь не тот, за кого себя выдает. Поверь, он хороший, милый и очень щедрый. Главное, что он любит меня, а остальное неважно.

– Ну и хорошо, больше ни слова не скажу, – радостно щебетала Василиса, кружась перед зеркалом и натягивая на свою пышную грудь кофточку. – Просто я о тебе беспокоюсь. И ты, моя дорогая, прекрати уже думать о плохом. Живи в свое удовольствие, и все тут!

– Хочешь, я покажу тебе свой сад?

– Ой, нет… Как-нибудь в другой раз. Я хотела бы еще немного пройтись по торговому центру, купить себе кое-что из белья, а то износилась.

– Так поедем вместе!

Бинго! Василиса и здесь не прогадала. Заказали такси и вместе отправились в торговый центр. Там обе прикупили себе кое-что из одежды, белья, конечно, все оплачивала Наташа. И делала это с радостью. Потом там же в кафе выпили кофе и вернулись домой. Василиса могла бы, конечно, сразу после шопинга поехать к себе, но как же тогда подарки, которые ей еще не были вручены? Не могли же они изначально отправиться в торговый центр, нагруженные пакетами и сумками? А в том, что Наташа приготовила что-то для них с мамой, Василиса не сомневалась. Это стало уже тради– цией.

– Ой, как хорошо, что ты вернулась… – вспомнив о подарках, сказала Наташа, выгружая из багажника такси пакеты с покупками. – А то бы так и уехала без подарков.

В какой-то момент Василисе стало вдруг нехорошо от чувства своей алчности и жадности, ей стало стыдно и вместе с тем противно. Она вдруг поняла, что и приехала-то к сестре, получается, для того, чтобы разбередить ее психологические раны, растравить ее, наговорить разных глупостей и нелепостей, огорчить ее или даже сделать несчастной и потом за все за это, как бы в «награду», получить еще и кучу приятных вещей и вкусностей. Ну не сволочь ли она после этого?

Она ведь любила сестру, была привязана к ней, так отчего же постоянно хотела причинить ей боль? Неужели для того, чтобы уравновесить ее счастье? Натка же сама говорила, что ей не хватает этого равновесия!

Находиться и дальше в этом доме, где буквально все дышало богатством и деньгами, она уже не могла. Ей хотелось поскорее домой, в свою «норку», как она называла комнату, которую еще в прошлом году они снимали с сестрой, уединиться, приготовить себе кофе с бутербродами или еще чем-то вкусным, что даст ей с собой сестра, а потом примерять и примерять все то, что они сегодня купили, или то, что ей сейчас подарят.

– Послушай, в твоем доме даже пахнет богатством, – не выдержав, сказала Василиса. – Что это за запах?

– Это диффузоры с ароматом магнолии.

Василиса и до этого фоткала все, что ей было интересно в доме, чтобы потом, погуглив, узнать название и цену. Вот и сейчас, запечатлев телефоном розовый флакон с торчащими из него палочками, она тотчас отправила снимок в поисковик и, увидев цену, медленно подняла глаза на сестру.

– Он стоит двадцать тысяч, Ната! Это столько, сколько я сейчас плачу за комнату!

– Да, знаю. Это любимый аромат Игоря.

– Ребята, вы что, сбрендили, покупать аромат для дома за такие огромные деньги?

Натка ей ничего не ответила. И тогда, увлеченная этой темой, Василиса принялась щелкать все подряд.

– Вася, прекрати. Все, что ты здесь видишь, было куплено Игорем, по его вкусу. Знаешь, как будто бы он заранее знал, понимал, что я точно куплю какую-нибудь лоховскую вещь. Но я не обижаюсь, с чего бы это? У нас в доме на самом деле хорошо пахнет. Даже моя домработница Светлана это говорит. Скажу тебе по секрету, иногда, когда она думает, что я ее не вижу, душится этими палочками, как духами.

– Я бы тоже подушилась! – невозмутимо ответила Василиса. – Видела у тебя в ванной, в шкафчике мыло, в такой красивой упаковке…

Наконец Василиса набралась храбрости и рассказала сестре о маленькой квартирке на Таганке, которую она хотела бы снять, да пока что не могла себе позволить.

– Натка, так уже хочется пожить без соседей, чтобы и ванна чистенькая, и туалет… Метро «Пролетарская», квартира хоть и маленькая, но такая уютная. И всего-то шестьдесят тысяч в месяц.

– Ну хорошо, пришли мне ссылку, я посмотрю. Думаю, решим. Сестра я тебе или не сестра?

Василиса садилась в такси, навьюченная сумками и пакетами, и сердце ее при этом радостно билось: сколько же всего ей сейчас дома предстоит рассмотреть и аккуратно разложить по полочкам! Настоящие сокровища! Даже кусок понравившегося ей французского мыла ей подарили! А теперь еще появилась надежда снять квартиру!

В машине, погруженная в свои мысли, она вдруг отчетливо почувствовала, как вдруг сердце ее сжалось. Что это, как нехорошее предчувствие? Глупости! Она же сама все это выдумала про Игоря, причин волноваться нет! Сами во всем виноваты! Все же хорошо! Но тогда почему же так тягостно на душе? Хоть бы никто не заболел и не умер.

8. Май 2025 г. Ребров

Олега Гончарова застали на даче, в его мастерской. И привезли к Реброву на допрос. Вот уж кто точно не подходил на роль убийцы, так это художник. Словно не от мира сего, с безуминкой в глазах, копной спутанных, но чистых волос, в футболке и джинсах, заляпанных краской. Он был так перепуган, что первые минуты допроса лишь ошалело осматривал допросную, как бы не веря, что это не сон. Его длинные пальцы в синей краске нервно терли джинсы в области колен. Он ни о чем не спрашивал, просто озирался по сторонам, пока и вовсе от страха не втянул голову в плечи.

– Олег Викторович, скажите, у вас есть оружие?

– Оружие? – Он нахмурился. – А… Вы имеете в виду пистолет? Да, конечно. Вернее, был. Но я все оформил, там все в порядке. Я хочу сказать, что у меня есть разрешение. Дело в том, что в прошлом году я возвращался домой ночью, был немного выпивши, и на меня, представляете, напали! Избили какие-то отморозки, отняли последние деньги! Вот я и подумал, что, будь у меня пистолет, я мог хотя бы напугать их, уродов. Я даже в больничке полежал, сильно меня тогда по голове шарахнули, да и вообще было много ушибов по всему телу. Так что поэтому я и купил пистолет. И, знаете, денег было не жалко. Я и чувствовать себя стал куда увереннее. На даче потренировался, конечно, стреляя по бутылкам. Но не факт, что мог бы им воспользоваться вот так быстро, в случае если снова нападут. Но все равно ходить с пистолетом было куда спокойнее. Кто не подвергался подобным нападениям, меня не поймет.

Рассказывая о пистолете, он словно успокаивался. Чего переживать, если пистолет зарегистрирован, все в порядке.

– И где ваш пистолет?

– Фу ты… Ну да, конечно. – Он вдруг зажмурился, мгновенно вспомнив досадное. – Он у меня пропал. Не думаю, что его украли. Просто где-то посеял. Потерял. Знаете, я за день могу чуть ли не всю Москву обойти. То устроюсь где-нибудь на старинной улочке, чтобы писать какой-нибудь особнячок, то попрошу девушку незнакомую попозировать мне в парке… Кроме того, у меня же ученики, я преподаю в художественной школе. Ох, вы бы знали, какие у меня талантливые дети! Просто чудо какое-то!

– Дело в том, Олег Викторович, – с тоской проговорил Ребров, понимая, что прощупать маршрут художника, вычислить, когда и где он был, и, главное, кто бы мог украсть его пистолет, практически невозможно, – что из вашего пистолета на днях был застрелен человек. Молодая женщина.

– Чего? – Художник даже привстал на своих длинных тонких ногах. – Из моего пистолета убили женщину?

И тут он рухнул на стул, схватился за голову.

– Вы не знакомы с Ольгой Караваевой? Она преподаватель музыки, работала в музыкальной школе. Вот, посмотрите. – Ребров показал ему фото мертвой Караваевой.

– Ммм… Нет! – воскликнул потрясенный увиденным Гончаров. – Я не знаю ее. Да если бы и знал, то зачем бы стал ее убивать?

– Теперь понимаете, насколько это важно – вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах у вас украли пистолет? В чем вы его хотя бы носили?

– Так в рюкзаке! У меня есть рюкзак, старый такой, зеленый. Я так уже привык к нему, что почти и не замечаю. Думаю, он временами пускает в мою спину корни.

– Когда вы заметили, что пистолета нет?

– Уф… Да разве вот так сразу вспомнишь? Примерно дня три-четыре тому назад. Дело в том, что у меня неделю тому назад купили картину, причем за хорошие деньги, ну я и позволил себе перемещаться по городу на такси. А когда сажусь в такси, рюкзак-то сбрасываю на сиденье и тяжести его не чувствую. Пистолет тяжелый. Я хоть и привычный таскать этюдник…

– Вы что же это, этюдник в рюкзаке носите? – спросил на всякий случай Ребров, помня, что Гончаров пишет свои картины где придется.

– Да вы что такое говорите? – вскричал, радостно ухмыляясь и показывая здоровые крепкие зубы, художник, в душе, наверное, радуясь, что они съехали с неприятной для него темы. – Да разве я мог бы этюдник, даже самый маленький, запихнуть в рюкзак? Нет-нет! Я теперь редко хожу с этюдником и масляными красками, последнее время пишу акварелью, в основном этюды. Беру с собой небольшой планшет, это, знаете ли, такой кусок пластика, на который клею акварельную бумагу. Акварель, она, знаете ли, очень капризная, вода течет, а вместе с ней краска… Но сколько же тем не менее чистых, аккуратных линий можно провести, зная заранее, как поведет себя вода… Так что в своем рюкзаке я ношу, как я уже сказал, небольшой планшет, малярный скотч, это чтобы закрепить на нем бумагу, пенальчик с кистями, бутылку с водой, ну и коробку с красками! Ах да, еще там салфетки, чтобы как раз усмирять воду, ну и разные необходимые мелочи. Но только то, что если даже и украдут, будет не так жалко. Вряд ли кто будет красть краски или планшет, согласитесь. А вот кошелек, сами понимаете. Поэтому я ношу его на ремешке, вот, смотрите. – И Гончаров, потянув за коричневый тонкий шнурок на шее, вытащил из-под футболки маленький кожаный кошелек.

– Так когда вы обнаружили пропажу пистолета? – Реброва начал уже раздражать этот легкомысленный и словно не понимающий всей серьезности своего положения художник.

– Думаю, дня три тому назад, когда я как раз должен был поехать в художественную школу, но никакого планшета я брать не собирался, равно как и красок. У меня с десяти до шести должны были идти занятия с учениками. А когда я занимаюсь, то, как правило, не рисую. Так вот, я открыл рюкзак, уже в школе, причем еще утром, до занятий, и вдруг понял, что пистолета в нем нет… И та привычная тяжесть рюкзака, а он был тяжелый, как обычно, была из-за книг! Я обещал дать своей коллеге книги по искусству акварели, одной японской художницы, а еще мемуары актрисы Милен Демонжо… Так вот, книги были, а пистолета уже нет. Получается, что он пропал у меня до моего прихода в школу, а когда точно, не знаю…

– В чем вы хранили пистолет? Он что у вас, просто так лежал в рюкзаке? Вы же занимались с детьми!!!

– Ну, во-первых, дети у нас воспитанные, во-вторых, нет, конечно! Пистолет был завернут, вернее, засунут в мою зимнюю вязаную шапочку. Его, даже когда рюкзак бы приоткрылся, точно не было видно. Но постойте… – И тут Гончаров, что-то вспомнив, обреченно покачал головой. – Вы правы. Последнее время пистолет лежал у меня просто на самом дне рюкзака, просто голый пистолет, без шапочки. Но это временно. Просто у меня протекла гуашь и запачкала шапочку. Я ее должен был постирать, но не мог же я бросать только одну шапочку в стиральную машинку. Поэтому я ее замочил в стиральном растворе, в тазу. Она там до сих пор, я еще не постирал… Но не думаю, что дети могли его увидеть. Я вешаю рюкзак на крючок за шкафом, в котором мы храним гипсовые головы. Нет-нет, это не дети.

– Но тогда кто? Ваши коллеги-преподаватели? Может, вы подумаете, кто бы это мог сделать в стенах вашего класса, я не знаю, школы?

– Да вы что?! Наши педагоги – прекрасные люди и уж точно не убийцы.

– Послушайте! – вдруг заорал на него Ребров, отчего испуганный Гончаров даже вскочил, вытянулся в струну и сжал кулаки, словно собираясь обороняться. – Да как вы не понимаете, что если не вспомните, где у вас могли украсть пистолет, то вы будете первым подозреваемым в убийстве! И вся ваша мирная и полная искусства жизнь будет протекать в среде настоящего отребья, среди уголовников, убийц! Поверьте, с вашими физическими данными не думаю, что вас будут пользовать в тюрьме исключительно как придворного художника, чтобы вы писали портреты ваших сокамерников… С вами сделают кое-что и похуже, надеюсь, вы понимаете.

– Да что мне делать-то, если я никогда не вспомню этого? Я же не знаю, когда он точно пропал и, главное, где я был последние три дня!

– У вас что, проблемы с памятью?

– Да нет… Просто я невнимательный, как говорит моя девушка. Она постоянно твердит мне об этом, говорит, что мне надо быть внимательнее, смотреть под ноги и запоминать какие-то важные вещи. Еще говорит, что я летящий.

«Верно говорит», – подумал Ребров.

– Фамилию, имя, адрес и телефон вашей девушки! – потребовал Ребров.

– Ну ладно… Только она-то вам зачем? Она тоже художница, но только, в отличие от меня, нигде не преподает. Она свободный художник, очень талантливая, и у нее есть собственная мастерская на Масловке. Постойте! Скажите, только честно, на пистолете только мои отпечатки пальцев?

Ребров, оставив его вопрос без ответа, вынужден был задержать Гончарова.

Его подруга, Вера Троицкая, которая довольно быстро приехала в отдел по звонку Олега, была ему под стать. Во всяком случае, чисто внешне. Худенькая, высокая, в узких брючках, черной футболке, с копной светлых пушистых волос. Огромные голубые глаза от одного осознания, куда ее вызвали, стали как будто еще больше. На спине ее был маленький, почти детский рюкзачок с болтающимися на нем цветными брелоками и мультяшными зверюшками. На загорелой худенькой руке позвякивали цветные фе– нечки.

Ребров начал допрос безо всякой надежды на успех, в двух словах объяснил Троицкой, насколько важно выяснить, кто мог украсть пистолет.

– Из этого пистолета убита женщина. И если это сделал не Олег, а кто-то другой, то его надо найти. И помочь следствию можете вы оба, поймите вы, наконец, что все это серьезно!!!

Нет-нет, эти «летящие» художники на самом деле не вспомнят, где Гончаров был хотя бы последние три дня. А если даже вспомнят, то это могут быть самые разные, в основном общественные, места: парки, школа, улицы, кафешки, метро… Да если только предположить, что Гончаров просто забыл застегнуть рюкзак и какой-то воришка-карманник в давке сунул туда руку, нащупал свободно лежащий там пистолет, и все, его уже не найти! Но, с другой стороны, забраться в глубокий рюкзак, сунув руку чуть ли не по плечо, чтобы потом незаметно для окружающих достать пистолет (!), – в это тоже верилось с трудом.

– Я понимаю, произошло преступление, и застрелили человека из пистолета Олега. Мы попробуем вспомнить, где он был и все такое… Но вы же понимаете, что он не убийца? Вот где он сейчас? В грязной вонючей камере?

– Он задержан.

– Ну конечно! Убийца гуляет на свободе, а моего Олега могут посадить только за то, что он не вспомнил, где был последние три дня? – испуганно, осознавая всю серьезность ситуации и вместе с тем презирая следователя за его тупость, пробормотала Вера. – Вы это серьезно? Или, может, еще и меня начнете подозревать? Мы же часто с ним встречались, я в любой момент могла залезть к нему в рюкзак, украсть пистолет да и застрелить кого-то там…

Пока эмоциональная художница возмущалась, Ребров думал о том, что вряд ли, конечно, Гончаров, пристрелив свою жертву, оставил бы на месте убийства зарегистрированный на его имя пистолет. Это мог быть как совершенно случайный и незнакомый Гончарову человек, так и тот, кто решился его подставить таким вот жестоким образом. Но опять же, в любом случае убийца должен был понимать, что вряд ли следствие, обнаружив этот пистолет, станет всерьез подозревать в этом преступлении именно Гончарова.

Теперь само убийство. Если пистолет был украден, значит, своего оружия у преступника не было, зато была причина убить Караваеву. Но сложно представить себе здравомыслящего человека, который, задумав убийство, искал бы оружие по сумкам да рюкзакам. Скорее всего, пистолет оказался у убийцы случайно. Может, растеряша-художник кинул свой рюкзак на теплую траву парка, где писал свои акварельные этюды, да и так увлекся работой, что не заметил, как оставил рюкзак раскрытым, и проходивший мимо человек, увидев пистолет, тихо подкрался и украл его. И только когда оружие оказалось у него, он, типа, подумал: «А не убить ли мне кого-нибудь?»

Ужас! И как только такое может прийти в голову?!!!

Или же такой вариант. Убийца задумал убийство Караваевой, вынашивал эту мысль и думал, где бы ему взять оружие. Начал вспоминать, думать, у кого из знакомых оно могло быть. И вспомнил своего друга Гончарова, который рассказал о том, как на него напали и избили и тогда он купил пистолет и теперь всегда носит его с собой. Вот в этом случае убийца уже действовал вполне осознанно, он уже точно знал, где можно разжиться пистолетом. И, дождавшись удобного момента, украл его из рюкзака художника.

Но в этом случае вполне логично предположить, что убийца, Гончаров и жертва могли быть знакомы друг с другом. Вернее, убийца знал Гончарова и Караваеву, а Гончаров – только убийцу. Но у всех троих могло быть и что-то общее – они любили искусство, были людьми творческими. Гончаров и Караваева – это точно. Но и убийца мог быть тоже либо музыкантом, либо художником, а может, и артистом. Хотя мог и не быть, а просто жить по соседству с Гончаровым или Караваевой и не иметь ничего общего с миром искус– ства.

Вот Вера Троицкая легко могла бы украсть пистолет и застрелить, скажем, свою соперницу Караваеву, если бы у Гончарова с Ольгой был роман. Таким образом, она и соперницу бы убрала, и предателя-художника подставила.

Изучив телефон Караваевой, Ребров пришел к выводу, что у жертвы был довольно узкий круг общения, в основном она перезванивалась со своей подругой Ларисой, Борисом Неволиным, Максимом Наместниковым и с коллегами из музыкальной школы. В списке ее абонентов была еще «Инга маникюр» и «Таня Озон».

Специалисты из отдела компьютерных экспертиз изучили по ноутбуку жертвы историю ее браузера. Ольга Караваева была обычной нормальной молодой женщиной, которую интересовала кулинария, цветоводство, кино и все, с ним связанное, литература (классика, книги по искусству, детективы и женские романы) и, конечно же, музыка. На маркетплейсах она чаще всего заказывала книги, ноты и что-то для дома, для хозяйства. А вот одежду, парфюм и украшения она, по всей видимости, покупала в дорогих магазинах, поскольку в ее квартире в одном из ящиков письменного стола в деревянной шкатулке жертва хранила чеки на крупные покупки.

Была ли она знакома с Олегом Гончаровым? Если и была, то почему же в ее телефоне нет его номера? Как нет и просто незнакомых номеров. Вероятно, Ольга их подчищала или просто не брала телефон, опасаясь мошенников. Да если даже предположить, что между ней и Олегом было что-то, то зачем ей это от кого-то скрывать? Она не замужем, женщина свободная. К тому же и подруга ее, Лариса Жарова, уж точно знала бы о нем.

Ребров по опыту знал: если долгое время следствие топчется на месте и не может понять, нащупать мотив убийства, то его на поверхности не то что не видно, его просто нет, поскольку никто из окружения жертвы и мотивов-то не имеет. И вот тогда (Ребров это просто ненавидел) мотив мог быть у кого-то, совершившего преступление на глазах случайно оказавшегося не в то время и не в том месте человека, то есть жертвы. Поэтому нельзя исключить и такой вариант, что Ольга Караваева оказалась случайным свидетелем другого преступления, и, возможно, тяжкого, то есть убийства, поэтому ее и убили. И вот тогда, сколько ни ищи мотивов, ни шерсти подозреваемых, ни копайся в подноготной жертвы, результат будет нулевой. Будет потрачено много времени, сил и средств, но убийцу так и не вычислят. Потому что и он тоже в жизни жертвы – человек случайный. Пересеклись взглядами в момент, когда убийца думал, что он один и его никто не видит, и все – свидетельница была уже обре– чена.

Или же совсем уж безнадежный вариант для расследования – жертву просто с кем-то спутали.

Ребров, человек, далекий от искусства, старался не думать о пропавшей фарфоровой птице, вот просто отгонял от себя этот вариант, поскольку не мог поверить, что какой-то там сувенир, который Караваева купила уж точно не на аукционе в «Сотбис», а, к примеру, где-нибудь на демократичном «Авито» или просто на сайте с антиквариатом, мог стоить человеческой жизни.

Свои средства Караваева хранила в трех крупных банках. Отслеживание движения средств подтвердило ее постоянный доход (помимо основного, зарплаты в музыкальной школе) в размере двухсот тысяч, которые ей действительно регулярно поступали от квартиросъемщика. Существовал и договор аренды. Известная молодая певица, исполнительница шлягеров Софья Нарышкина, к которой Ребров смог пробиться во время ее репетиции в Одинцовском доме культуры, подтвердила, что снимает квартиру у Караваевой. На вопрос, зачем ей такая дорогая квартира, ведь у нее уже есть две собственные квартиры, Нарышкина ответила, что в одной из квартир живут ее мать с бабушкой, которых она перевезла из Саратова, в другой постоянно тусуется кто-то из друзей или родственников, она назвала эту квартиру общежитием. Конечно, она планирует купить еще одну квартиру, чтобы не выбрасывать деньги на ветер, но пока что приходится платить за эту, находящуюся в центре, где, помимо того, что там «хорошая энергетика» и она чувствует себя комфортно, можно просто побыть одной, в тишине.

Про Караваеву она ничего не знала, ее это и не интересовало. Сказала, что хозяйка – женщина молодая, интеллигентная, что с ней никаких проблем никогда не было. И у Караваевой к ней тоже не было никаких претензий, поскольку квартира (не без помощи домработницы) содержалась в идеальном состоянии, вся мебель до сих пор выглядит как в музее.

Нарышкина сказала, что она ни разу даже не воспользовалась ни одной из хозяйских ваз, старинных, дорогих, которые хранились в большом сундуке, запакованные в пупырку (хозяйка просила к ним не прикасаться, но вынуждена была там оставить, поскольку дома для них не было места, а кладовку она запирать не хотела, чтобы квартиросъемщики могли спокойно ею пользоваться). Для цветов, которые привозились ей сюда после концертов или поступали от поклонников, были специально куплены большие тяжелые вазы с широким горлом, куда можно было поместить сразу несколько букетов, а также ведра. За цветами следила домработница Настя, которой было наказано не допускать в квартире вони от сгнивших и увядших цветов и хорошенько промывать все вазы, которые потом хранились в той же кладовке. Поскольку цветов иногда было слишком много и они занимали почти всю квартиру, она позволяла Насте отдавать их консьержке, дочь которой потом торговала ими у театров на Маяковке. То, что Настя имела от этого цветочного бизнеса и «свою копейку», подразумевалось.

Нашли перевод в размере шестидесяти пяти тысяч, сделанный за две недели до убийства через систему «Ярмарка ремесел» Татьяне Николаевне Коровиной, проживающей в Санкт-Петербурге и продающей через свой интернет-магазин антиквариат. Питерские коллеги встретились с ней, и она подтвердила, что да, действительно, две недели тому назад у нее купили фарфоровую статуэтку «Сойка» работы известного шведского мастера за шестьдесят пять тысяч. На вопрос, на самом ли деле эта статуэтка стоит так дорого (или, наоборот, дешево) и мог ли кто-то, зная ее истинную ценность, убить за нее человека, Коровина ответила, что она стоит, возможно, и дороже, но убивать за нее точно не стоит.

«Это не тот вариант, уж поверьте». Она, сердясь на то, что ее зря потревожили, к тому же напугали, посоветовала искать мотив убийства в чем-то или в ком-то другом, но точно не тратить время на поиски коллекционера фарфора или нанятого им убийцу. Поскольку Коровина занимается антикварным бизнесом больше двадцати лет и через ее руки прошло много ценных вещей, ее доводы показались следователям вполне убедитель– ными.

Отпустив художника и его подружку, взяв с них подписку о невыезде, Ребров поехал в поселок «Сойка», чтобы еще раз опросить соседей, быть может, они что-то вспомнят. Еще подумалось о том, что Борис Неволин, который сейчас тоже находился там же, купил свой дом именно в «Сойке» лишь потому, что у него была какая-то особая любовь к этой птице.

9. 2018 г. Из дневника Люси Ф.

«После того как та девчонка заявилась к нам, у меня пропал сон. Теперь я понимала выражение: «я не знаю, как мне жить дальше».

Вот и я тоже не знала. Картина измены и предательства Романа полыхала во мне огнем. То есть, выбрав меня не из-за любви, а просто ради выгоды, ради денег, будем называть вещи своими именами, Роман продолжал встречаться с этой девчонкой, совсем еще ребенком! А когда мой отец присмотрел для нас дом и прислал ему фотографии, Роман не нашел ничего лучше, как показать эти фотографии Вале, пообещав жениться на ней и перевезти в этот самый дом.

Что ему было нужно? Зачем он это сделал? Она же и без того была с ним. Разве он не понимал, что рано или поздно она узнает о том, что он женился? Разве не допускал, что она, к примеру, забеременев, притащится к нему сюда, в этот дом, и предъявит ему свой большой живот?! Разве он не понимал, что об этом узнаю я, его законная жена и, по сути, хозяйка этого дома, который, кстати говоря, был оформлен на моего отца (о чем Роман узнает позже)? Он-то думал, что раз дом подарен нам на свадьбу, то он и оформлен должен быть на нас двоих или, во всяком случае, только на меня. Ему и в голову тогда не пришло, что даже если дом был бы оформлен на меня, то сделка прошла бы до брака, а это означает, что он в любом случае не имеет на него права, ника– кого.

И вот он, встречаясь со мной, а потом и сделав мне предложение, продолжал встречаться с этой Валей. И когда я, беременная, ночами не спала, представляя себе их вдвоем и изматывая себя этими картинами, до меня вдруг дошло, почему Роман так дерзко и ничего не боясь встречался с нами обеими. Знал, что рано или поздно эта его связь всплывет, наверняка допускал, что и я об этом узнаю (Валя и доложит, когда узнает, что он женился), но знал, да что там, был уверен в том, что я все это проглочу, прощу, что я, тем более с животом, никуда от него не денусь!

Вот это осознавать было больнее всего. То есть он после всего произошедшего будет по-прежнему жить в моем доме, где его будут кормить, одевать и обувать, а он – работать на моего отца и получать от него неплохие деньги. А я-то тогда ему зачем? В довесок к дому и деньгам? А потом еще и ребенок родится.

Еще меня мучил вопрос: когда именно он бегал к своей Вале, утром, в обед или вечером? Ведь он же работал! Что скажет отец, когда я спрошу его, чем именно занимается Роман и какой его рабочий график?

И я в обеденное время пошла к родителям. Ромы дома как раз не было и быть не должно было, он всегда обедал на базе, с трактористами и другими работниками фермы. А вот отец всегда обедал дома, любил, когда ему готовила мама. Вот за обедом я их обоих и застала.

Сначала отец удивился моим вопросам. Сказал, что Роман ждет, когда его оформят управляющим, очень надеется на это, но пока что об этом говорить рано, потому что он себя еще никак не проявил и просто «парень на подхвате». Отец сказал, что не говорил мне об этом, чтобы не расстраивать. Особенно теперь, когда я беременная.

И тогда я рассказала им про Валю.

Рома со свистом вылетел из нашего дома, из нашей семьи, из нашей жизни. Отец побеспокоился, чтобы я как можно скорее получила развод. Романа он уволил и при всех, там, на базе, избил. Ну, может, и не прямо избил, но врезал ему как следует.

Когда Роман собирал свои вещи, я хотела забиться куда-нибудь подальше, чтобы только не слышать его ругани. Он обзывал меня и моих родителей последними словами, сказал, что он этого так не оставит, да много еще чего говорил, а в конце, повернув ко мне свое распухшее, в лиловых синяках под глазами лицо, поправил торчащие из носа окровавленные влажные ватки и сказал, зло вращая глазами:

– Вы, бабы, дуры. Я вот сейчас поеду к ней (он имел в виду, конечно, Валю), скажу, что развелся, но что дом этот мой и что я женюсь на ней, беременной, и она снова меня пустит и даст. Ты поняла? С вами, дурами, только так и нужно.

Затем еще раз обозвал меня самыми последними словами и, подхватив два набитых одеждой и обувью чемодана, вышел, громко хлопнув дверью.

Потом, конечно, приезжали его напуганные родители, мать его плакала. Но что мы могли им сказать, как не правду? Про Валю они ничего не знали. Понятия не имели, кто это.

Когда все утихло, я начала успокаиваться, ведь теперь я жила в доме одна, и меня это нисколько не напрягало. Больше того, я вдруг поняла, что значит выражение «мой дом – моя крепость». Я запиралась на ночь на все замки и не боялась, что Роман вернется. Ему больше нечего было здесь де– лать.

И эта тишина в доме меня не напрягала, и я не чувствовала себя одинокой или брошенной. Вот обманутой – это да. Но теперь-то этого обманщика рядом не было, я избавилась от него и теперь точно знала, что обратный ход есть, что даже беременная молодая жена всегда может взять да и разорвать брак, расстаться с тем, кто делает ее не– счастной.

Но было что-то, что иногда занимало мои мысли и чувства. Валя. Что с ней и почему родители Романа ничего о ней не знают? Но ведь она же есть, я видела ее собственными глазами. Или же она живет где-нибудь по соседству, в каком-нибудь поселке или деревне?

Мне важно было узнать, жива она или нет, просто я видела ее лицо, ее глаза, ее отчаяние. Возможно, причиной всех этих переживаний была моя беременность. Ведь и Валя тоже была беременна. И я могла себе представить, как же ей было больно, когда она узнала, что парень, который обещал на ней жениться, соединился браком с другой. Еще эта грязная история про дом, про мой дом! Это каким же негодяем надо быть, чтобы так заморочить девчонке голову! Чтобы что? Чтобы лишний раз запереться с ней в бане? Неужели ради этого мужчина способен на подлость или даже на преступ– ление?

Но что я знала о мужских желаниях? Почти ничего. Муж меня не любил. Да и я, выходит, его не любила, иначе разве рассталась бы с ним с такой легкостью? Но что-то я же к нему чувствовала. Конечно, он мне нравился, он же красивый, высокий. Может, со временем и полюбила бы, но это если было бы за что.

Короче, я решила найти эту Валю и даже дать ей денег, если она, к примеру, до сих пор носит ребенка. Живота я у нее не видела, но он мог быть под курткой, просто она его не выпячивала. Или же срок был маленький. Но тогда она могла сделать аборт. Но могла и вены себе перерезать.

Мне отец к тому времени уже купил машину, я сдала на права и колесила на своем новеньком белом «Фольксвагене» по округе, искала девочку Валю. Понятное дело, что я вернулась к своим подругам, мы стали больше общаться, чем раньше, когда я была еще замужем, а потому и они тоже, когда позволяло время, помогали мне в поисках.

Никакой Вали, которая по возрасту подходила к той девчонке, мы так и не нашли. И тогда моя подруга высказала предположение, что Роман мог нарочно назвать другое имя, чтобы я не стала ее искать. Не знаю, как это я не додумалась до этого раньше.

Однажды, заехав в один сельский магазин, расположенный неподалеку от того места, где проживали родственники Романа, и поговорив с продавщицей, с такой приятной разговорчивой толстухой, мы узнали, что в прошлом месяце в деревне Шатохино, что в пятнадцати километрах от Сергиева Посада, покончила с собой девушка. Подробностей этого она не знала, сказала только, что связалась с женатым, вроде бы забеременела от него и сделала аборт.

Мне бы после этого начать действовать, я же хотела ей помочь, но раз ее нет, то хотя бы встретиться с ее родителями, выразить свои соболезнования, дать денег, и вдруг поняла, что я, наоборот, должна как можно скорее забыть эту историю и не то что не встречаться с родителями, а просто вытравить эту Валю-Таню из своей памяти. Она же умерла! И погубила ее не я, а мой бывший муж. Так чего же я ищу пятый угол? Зачем мне это? Или же мне просто захотелось увидеть ее и понять, вместе ли они с Романом или нет? Женился ли он на ней или нет? Получается, что я прятала эти свои вопросы за благородным порывом помочь бедной девочке?

Мне стало стыдно. И что-то во мне окончательно перевернулось, я словно проснулась и посмотрела на себя со стороны. Жалкое зрелище. Но ничего, теперь, когда я свободна от своих чувств и в состоянии просто думать, я найду в себе силы начать новую жизнь. Тем более что я же теперь не одна, у меня будет ребенок. Ну и родители всегда рядом – как же это хорошо!»