автордың кітабын онлайн тегін оқу  Ода русской деревне. Книга вторая

Владимир Караковский

Оглавление

Часть III. Судьба русской деревни (продолжение)

Глава 3.4. Индустриализация и коллективизация 1930-х гг.

Критерии оценки эпохи

Эпоха 1930-х годов, как известно, в нашем современном обществе вызывает живейший интерес и непрекращающиеся споры о том, хорошее ли то было время или плохое. Как я уже говорил, в любом сложном процессе есть свои положительные и отрицательные явления, а данная эпоха несомненно была очень напряженным временем, наполненным самыми различными событиями. Возможно более противоречивого периода отечественной истории и не встретишь. Но все-таки необходимо представить какие-то более-менее четкие критерии оценки исторических циклов. Как же можно оценить такое время? С одной стороны — широкомасштабное распространение ГУЛАГов, коллективизация и раскулачивание, массовые насильственные переселения целых народов, аресты и расстрелы, с другой — невиданный рост промышленности и экономики, создание целой системы обороны и безопасности страны, включающей в себя как энергетическую безопасность, так и развитие военно-промышленного-комплекса и много еще чего, благодаря чему страна была спасена во время Великой отечественной войны и стала могучей мировой державой.

Лично для меня лучшим критерием является то, сколько и ради чего впустую угроблено народа, моего, русского народа в первую очередь. И в этом отношении эпоху 1930-х годов можно оценить негативно, особенно в сфере аграрной политики. Убежден, что у страны была возможность сберечь население, провести коллективизацию без таких огромных и бессмысленных жертв, что даже сам Сталин испугался результата (о чем речь позже).

В сложившихся условиях действительно нужно было обеспечить продовольственную безопасность, времени на раскачку не оставалось. Основанные после революции малочисленные совхозы не давали нужного эффекта. Базы для создания новой системы хозяйствования взять было не откуда, кроме как у крестьян. Русская деревня в очередной раз стала донором государства, которому требовались свежие силы и ресурсы на проведение глобальных реформ и рискованных экспериментов. С хозяйственной точки зрения вопросов не возникает. Но зачем нужна была эта агрессивная человеконенавистническая и антинародная пропаганда? Зачем стране постоянно требовались все возрастающие массы новых «врагов»? Отняли имущество, землю, скот, ну хоть оставьте в покое людей. Так нет — аресты, ссылки и тьма новых жертв. Как гибель тысяч русских семей помогла промышленному росту или продовольственной безопасности? В чем выгода? Неужели нельзя было избежать коллективизации без раскулачивания? Методы и последствия проводимой политики, на мой взгляд, со всей очевидностью доказывали слабость, неопытность и антигуманность власти в этой сфере в те годы. Иррациональность проводимых репрессий может быть объяснима только невиданным нравственным падением общества. До какой степени оскотинился человек, до какого предела подешевела человеческая жизнь?

Обидней всего то, что этому трагическому отрезку истории в нашей современной жизни уделено очень мало места. Много поставлено памятников, посвященных Великой отечественной войне, но почти ничего раскулачиванию, даже могил не сохранилось, а плоды коллективизации — колхозы — в основной массе разорены и разрушены. Нету в России достойного памятника раскулаченному крестьянину, не нашлось места в памяти народной русскому мужику, разоренному и обманутому.

Вот как об этом писал Солженицын: «До него был поток 29-30-го годов, с добрую Обь. протолкнувший в тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков (а как бы и не поболе). Но мужики — народ бессловесный, бесписьменный, ни жалоб не написали, ни мемуаров. С ними и следователи по ночам не корпели, на них и протоколов не тратили — довольно и сельсоветского постановления. Пролился этот поток, всосался в вечную мерзлоту, и даже самые горячие умы о нём почти не вспоминают. Как если бы русскую совесть он даже и не поранил. А между тем не было у Сталина (и у нас с вами) преступления тяжелей» [цитата по 278].

Сразу оговорюсь, что Александр Исаевич был склонен преувеличивать, но его можно простить за это: у него, бывшего лагерника, была причина крепко обидеться на Советскую власть. К тому же он не имел доступа к правдивой информации, т.к. не являлся ученым-историком. Большая ошибка считать его произведения ценными в научном плане. Более точное число жертв раскулачивания приведем позже. Сам Сталин в разговоре с Черчиллем (согласно его мемуарам) упомянул о 10 миллионах (см. Уинстон Спенсер Черчилль: Вторая мировая война Том 4, Часть вторая, Глава пятая. «Москва. Отношения установлены». ), но тут надо понимать в каком контексте фигурируют эти цифры. У Солженицына цифра звучит так, будто все эти 15 миллионов погибли, Сталин же имел ввиду число переселенцев и раскулаченных, а не погибших от репрессий. Между прочим, Солженицын ошибся и в другом — мемуары сохранились, да еще какие (правда опубликованы они были в основном уже после выхода «Архипелага ГУЛАГа»). Тема коллективизации отразилась в творчестве многих советских писателей-деревенщиков, которые были непосредственными свидетелями тех событий. К тому же многие участники и жертвы пережили СССР и их воспоминания успели зафиксировать в научных работах. Ко всем этим материалам непременно еще обратимся.

Террор, акт насилия со стороны государства или отдельных представителей власти — это вовсе не показатель силы. Нет, на самом деле СССР не был сильным государством, если последовательно уничтожал целые слои собственного населения. Если кроме террора, власть ничего не может предложить обществу, то значит она безграмотна и безумна. Сталин конечно внес некую экономию в развитие ГУЛАГов, направляя этот деградационный процесс в созидательное русло. Но именно раскулаченных это касалось меньше всего. Видимо, в первые годы система лагерей не справлялась с таким мощным потоком «врагов», растерялась и не знала, что делать. Никакая другая общественная прослойка тех лет не перенесла такого насилия, как русское крестьянство. Возвращусь к Солженицыну:

«Своей единовременной набухлостью этот поток (этот океан!) выпирал за пределы всего, что может позволить себе тюремно-судебная система даже огромного государства. Он не имел ничего сравнимого с собой во всей истории России. Это было народное переселение, этническая катастрофа. (…) Поток этот отличался от всех предыдущих еще и тем, что здесь не цацкались брать сперва главу семьи, а там посмотреть, как быть с остальной семьей. Напротив, здесь сразу выжигали только гнёздами, брали только семьями и даже ревниво следили, чтобы никто из детей четырнадцати, десяти или шести лет не отбился бы в сторону: все наподскрёб должны были идти в одно место, на одно общее уничтожение» [цитата по 278].

Процесс уничтожения русского народа не прекращался множество лет, фактически до середины 1950-х. Когда в 1922 году с «буржуями и контрой» было покончено, у большевиков остался один наиболее серьезный, страшный, а потому и самый ненавистный враг — русское крестьянство, со своей неизменной патриархальностью, упрямой религиозностью, национальной гордостью, который упорно не хотел превращаться в пролетариат. После свертывания НЭПа, с победой над отечественным капитализмом, на сцену вышла традиция, которую Советская власть обозвала отсталостью и русским шовинизмом. Борьба с традицией, с «рабским темным прошлым» развернулась в нескольких направлениях: национальном, хозяйственном, культурном и религиозном. И коллективизация в рамках этой борьбы была лишь одним звеном в общей цепи событий. Какие же идеологические предпосылки привели к геноциду русских крестьян? Остановимся на этом вопросе подробнее.

Национальная политика в СССР 1920-30-х гг.

Борьба с традицией началась с азов — с марксистской теории и её ленинской трактовки, которая вступала в резкое противоречие со всем, что было до революции, в том числе и с русским патриотизмом, вообще со всей русской историей и государственностью. Национальный и патриотический вопрос был окончательно разработан Лениным и Сталиным, который долгое время был наркомом по делам национальностей (между прочим Наркомнац полностью состоял из представителей нерусских этносов), в начале Первой мировой войны. Вождь русской революции признавал патриотизм, но особый «пролетарский», где в первую очередь ставились классовые, а не национальные интересы.

Он подчеркивал, что национализм полезен только, до тех пор, пока он пробуждает угнетаемые народы от спячки и поднимает их на борьбу и революцию. Сам же национализм как таковой, лидер большевиков отвергал и считал буржуазным пережитком противоречащим интересам классовой борьбы. Он писал: «Пролетариат же не только не берется отстаивать национальное развитие каждой нации, а, напротив, предостерегает массы от таких иллюзий, отстаивает самую полную свободу капиталистического оборота, приветствует всякую ассимиляцию наций за исключением насильственной или опирающейся на привилегии» [цитата по 573]. Поэтому Ленин проводил различие между пролетарским социалистическим патриотизмом и буржуазным национализмом. Марксистско-ленинская идеология пропагандировала победу «мировой революции» и объединение всего пролетариата под знаменами интернационала. Патриотизм в таком случае воспринимался как шовинизм доминирующей нации.

Вообще в начале 20 века были окончательно сформированы две основные глобальные идеологии национальной политики государств. Государственная суверенизация с преобладанием одной превалирующей нации и мировая интернациональная интеграция с последующим смешением народов. Первая основывалась на традиционных империалистических взглядах европейских держав, вторая на либеральных и социалистических учениях, носящих антигосударственный характер. В дальнейшем, абсолютизация этих идей породила свои уродливые формы насилия над обществом. В рамках первой теории возник итальянский фашизм и немецкий нацизм, а в рамках второй — глобализм, толерантность, угнетение титульных наций, стирание и унификация национальных культур. И, кстати, обе эти формы не всегда враждовали между собой, но и порой удачно сотрудничали.

В рамках интернациональной концепции Ленин, как политический игрок старавшийся максимально опорочить царскую власть, разработал теорию, что Россия была тюрьмой народов, а главным угнетателем — русские. Придя к власти национальный вопрос стремительно радикализировался. Начались открытые атаки уже не на царизм, а на весь русский народ. Именно лидеры большевиков раздули миф о русском шовинизме, настаивали на коллективной вине русской нации перед всеми малыми угнетаемыми народами. Уже в 1919 году на 8 съезде партии Ленин говорил: «Трудящиеся массы других наций были полны недоверия к великороссам как нации кулацкой и давящей» [цитата по 574]. Об этом открыто говорили, не стесняясь собственного происхождения. Показательным в этом отношении оказался XII съезд партии 1923 года. При обсуждении национального вопроса Н Бухарин заявил: «Мы в качестве бывшей великодержавной нации должны идти наперерез националистическим стремлениям [нерусских народов] и поставить себя в неравное положение в смысле еще больших уступок национальным течениям. Только при такой политике, когда мы себя искусственно поставим в положение, более низкое по сравнению с другими, только этой ценой мы сможем купить себе настоящее доверие прежде угнетенных наций» [цитата по 573].

Сталин высказался еще жестче: «В связи с НЭПом у нас растет не по дням, а по часам великодержавный шовинизм, самый заскорузлый национализм, старающийся стереть всё нерусское, собрать все нити управления вокруг русского начала и придавить нерусское. (…) Доверие, которое мы тогда приобрели, мы можем растерять до последних остатков, если мы все не вооружимся против этого нового, повторяю, великорусского шовинизма, который бесформенно, без физиономии ползет, капля за каплей впитываясь в уши и в глаза, капля за каплей изменяя дух, всю душу наших работников так, что этих работников рискуешь не узнать совершенно. Вот эту опасность, товарищи, мы должны во что бы то ни стало свалить на обе лопатки. Таков первый и самый опасный фактор, тормозящий дело объединения народов и республик в единый союз. (…) Это — наш опаснейший враг, которого мы должны свалить» [цитата по 575].

Между прочим, провозглашаемый Лениным русский шовинизм удивительным образом согласовывался с личными взглядами основоположников коммунистической идеологии — К. Маркса и Ф. Энгельса, которые ненавидели Российскую империю и русскую нацию, о чем неоднократно упоминали в своих статьях, разговорах и на митингах. Русофобия, конечно, не была изобретена Лениным, он лишь использовал давно известные западные наработки. Обвинения России в варварстве, жестокости, угнетении других народов и в других смертных грехах начались очень давно. Можно сказать, началось это еще с Византии в начале средних веков, когда разрозненные западные государства стали обвинять Константинополь, сохранивший высокую культуру Римской империи, в варварстве и агрессии. Это было нужно для укрепления собственного статуса и для идеологической и психологической подготовки населения к войне. Образ предполагаемого врага должен быть негативным, его необходимо заранее обесчеловечить, придать ему ненавистные черты, чтобы появилось моральное право считать себя выше, право уничтожать и порабощать самому. В этом отношении пропаганда враждебных России западных государств не менялась столетиями, заученные мифы повторялись при каждом новом походе на восток. Ленин же в этом плане стал первым русским государственным деятелем-русофобом. Можно, конечно, покопаться и найти аналогичные исторические личности прошлого (Лжедмитрий, Петр III и другие, однако их правление было кратковременным), но для современной истории нашей страны, для русской деревни действия вождя революции и его последователей стали наиболее судьбоносными. Масштаб дискриминации русских не только внутри национальных республик, но и внутри РСФСР был беспрецедентным, не имеющим аналогов в истории, а последствия катастрофическими.

Большевики и в национальном вопросе, как и в классовом, вновь оказались заложниками собственной идеологии. Интернациональная идеология, основанная на критике любой традиции — государственной, религиозной, национальной, культурной — не могла быть проигнорирована властью, обещавшей светлое будущее путем сноса всего старого. Ругая Российскую империю, нужно было идти до конца, не отступать от принятого курса. Критика империализма в таком случае всегда шла вместе с критикой русской нации в целом. На том же XII съезде об этом упомянул Зиновьев: «У нас есть шовинизм великорусский, который имеет самое опасное значение, который имеет за собой 300 лет монархии и империалистическую политику, царскую политику, всю ту иностранную политику царизма, о которой еще Энгельс в 1890 г. писал, что всякий, кто в этом отношении сделает хоть малейшую уступку шовинизму, неизбежно подаст руку и царизму. (…) Вопрос о русском шовинизме есть альфа и омега всей нашей национальной политики. (…) Мы должны, несмотря на то, что мы бедны, несмотря на то, что наши ресурсы скудны, мы должны сейчас уже, при скудном бюджете, при плохих ресурсах, оказать посильную материальную помощь крестьянам и прежде всего крестьянам окраин, говорящим на других языках, всем народам, которые были раньше угнетены» [цитата по 575].

Несомненно, такая политика партии ВКП (б) должна была привести к дискриминации и прямому нарушению прав русского населения в национальных республиках: «нерусским республикам передавались территории, заселенные русским этническим большинством, их заставляли изучать языки национальных меньшинств, они изгонялись с должностей, предназначенных отныне лишь для представителей «коренных народов», и т. д. В некоторых республиках власти с одобрения центра изгоняли крестьян-поселенцев славянского происхождения в качестве меры деколонизационной политики (Казахстан, Киргизия)» [цитата по 573]. При этом развитие отсталых искусственно созданных национальных советских республик пришлось обеспечивать за счет промышленно развитого русского центра. Началась политика коренизации — государственная поддержка и укрепление нерусских наций, в том числе путем утверждения представителей национальных меньшинств на руководящие и ответственные должности.

Такое насильственное «выравнивание» прав наций говорило, о том, что русские, как доминирующий этнос, как в качественном, так и в количественном отношении не вписывался в созданную властью теоретическую конструкцию, оказавшись неудобным народом, пугающе большим, который надо было срочно уменьшить. Создание национальных республик делалось для вовлечения нерусских народов в социалистический проект. «Именно поэтому русские как крупнейший этнос, так и не получили в нем национального представительства на государственном уровне (Русской республики)» [цитата по 573]. Как говорил крупный исследователь советской политики Терри Мартин: «Русские в Советском Союзе всегда были «неудобной» нацией — слишком большой, чтобы ее проигнорировать, но в то же время и слишком опасной, чтобы предоставить ей такой же институциональный статус, какой был у других крупных национальностей страны» [цитата по 576].

Собственно говоря, само название Советского государства красноречиво доказывало, что оно не является национальным государством русских. Глядя на карту СССР меня всегда смущало это странное деление страны на республики. РСФСР явно выделялась на фоне остальных пятен, думаю, что и советские идеологи эпохи НЭПа и индустриализации видели эту диспропорцию и, чтобы преодолеть эту явную «несправедливость» раздавали огромные пространства РСФСР другим советским республикам.

Драматично сложилась судьба русского казачества, которое в своем большинстве не поддержало Советскую власть в годы Гражданской войны. Как и другие сословия, имевшие свои привилегии в Российской империи, казаки оказались не нужны и даже опасны. В резолюции Донбюро РКП (б) от 8 апреля 1919 года казачество рассматривалось как база контрреволюции: «Всё это ставит насущной задачей вопрос о полном, быстром, решительном уничтожении казачества как особой экономической группы, разрушение его хозяйственных устоев, физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества, активно контрреволюционных, распыление и обезвреживание рядового казачества и о формальной ликвидации казачества» [цитата по 577]. Репрессии против казаков начались уже в 1918 г. Например, только в мае 1918 г. были сожжены в Оренбуржье станицы Донецкая, Татищевская, Донгузская, Угольная, Григорьевская, Пречистенская, Благословенская, Владимирская, Ильинская [578]. Отметим, что расказачиванием занимались и белые, особенно при режиме атамана Краснова, когда, по сведениям профессора П. Голуба, было уничтожено до 45 тысяч человек. [579]

Долгие годы по всей России большевиками проводилось расказачивание местного населения. На самом деле, тема эта очень сложная и до конца не изученная. Историки до сих пор спорят, кем, в какой степени и когда начался этот процесс. Многие приходят к мнению, что большевики видели в казаках не отдельный этнос, а класс, соответственно борьба была классовой, а не этнической. Но дальнейшая политика коренизации опровергает это утверждение. Очевидно, с укреплением власти большевиков, взгляды руководства становились все жестче.

Так, А. С. Болотов вспоминал: «В августе 1918 г. в станице Тарской красноармейцы силой выгоняли казаков из своих домов. Тех, кто сопротивлялся, рубили шашками или расстреливали во дворах своих домов. В освободившиеся дома казаков сразу заселялись ингуши, которые участвовали в выселении. Имевшийся у казаков хлеб был конфискован. Выселенных казаков, женщин, детей и стариков согнали в толпу и погнали пешком в г. Владикавказ. Там их погрузили в вагоны и оправили в г. Минеральные Воды. (…) А в станице Тарской все дома, постройки, инвентарь, личное имущество, скот, засеянные поля, сады и огороды, принадлежавшие ранее выселенным казакам, достались ингушам» [цитата по 580].

Во время коллективизации поднялась новая волна репрессий против казаков, которые к тому времени уже не являлись отдельным классом и не представляли никакой угрозы. На Кубани 25 января 1931 года была осуществлена депортация казачества в числе 9000 семей, около 45 000 человек из районов Черноморья были выселены на освоение засушливых районов Ставрополья и Сальских степей. В течение 1930—1931 годов было арестовано и депортировано не менее 300 000 казаков из различных регионов, в большей степени из Уральской области и бывших территорий казачества на Северном Кавказе. [581]

«Властями осознанно поощрялось вселение кавказских горцев на равнинные территории, ранее заселенные преимущественно русскими. Горцы напрямую объявлялись главной опорой Советской власти в регионе в противовес „контрреволюционному казачеству Кубани и Терека“. Поэтому считалось необходимым удовлетворение земельных нужд горцев за счет славян. Например, значительную часть земель вынуждена была уступить адыгским аулам станица Васюринская. А в состав адыгейской автономии насильственно, вопреки желанию местных жителей, включили ряд населенных пунктов, таких, например, как хутор Султановский. С ведома властей славянское население постоянно притеснялось. Русских и украинцев не допускали к выборам в советы, принуждали уезжать. Уголовному преследованию могли быть подвергнуты все, кого заподозрили в нелояльном отношении к нацменам» [цитата по 582, 583].

Благодаря такой политики несколько лет происходила массовая эмиграция казаков из России. По данным Пеньковского Д. Д. одних только донских казаков эмигрировало за границу до 100 тыс. человек, столько же было казаков с Кубани, Терека и Волги. Сколько человек при этом гибло можно себе представить по приведенным цифрам оренбургских казаков-беженцев, численность которых сократилась со 150 тыс. до 30 тыс. человек. (Пеньковский Д. Д.)

В рамках коренизации неугодна стала вся русская культура. Именно в рамках борьбы с нею происходил активный процесс латинизации алфавитов нерусских народов. Нарком просвещения А. В. Луначарский открыто высказывался за латинизацию и русского языка. Глава подкомиссии по латинизации при Главнауке Н. Ф. Яковлев писал: «Русский гражданский алфавит в его истории является алфавитом самодержавного гнета, миссионерской пропаганды, великорусского шовинизма, что особенно проявляется в русификаторской роли этого алфавита по отношению к национальным меньшинствам бывшей российской империи» [цитата по 573].

Политика коренизации начала сворачиваться с 1933 года, когда Сталин стал приобретать единоличную власть в стране. 2 мая того же года он впервые произнес тост-здравицу «за великий русский народ». Вопреки принятой линии партии он считал, что русская нация является «основной национальностью мира» и что именно она внесла наиболее весомый вклад в дело создания большевистского государства [584, 585]. Уже в 1938 году коренизацию открыто осуждали с самых высоких трибун. Так, Н. С. Хрущев на XIV съезде КП (б) У, говорил: «…враги делали все для того, чтобы вытравлять русскую школу из Украины, чтобы вытравлять русский язык из украинских школ… Во многих украинских школах изучали немецкий, французский, польский и другие языки, но только не русский. Враги всячески отрывали культуру украинского народа от русской культуры» [цитата по 573].

В официальную политику стала возвращаться историческая память, а с ним и традиционное понимание патриотизма. Начиная с 1934 года, происходит постепенное возвращение дисциплины «История» в школьную программу, в столичных университетах восстанавливаются исторические факультеты, которых к 1938 году было уже тринадцать, они охватывали все крупные университеты страны. Был создан единый учебник по истории, который позитивно представлял прошлое, связывая историю СССР с историей России с древнейших времен. Стали сниматься фильмы патриотической направленности: «Щорс» 1939 год (режиссер А. Довженко); «Эскадрилья №5» 1939 год (режиссер А. Роом); «На границе» 1938 год (режиссер А. Иванов); «Александр Невский» 1938 год (режиссер С. Эйзенштейн); «Минин и Пожарский» 1939 год. Несомненно, что во многом Советское руководство делало такие шаги из-за ожидаемого военного столкновения с Западом. Однако, заметим, что переход этот был постепенным и начался уже после проведения коллективизации, поэтому раскулачивание происходило еще на фоне ленинских антирусских лозунгов. Очевидно, что национальная политика способствовала перерастанию коллективизации в национальную катастрофу. Естественным образом «борьба с темным прошлым» должна была перекинуться и на русских крестьян, являющихся еще и «основными угнетателями малых народов». Как раз в 1929 году вышел грандиозный двухчасовой фильм Сергея Эйзенштейна «Генеральная линия» (позже переименованный в «Старое и новое»), где русские крестьяне изображались, как на британских карикатурах 19 века — грязными безграмотными варварами, живущими в грязи и пороках. Фильм много ругали, в том числе и наверху, но талантливому Эйзенштейну все же удалось показать, как видела крестьян Советская власть конца 20-х годов.

Недолгий срок политики коренизации был обусловлен тем, что она была антигосударственной, глобалистской, направленной на общее слияние с мировым пролетариатом, что в конечном итоге противоречило интересам Советского руководства, настроенного к 30-м годам на строительство социализма в отдельно взятом государстве. За 10 лет большевики надежно укрепились во власти и им больше не требовалась столь острая поддержка национальных меньшинств на местах. К тому же складывающаяся в 30-е годы международная обстановка вынуждала правительство думать об укреплении государства, что можно было осуществить только за счет русского населения страны. Искусственно пробужденные народы при этом могли вести борьбу не только против русских, но и против местных органов власти, что подрывало безопасность СССР.

Национальная политика стала одной из самых противоречивых аспектов существования СССР. С одной стороны, сама идеология призывала к войне мирового пролетариата против государств, с другой — строительство социализма допускалось вести только с помощью сильной государственной власти. Таких противоречий в СССР было много и некоторых мы еще коснемся. Несмотря на сворачивание коренизации, именно на ее основе были заложены главные тенденции последующей советской национальной политики. До самого 1991 года продолжалось поддержание национальных республик, вливание в них огромных средств. Развивались и укреплялись национальные культуры нерусских этносов. Рождаемость в них заметно росла. В 1970-е гг. местные элиты полностью заняли лидирующие позиции в регионах. В 1980-е это привело к экстремистским настроениям и нежеланию подчиняться «русскому» центру, начал разгораться пожар межэтнических конфликтов, переросших в 1990-е уже в настоящие затяжные войны, которые сопровождались очередной волной геноцида русского населения. В итоге ошибочная государственная национальная политика стала одной из причин краха СССР.

Русским же, как нации, так и не дали представительства в СССР. Русские не упоминались не только в союзных конституциях 1924, 1936 и 1977 годов, но и в конституциях РСФСР 1918, 1925, 1937 и 1978 годов. РСФСР была самой раздробленной республикой СССР, имеющий федеративное устройство с множеством внутренних национальных образований, гораздо большим, чем в других национальных республиках. Именно это породило все последующие национальные проблемы Российской федерации. Вместо этого русским присваивалась роль «старшего брата», поддерживающего остальных в братской семье советских народов. В итоге «статус донора и спонсора приобрел метафизически-риторическое обоснование» для русского населения [цитата по 573]. Как говорил историк В. Д. Соловей «На протяжении длительного времени (по меньшей мере до конца 1960-х гг.) русские воспринимали свою решающую роль в социалистической модернизации и даже собственную дискриминацию в пользу других этнических групп как естественное положение вещей. Для них это было проекцией их собственной силы, исторической миссии и чувства ответственности. … Проще говоря, у русских брали потому, что они внутренне готовы были отдавать. Это характерный парадокс истории, когда сила оборачивается против ее носителя» [цитата по 274]. Так что нет ничего удивительного, что с крушением СССР в стране широкую популярность обрели самые радикальные националистические взгляды.

Таким образом, советскому руководству так и не удалось построить сверхнациональную идентичность «советского человека», зато удалось разбудить национализм окраин, разжигая в них русофобские настроения. Как говорил Терри Мартин «…Советский Союз был первой в мире империей положительной деятельности», которая в отличие от классических империй, поддерживала существование и развитие национальных меньшинств на территории бывшей царской России «в гораздо большей степени, чем национального большинства — русских» [цитата по 576]. В этом отношении Советская власть имела сначала ярко выраженный, а потом скрытый антирусский характер, несмотря на то, что большинство руководителей страны были русскими по национальности. [585]

Религиозная политика в СССР 1920-30-х гг.

Советская власть не могла оставить без внимания и религиозный вопрос. Т.к. социализм основывался на технократических и атеистических учениях, то любая религия, вообще любая метафизика, считалась неприемлемой. Приведу известное высказывание К. Маркса на этот счет: «Религиозное убожество есть в одно и то же время выражение действительного убожества и протест против этого действительного убожества. Религия — это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа» [цитата по 586].

С другой стороны, советская идеология начала активно использовать религиозные аспекты человеческой жизни в своих целях. Была создана своя коммунистическая контртрадиция, то есть «создание организованной совокупности имитаций духовной традиции» (по Бусалаеву), новая псевдорелигия (по Й. Ваху и П. Типпиху — секулярная религия), использующая методы и символы традиционных религий. Царствие Божие было заменено коммунизмом, а Бог — большевистскими вождями. В практическом плане этому было множество проявлений: парады вместо крестных ходов, особенно около храмов в престольные праздники, замена икон в красном углу на портреты вождей, замена религиозных праздников светскими и т. д. [1368, 1369]

Таким образом, Православная церковь представляла для большевиков серьезного идеологического врага. Священство, на ряду с буржуазией, казачеством и дворянством считалось классовым врагом Советов. Если в национальном вопросе Ленин еще допускал какой-то легальный национализм и патриотизм, то в вопросах религии компромиссов не оставлял вовсе. Он часто повторял запомнившееся высказывание Маркса еще задолго до революции, в 1905 году: «Религия есть один из видов духовного гнёта, лежащего везде и повсюду на народных массах, задавленных вечной работой на других, нуждою и одиночеством. Религия есть опиум народа. Религия — род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ, свои требования на сколько-нибудь достойную человека жизнь» [цитата по 587]. В 1909 году: «Религия есть опиум народа, — это изречение Маркса есть краеугольный камень всего миросозерцания марксизма в вопросе о религии. Все современные религии и церкви, все и всяческие религиозные организации марксизм рассматривает всегда, как органы буржуазной реакции, служащие защите эксплуатации и одурманению рабочего класса» [цитата по 588].

Не буду комментировать эти высказывания и вступать в полемику с давно умершими вождями, скажу только, что на закате империи русское духовенство давало повод социалистам приходить к таким идеям. Не один Ленин, воспитанный в обычном дворянском гнезде, прошедший классическую гимназию и духовно-нравственное «влияние» дореволюционного общества, пришел к таким выводам. Впрочем, об этом уже говорилось. Столь радикальная позиция не сулила ничего хорошего ни церковнослужителям, ни вообще всем верующим людям. Расплата за нерадивость и беспечность наступала постепенно, но имела, как и все в молодом Советском государстве, большой размах и бескомпромиссность.

Между прочим, отношение самих священников и иерархов к событиям 1917 года было неоднозначным, многие революцию восприняли положительно, даже с восторгом. Сразу после отречения царя, уже 7 марта Синод издал определение, предписывающее вместо поминовения царствовавшего дома возносить моление «о Богохранимой Державе Российской и Благоверном Временном правительстве». Это при том, что дискуссия о власти только началась, а окончательное решение о способе правления страной должно было принять Учредительное собрание. Часть епископов призывали принять новое правительство и стали активно участвовать в общественной жизни после смены власти, другая, настроенная консервативно, ничего не предпринимала. Интересным явлением стала организация благодарственных молебнов по случаю переворота, их инициаторами часто были рабочие и солдаты. Во время торжественных процессий и крестных ходов перед иконами несли красные знамена с политическими лозунгами: «Да здравствует демократическая республика» и т. д. Некоторые священники украшали себя красными бантами. Революционная символика проникла даже во внутренне убранство храмов. Так, Т. Н. Гиппиус вспоминала: «Теперь в Казанском соборе у подножия Распятия, где столик панихидный, заупокойный, у ног Христа кто-то приколол красный шелковый платок и цветы. (…) Это то же красное знамя. И это очень мудро. Я только что писала о кресте, и этот платок меня потряс, в редкие минуты такое волнение внутреннее испытываешь, и особенно я ноги Христа поцеловала, не так как всегда» [цитата по 589]. Так церковный кризис тесно переплетался с политическим. Революционная эйфория полностью рассеялась уже к концу года, когда власть перешла к большевикам. [355]

Революционные настроения охватывали и монахов. Во многих монастырях стали говорить об обновлении Церкви. На окраинах империи — об автокефалии. Например, в январе 1918 года в Киево-Печерской лавре постоянно проходили митинги с требованиями демократизации церковного управления и протестами против митрополита Владимира Киевского, чьи методы управления многим казались деспотичными. Насельниками был самостоятельно избран новый наместник лавры. В монастыре красногвардейцы стали производить обыски. При этом монахи жаловались на митрополита Владимира, желая устроить в монастыре такие же порядки, как у красных — с комитетами и советами. Затем последовало убийство митрополита. Правда осталось невыясненным: несло ли убийство идеологическую подоплеку или было банальным разбоем, осуществленным не то милицией, не то бандитами. [590]

Революция оказалась весьма противоречивым временем для Церкви. С одной стороны, революция дала Православной церкви самостоятельность, освободила ее от обязанности быть коллегией (министерством) государства из-за чего многие слои населения относились к священству не лучше, чем к полицейским. Отныне Церковь была отделена от государства и больше не несла моральной ответственности за действия власти. Основанный еще Петром Первым Святейший правительствующий синод перестал существовать, вместо него было возрождено Патриаршество. С другой стороны, хаос революции требовал новых жертв. В первую очередь, страдали наиболее зажиточные и привилегированные классы бывшей империи, а к ним можно было отнести и священство. Как уже упоминалось, священников убивали еще и в 1905 году и даже раньше.

Последующее взятие власти большевиками заметно ухудшило положение Православной церкви: в декабре 1917 года были приняты декреты, лишающие Церковь вести гражданское делопроизводство (регистрация браков, рождений и смертей), в феврале 1918 года вышел «декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви», согласно которому все религиозные организации в РСФСР лишались каких-либо прав на собственность, у приходов отнимались школы, библиотеки и иное имущество в пользу государства.

В РПЦ и патриаршестве Ленин видел угрозу, идеологического конкурента. Петр для устранения «двоевластия», включил РПЦ в рамки министерства, большевики же решили Церковь ликвидировать вовсе (Патриаршество, как орган церковного управления был легализован властью только в 1943 году). Партийные руководители поначалу надеялись, что Церковь не окажет существенного сопротивления и, главное, что массы ее не поддержат, т.к. религия, по их мнению, «существует лишь в головах и не имеет корней в сердцах, чувствах и образе жизни людей» [цитата по 591]. Уже в принятой в 1918 году первой конституции РСФСР в 65 статье говорилось что «монахи и духовные служители церквей и культов» лишались избирательных прав. Также в «декрете о земле» у монастырей и церквей отнималась земля.

После локальных нападок во время революционной сумятицы, в конце 1918, начале 1919 годов началось планомерное наступление на Православную церковь. В марте 1918 года на 8 съезде РКП (б), П. А. Красиковым, отвечавшем за религиозную политику, была поставлена задача по проведению на общегосударственном уровне мер, ведущих к «полному отмиранию религиозных предрассудков и церкви» [цитата по 592]. Партия пришла к выводу, что необходимо не только «разоблачить контрреволюционную сущность православной церкви», но и вызвать в народе недоверие к ее сакральной жизни: показать верующим лживость и обман церковного учения, канонов и богослужебной практики, а самих священнослужителей представить, как лжецов, ловкачей и шарлатанов [цитата по 592]. С этой целью в стране развернулась «мощейная эпопея». Центральное место среди разоблачительных мероприятий заняли вскрытия мощей в православных церквах и монастырях. [593]

16 февраля 1919 г. коллегия Народного комиссариата юстиции приняла первое постановление об организованном вскрытии мощей, которое предусматривало «порядок их инспекции и конфискации государственными органами». Согласно ему, на вскрытии должны были присутствовать не только духовные лица, органы власти, медики, но и «широкие массы». Всего за весь период компании с октября 1918 по декабрь 1920 года по подсчётам Кашеварова было вскрыто 66 мощей [593]. По мнению комиссий, результаты вскрытия убедительно «доказывали» обман верующих, часто вместо мощей в раках находили посторонние предметы и останки нескольких человек.

Факты подлогов будоражат умы и современных атеистов. Результаты вскрытий мощей являются одним из самых серьезных доводов против РПЦ. Однако, верующего эти «факты» по-настоящему смутить не могли ни тогда, ни сейчас. Поясню. Во-первых, надеяться на добросовестность созданных комиссий довольно странно, зная, что вся эта кампания затевалась для разоблачения РПЦ. Задача была поставлена и в условиях «военного коммунизма» и набирающего обороты террора, ее нельзя было провалить. Часто вскрытие происходило с нарушениями указанного постановления от 1919 года, с насилием, угрозами и расправами. Так, по исследованиям Степанова, из 54 вскрытий, только 8 имели публичные формы, на которых присутствовало множество свидетелей [593, 594]. А мощи святого Тихона Задонского вскрывали без медицинского освидетельствования, наскоком, с нажимом на местное духовенство, которое сразу после вскрытия было репрессировано [595, 596]. Таким образом, достоверность результатов осмотра рак в 1918—1920 гг., о которых в то время писала советская пресса, требует специального исследования.

Во-вторых, РПЦ неоднократно разъясняло, что тление мощей не является фактом обмана. В марте 1919 года Патриарх направил в СНК ходатайство «о прекращении освидетельствования мощей». В нем говорилось следующее: «Православная Церковь одинаково чтит в качестве святых мощей как нетленные тела угодников Божиих, так и останки их в виде костей, не облеченных плотью… и не имеет никакого повода утверждать о нетлении тел угодников, от коих святые мощи сохранились лишь в виде не облеченных плотью костей. Об этом были сделаны неоднократные разъяснения православной церковной властью, в чем можно убедиться, например, из напечатанных в „Церковных Ведомостях“ за 1909 г. (№25) акта освидетельствования костных останков преподобного Серафима Саровского при его прославлении и из других разъяснительных по сему предмету сообщений. Производимое ныне органами советской власти освидетельствование, будучи поэтому бесцельным по существу, вносит лишь в сердца верующих глубокое огорчение без всякого к тому повода и является актом противоречащим объявленной декретом советской власти свободе религиозной совести» [цитата по 597].

В-третьих, узнав о грядущем вскрытии, монахи, священники и просто верующие люди настоящие мощи иногда прятали, чтобы избежать их уничтожения и осквернения. Наиболее известным примером здесь является, утаивание главы преподобного Сергия Радонежского. Этот святой имел огромное значение для всей русской церкви, ежегодно в Троице-Сергиеву лавру стекались тысячи верующих со всей России. Лавра была сердцем России, духовным и религиозным центром страны. Большевики об этом знали и поэтому тщательно подготовились к разорению и осквернению лавры. Согласно докладу П. А. Красикова, о вскрытие мощей 12 апреля 1919 года была снята кинолента, по которой Ленин дал следующее поручение своему секретарю: «Надо проследить и проверить, чтобы поскорее показали это кино по всей России» [цитата по 598]. Была издана широко распространяемая книга М. В. Галкина (М. Горева) «Троицкая лавра и Сергий Радонежский», где очернялись прошлое Троице-Сергиева монастыря и его основатель [599, 600]. Накануне вскрытия состоялось тайное совещание, в котором приняли участие отец Павел Флоренский, наместник лавры отец Кронид Любимов, член Комиссии по охране памятников истории и старины Троице-Сергиевой лавры Ю. С. Олсуфьев и другие лица. Ими было принято решение проникнуть в Троицкий собор и заменить главу преподобного на голову князя Трубецкого, похороненного в лавре. Хранителем ковчега с главой преподобного стал граф Олсуфьев. Об этом знал и патриарх, который в 1924 году в селе Алешино тайно провел молебен. После ареста отца Павла Флоренского в 1933 году, Олсуфьев передал главу в Нижний Новгород реставратору Павлу Голубцову, будущему епископу Новгородскому. После возвращения лавры церкви в 1946 году, глава была тайно возвращена на место в раку святого в Троицкий собор. [601]

В-четвертых, можно допустить, что факты обмана, действительно, были, учитывая, в каком моральном разложении находилось общество, в том числе и священство накануне революции. Однако, таких фактов навряд ли было много, на протяжении столетий раки святых сохранялись и береглись, кости же за такой короткий срок истлеть не могли, смысла их подменять просто не было. Но опять же, если бы и все мощи были бы ненастоящими, это не доказывало бы что Бога нет или, что РПЦ не является истинной Церковью. Большевистская тактика разоблачения показывала лишь религиозное невежество ее руководителей, происходящее от неправильного понимания Церкви, отсутствия духовного опыта и образования. «Мощейная эпопея» дала свой эффект, повлияв на наиболее неустойчивых членов Церкви, которые и до этого относились к религии враждебно или индифферентно, но итоговые результаты оказались не столь победными, как рассчитывали власти. Крупные просчеты кампании признавались в секретных циркулярах восьмого отдела НКЮ от 1 апреля 1921 [593]. Перенесённые в музеи мощи на всеобщее обозрение, как доказательство обмана, все равно почитались народом [602]. Так, после вскрытия доступ к мощам преподобного Сергия был открыт, и к раке снова потянулась бесконечная вереница людей. Многие из верующих, прикладываясь, закрывали глаза, чтобы, «не оскорблять своими грешными взглядами наготу преподобного» [цитата по 603].

По мере развертывания кампании нарастал поток многочисленных жалоб верующих на оскорбление их религиозных чувств в центральные органы власти — СНК и ВЦИК. На местах, в тех случаях, когда вскрытые раки оставляли в храмах и монастырях и доступ населения к ним был открыт, продолжалось почитание святых мощей: при большом стечении народа служились акафисты, молебны и т. п. [593, 595]. Отметим, что как церковные власти, так и рядовые члены Церкви пытались бороться с антирелигиозной компанией мирными законными методами, ссылаясь на действующие советские законы (например, на циркуляр НКЮ №26 (577) от 05.02.1919, где в частности указывалось не оскорблять религиозного чувства верующих всех без различия вероисповеданий).

За «мощейной эпопеей» последовала еще более жесткая компания по изъятию церковных ценностей (декрет ВЦИК от 16 февраля 1922 года), который прикрывался борьбой с разразившимся голодом 1921—22 годов. Эта акция власти оказалась более удачной. Церковники здесь выставлялись как кулаки, сопротивляющиеся передаче излишек для борьбы с голодом. Это при том, что сам Патриарх проявлял собственную инициативу. Еще осенью 1921 года он предложил правительству собственную программу помощи голодающим за счет церкви. ВЦИК четыре месяца игнорировал это обращение. Помощь РПЦ была отвергнута, а учрежденные церковные комитеты Помгол запрещены. «Разрешение на сборы власть дала лишь в декабре 1921 г. под впечатлением резко возросшей смертности от голода и по причине обращения к ней на ту же тему уже мусульманского духовенства» [цитата по 604]. Даже на фоне государственного изъятия, которое фактически сорвало организованную патриархом помощь, пожертвования не прекращались. [605]

На декрет была немедленная реакция святителя Тихона, спустя 12 дней (а с учетом того, что декрет был опубликован только 23 февраля, то спустя 5 дней) он написал воззвание к верующим, где призвал отдавать правительству «драгоценные вещи, не имеющие богослужебного употребления (подвески в виде колец, цепей, браслеты, ожерелья и другие предметы, жертвуемые для украшения святых икон, золотой и серебряный лом), на помощь голодающим» [цитата по 606].

Такая позиция, понятно, не устраивала власть, которая одна должна была проявлять милосердие и помощь. Церковь же надо было максимально очернить. В прессе начались нападки на Патриарха и священнослужителей, которые якобы сильно сопротивлялись изъятию, слова намеренно искажались, действия интерпретировались враждебно. За последующие 2 года было отмечено 1414 столкновений верующих с властями. Расстреляны 1962 монаха и 3447 монахинь [607]. Показательными для власти оказались волнения в Шуе, где на защиту церкви встали несколько тысяч жителей города в связи с чем, было введено военное положение, арестовано 24 человека, из которых впоследствии трое расстреляны. По стране прокатилась волна арестов и показных судов над духовенством. 5 мая 1922 года был арестован и Патриарх Тихон. По различным оценкам, общее число жертв среди духовенства, монашествующих и мирян, стоявших вне Гражданской войны, с октября 1917 по конец 1921 г. превысило 10 тыс. человек. К 1921 г. общее число закрытых монастырей составило 700. Каждое закрытие, как правило, сопровождалось поруганием и ликвидацией священных останков православных подвижников. [608]

В связи с этим совсем не удивляет, что раскулачивание крестьян происходило с подобной жестокостью. Расправа с монастырями и церквями 1922—23 гг. была репетицией, прологом к 1930-м годам. Методы остались те же, изменились только масштабы бедствия, а к «традиционным классовым врагам» прибавились еще и крестьяне.

При этом у государства в целом имелись средства для преодоления голода. В начале февраля 1922 г. правительством были зарезервированы драгметаллы в размере 150 млн золотых руб. под обеспечение стабильности рубля в запланированной денежной реформе, в том числе последовавшего в ноябре 1922 г. выпуска червонцев [609]. А полученные ценности от разграбления храмов и монастырей оказались недостаточными, что признавали и власти [610]. Более того, значительная часть награбленного пошла на оплату антицерковной пропаганды (к тому времени по стране развернулась широкомасштабная антирелигиозная пропаганда, требующая множество денег, в 1924 г. организовано Общество друзей газеты «Безбожник», переименованное в 1925 г. в «Союз безбожников СССР», в 1929 г. в «Союз воинствующих безбожников»), а другая часть была попросту разворована, о чём свидетельствуют суды, прошедшие над сотрудниками Гохрана после 1922 года [611, 612]. «Вместе с тем именно заоблачные цифры в пропагандистских оценках предназначенного к изъятию церковного имущества привели к всеобщим представлениям о ненужности дальнейшей помощи голодным со стороны населения и ее реальном ослаблении по всей стране» [цитата по 604].

Отметим, что антирелигиозная борьба была направлена прежде всего на РПЦ, что укладывалось в общую концепцию национальной политики, направленной на уничтожение «русского шовинизма». Русских необходимо было сломить не только физически, но и духовно. То, что эта борьба носила явный антирусский характер доказывалось тем, что другие конфессии Советской властью не были настолько ущемлены, а некоторые были даже поддержаны. Например, обновленцы, сектанты и иные «религиозные меньшинства». В 1921 году Наркомзем даже выдал землю старообрядческим и сектантским общинам. Им было предложено приступить к созданию коллективных хозяйств на свободных землях Республики. В связи с этим было основано 150 колхозов, которые, правда, просуществовали недолго (например, в Приморье при коллективизации в 1930 году произошло староверческое восстание, которое жестоко подавили [1352]).

Власть рассчитывала, что сектанты поддержат большевиков в борьбе с РПЦ. Протестанты, в частности баптисты, использовали изменение политики властей для активизации проповеди. После революции их число заметно возросло. [613]. Особую поддержку большевики оказывали обновленческому движению внутри самой РПЦ. Как говорится разделяй и властвуй. Правда ввиде трудовых артелей и коммун власти разрешили существовать и бывшим православным монастырям, официально закрытым еще в начале 1920-х гг. Но не всем, что во многом зависело от взаимоотношений местной власти с монашествующими. В июльском пленуме ЦК партии 1928 года отмечалось, что в стране имеется около 500 подобных коммун, тогда же было принято решение об их закрытии. Нет надобности говорить, что это приводило к массовым арестам и лишению монахов средств к существованию. Те, кто не был арестован и сослан, селились на частных квартирах и доживали свой век в нищете и безвестности. А спустя 10 лет, когда началась новая волна репрессий, многих из них расстреляли. По подсчетам Н. Е. Емельянова только бывших насельниц женских монастырей: 83 игуменьи, 3200 монахинь, 500 послушниц. Однако тайные монашеские общины существовали во многих городах и весях Союза еще долгие годы, даже после открытия Троице-Сергиевой лавры в 1944 году и регистрации нелегальных ранее общин. [1352]

Следующая атака на Православие началась в 1929 году с наступлением коллективизации. Если в 1920-х были закрыты практически все монастыри, то в 30-х принялись за обычные сельские и городские храмы. Один из руководителей антирелигиозной пропаганды Е. М. Ярославский (Губельман), прославившийся своей агитацией против рождественских и новогодних ёлок, писал: «…одним из убежищ, одним из прикрытий для крестьянина, который не хочет в колхоз… остается религиозная организация с гигантским аппаратом, полторамиллионным активом попов, раввинов, мулл, благовестников, проповедников всякого рода, монахов и монашек, шаманов и колдунов и т. п. В активе этом состоит вся махровая контрреволюция, ещё не попавшая в Соловки, ещё притаившаяся в складках огромного тела СССР, паразитирующая на этом теле» [цитата по 614].

Цветочки закончились, начались ягодки. Принятое 8 апреля 1929 г. Постановление ВЦИК «О религиозных объединениях» продолжило ущемлять права духовенства и верующих. Все, что не было запрещено ранее, теперь запрещалось. Фактически верующим оставили только возможность проводить «отправление религиозного культа» в стенах храма. Никакого имущества, никакой социальной деятельности. Приходы облагались непомерным налогом. Примечательно, что в состав центральной комиссии по религиозным вопросам в основном входили ярые антиклерикалы русской национальности: Красиков, Тучков, Смидович, Пронин, Вишняков… Как видим — никакого еврейского заговора. [615]

Комиссией принимались решения по налогообложению церквей, снятию колоколов, закрытию приходов, уничтожению культовых сооружений. Сначала страну захлестнула «антиколокольная кампания». Стала продвигаться идея переплавки колоколов на нужды индустриализации, в частности для развития электротехнической промышленности на базе колокольной бронзы. Вспомнили к месту и Петра Великого, переплавившего колокола в пушки. Колокола сбрасывали под предлогом, что они мешают слушать радио и оскорбляют религиозные чувства нехристиан. Самые большие потери при исполнении этой акции понесла Москва, где за 1928—1930 гг. было ликвидировано 80 храмов, и с каждого вывозилось по несколько тонн цветного металла. По областям были командированы особые бригады по съемке колоколов под управлением Государственного треста. Ликвидации подлежали не только колокола, но и паникадила, подсвечники, хоругви, купели, бронзовые решетки. [616]. По данным Рудметаллторга за 1929/30 г. вес изъятого металла составил 11 тыс. тонн, однако для его обработки в стране еще не было достаточных производственных мощностей. Чаще колокола просто разбивали, топили, бросали на месте поругания. [608]

После этого стали закрывать и сами приходы, параллельно лишая земли священников на селе, облагая их огромными налогами, как и «кулаков». Пошли уже по проторенной дороге 1922 года. Снова попы приравнивались к кулакам — контрреволюционным силам, представляющим угрозу для Советской власти. В 1929 году в своём секретном послании «О мерах по усилению антирелигиозной работы» Каганович писал: «Деятели религиозных организаций принимают активное участие в антисоветской работе кулачества, используя церковные советы, как аппараты своего влияния в перевыборах в советы, агитируя против сдачи хлеба заготовительным органам.» [цитата по 617]. На заседании комиссии от 6 января 1930 г. было постановлено, что «служители культа лишаются права пользования землею наравне с другими лицами, лишенными избирательных прав, имеющих источники существования от торговли, эксплуатации труда в промышленных предприятиях» [цитата по 618]. О размерах налогов для клириков-лишенцев можно судить из постановлений суда, жалоб и других архивных документов того времени. Например, священнику Сатрапинскому села Игумного Слободского района Горьковского края, 63-х лет, необходимо было сдать 94 кг мяса, из которых 45 кг в течение 24 часов. [619]. По постановлению от 16.11.1932 г. СНК и ЦК ВКП (б) о мясозаготовках среди священнослужителей, они, как имеющие сельское хозяйство, должны были участвовать в продовольственных заготовках наравне с индивидуальными хозяйствами, на которое накладывались налоги в полтора два раза выше чем в коллективных хозяйствах. Для Московской области обычная норма составляла 45 кг, двойная — 90 кг. На самом деле на местах этот норматив часто не соблюдали, сборы доходили и до 112 кг и более. При чем таким налогом облагались не только священники, но и все работающие в приходе: псаломщики, сторожа, старосты и т. д. [620]. Понятно, что заведомо невыполнимые требования вели к штрафам, арестам, суду и последующему выселению. Политика государственного налогообложения была построена и проводилась таким образом, что сознательно и целенаправленно вела РПЦ к разорению и уничтожению.

Характерной чертой того времени стало частое нарушение местных органов власти Советского законодательства, несоблюдение циркуляров, нормативов и прямых указов, исходящих из столицы. Местная администрация, зная и угадывая «основное направление мысли» Советского руководства пыталась выслужиться, и часто перегибала палку. Раскулачивание в этом отношении стало наиболее плачевным итогом подобного незаконного рвения. Центральная власть часто потакала таким нарушениям, разогревая аппетиты местных управленцев. Такая ситуация, например, возникла с налогооблажением приходов, которые по протоколу от 4 мая 1935 г не должны были превышать 8000 рублей. На местах эта цифра часто не соблюдалась. В ответ на местный произвол комиссию стали засыпать жалобами. Однако, жалобы не были удовлетворены, комиссия не возвращала неправильно взысканные налоги и сборы, так как считали их «фактически собранными с населения». [621]

Особенно много фактов незаконного изъятия церквей было по Западной, Курской, Воронежской областям, Горьковскому и Куйбышевскому краям, Башкирской и Мордовской АССР. Это вызвало недоумение даже у Калинина. Он писал по этому поводу: «Ликвидация церквей и расторжение договоров производится до решения областных, краевых исполкомов, а в случае подачи жалобы во ВЦИК, до решения Президиума ВЦИК. (…) Необходимо положить конец этим нарушениям советского законодательства и советской политики в области планомерной, опирающейся на рост активности самих трудящихся в деле борьбы с религиозными пережитками. Президиум ВЦИК предупреждает, что впредь за нарушения законов, регулирующих отношения государства к религиозным организациям, виновники будут привлекаться к ответственности» [цитата по 622]. В действительности никаких наказаний не последовало.

Во многом именно эта игра в кошки-мышки, в негласное одобрение произвола и нарушение собственных законов привела к таким страшным жертвам. Однако, здесь открывалась некоторая возможность и отпора местного населения. Как показала практика, сплоченное и упорное сопротивление произволу хоть и было весьма рискованно, часто давало свои результаты. Приведу несколько интересных примеров:

— село Вятское, храм Воскресения Христова в 1929 году было решено закрыть. Однако, местные жители пудовыми замками храм закрыли и отправились с ходатайствами в далёкую Москву. Вместе со взрослыми решили идти даже дети и подростки. Известно, что делегация добралась до самого «всесоюзного старосты» — Михаила Ивановича Калинина, который пообещал храм не трогать, что и было сделано. [623]

— в селе Кривцы страсти вокруг церкви в честь иконы Божией Матери Смоленской кипели еще в конце 19 века. В 1865г. местный помещик Талызин продал свою землю разбогатевшим крестьянам Владимировым соседнего села Тимонино, в том числе и часть церковной усадьбы, объявив её своей собственностью. Владимировы, которые были скотопрогонщиками, начали гонять быков на водопой через церковную усадьбу. Поскольку скот гадил вокруг церкви и даже на паперти, причт в ответ начал строить вокруг усадьбы изгородь. Владимировы подали в суд и выиграли его, ограду пришлось снести. Но суд продолжился, дело переходило в различные инстанции, годы шли. За это время церковь обветшала и встал вопрос о ее сносе. Все местное крестьянство встало на защиту своей церкви. По сельскому приговору 1914 года крестьяне решили всячески способствовать ремонту храма. Церковный староста крестьянин Иван Федотович Кулешов пожертвовал на ремонт 200 рублей. Началась война и крестьяне стали фактически в одиночку ремонтировать храм. Перед самой войной, в «пятилетку безбожия», по преданию, храм спас от закрытия председатель колхоза Иван Быстров, разместив в подклете пчёл на зиму, и устроив овощехранилище. [624]

— Еще расскажу о храме Рождества Богородицы села Рудне-Никитское. Это предание я слышал лично от прихожан. В 30-е годы храм закрывался, 3 служителя были осуждены тройкой и расстреляны в 1937 году: Пылинский Виктор Филимонович (белорус, образование низшее, священник в с. Рудне-Никитское); Баулин Тимофей Никифорович (русский, из крестьян, уставщик храма); Рогов Дмитрий Павлович (русский, из крестьян, староста храма) [625]. Но несмотря на это храм не был разграблен, староста успел передать ключи от всех помещений свое дочери. Когда в село приходили чекисты, заведомо предупрежденная женщина убегала в лес. Вскоре началась война и стало уже не до того. Через несколько лет богослужения возобновились.

— А в селе Саметь Костромской области Никольский храм 18 века не был закрыт только благодаря одному человеку. В этом селе находился известный на всю страну колхоз «12 Октябрь», возглавляемый легендарной Прасковьей Андреевной Малининой — дважды Героем Социалистического труда, кавалером шести орденов Ленина. Богослужения в церкви из-за отсутствия священника прекратились в 1942 г., храм не действовал 4 года. 1 апреля 1946 г. Совет по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР отказал религиозной общине Самети в разрешении на открытие храма. Однако, благодаря знаменитой П. А. Малининой, пустившей в ход все свои высокие связи, 8 июля 1946 г. Совет отменил своё предыдущее решение и разрешил открыть церковь. [626]

Так, местное население, благодаря своей решительности, религиозности и моральным качествам вполне могло противостоять атеистической агрессии. Но, чаще все-таки люди не сопротивлялись не только разорению храмов, но и собственному уничтожению. По статистике закрытых в стране храмов можно судить, сколько оставалось смелых и упорных людей.

По данным председателя комиссии по вопросам культов при Президиуме ЦИК Красикова на территории РСФСР до революции было 39 530 молитвенных зданий, с 1917 по 1936 гг. было закрыто 20 318, из незакрытых — 5 122 не функционировали [627]. К 1939 году число действующих приходов снизилось до нескольких сотен [1366].

Сколько при этом было уничтожено храмов, архитектурных памятников, особенно в крупных городах даже не хочется говорить. В Кремле в 1929 г. взорвали Чудов и Вознесенский монастыри. Уничтожен Успенский собор и крепостные стены Симонова монастыря. В первой половине 1930-х годов были разобраны Никитский, Зачатьевский, Златоустовский, Страстной монастыри. Тысячи бесценных памятников русской культуры были уничтожены. Как оценить эти невосполнимые культурные и цивилизационные потери? Многовековая русская культура активно уничтожалась, облик целых городов безвозвратно менялся на привычный уже промышленно-спальный пейзаж. Древние города, сильно «выравненные» планировкой Екатерины Великой, окончательно потеряли свой индивидуальный ландшафт, свою особую провинциальную атмосферу. До сих пор эти раны не зажили, наша гордость, наши древние русские города безвозвратно изнасилованы советской типовой застройкой: Тверь, Муром, Кострома, Москва, список можно продолжать бесконечно.

Я не против промышленности, и уважаю подвиг советских строителей, которые действительно героически делали свое дело все 30 и 40-е годы, но почему нужно было растаптывать архитектурные памятники собственной родины, собственной культуры? Как говорил писатель Владимир Солоухин: почему вместо, а не вместе? Разве это не антинародная и антирусская политика? Намеренно втиснутые в исторический центр промышленные районы в наше время стали настоящими депрессивными дырами, городскими чудищами, с которыми не знают, что делать. В современных условиях их локализация оказалась невыгодной ни с экономической ни с культурной точки зрения.

Количество репрессированных и расстрелянных священнослужителей, старост и иных лиц, пострадавших за веру также многократно возросло. Здесь я намеренно обращусь к статье историка Георгия Хмуркина, который придерживается социалистических взглядов (на его труды ссылается и Евгений Спицын). Хмуркин утверждает, что общее число погибших насильственной смертью священнослужителей в период с 1917 по 1926 год было 1600 человек, что составляло незначительное число от общего числа священников (около 2%), при этом наибольшее число жертв приходилось на период Гражданской войны и казни совершали не только красные, но и белые, зеленые и другие группы населения. По сводным данным архивов ВЧК большевиками был казнен 951 человек. [1366] Эти данные явно противоречат ранее приведенным исследованиям О.Ю Васильева, который писал, что в середине 1920-х только монашествующих было казнено более 5000 человек [607]. Тем не менее даже Хмуркин признает, что после 1926 года количество казней многократно возросло.

Далее цитирую Хмуркина: «С начала 1990-х гг. Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет (ПСТГУ), г. Москва занимается систематическим сбором сведений о притеснявшихся в первые десятилетия советской власти людях, так или иначе связанных с РПЦ. В результате почти 30 лет интенсивных поисков по самым разным источникам, в том числе, по огромному количеству (более 70) государственных архивов практически во всех регионах России и даже некоторых стран СНГ, при участии более 1000 чел. был собран богатейший материал. Все добытые сведения вносились и продолжают вноситься в специально разработанную электронную Базу данных „За Христа пострадавшие“, которую до своего ухода из жизни в 2010 г. курировал профессор Н. Е. Емельянов, а ныне — сотрудники Кафедры информатики ПСТГУ. На сегодняшний день этот уникальный ресурс представляет собой самую полную базу подобного рода. В настоящий момент в Базе насчитывается 35 780 чел. (данные на 28.03.2018)». [цитата по 1366]

Эта цифра не полная, т.к. часто арестованные проходили по другим статьям, что особенно было характерно для обычного причта (старост, алтарников, псаломщиков, просто верующих прихожан, сопротивляющихся закрытию своих приходов). Упомянутый выше профессор Н. Е. Емельянов писал о 0,5 млн. пострадавших за веру. Более точная оценка была проведена профессором Н. В. Соминым — около 115 тыс. человек. При этом наибольшее число пострадавших приходилось на 1937—38 гг., из которых каждый второй расстреливался. [1366, 1367]

Власть боролась даже с мертвыми! В рамках антирелигиозной кампании в 30-е годы стала проходить борьба со старыми кладбищами. Еще 7 декабря 1918 года Декретом СНК «О кладбищах и похоронах» Православная Церковь и иные конфессии были отстранены от похоронного дела. Погосты ликвидировались заодно с храмами. В быстрорастущих городах на месте кладбищ часто устраивались парки. Люди буквально прогуливались по костям. Могильные плиты часто использовали в качестве строительного материала. Старинные надгробные памятники отправляли на продажу как строительный материал (по 20—30 руб. за штуку). Из них «делали поребрики для тротуаров, но чаще использовали повторно на действующих кладбищах для памятников „среднего класса“ советского общества» [цитата по 628]. При сносе кладбищ, особенно в крупных городах были утрачены могилы многих выдающихся русских деятелей дореволюционного времени: Д. И. Иловайского, Н. Ф. Федорова, С. Н. Глинки, Д. И. Языкова и других.

Отметим при этом, что сельские храмы редко специально уничтожались, иногда они разбирались для использования строительного материала, но чаще оставались в неизменном виде (кроме внутреннего устройства и внешних религиозных атрибутов). В рамках коллективизации имущество РПЦ, в том числе «молитвенные здания», стали важным хозяйственным элементом, первичной материальной базой. Здания церквей и дома причта приспосабливали под различные хозяйственные цели: зернохранилища, машинно-тракторные станции, хлебопекарни и т. д. В крупных селах и городах храмы использовались под школы, училища, ремонтные мастерские, общежития. Плачевное состояние переделанных храмов в конце 80-х, когда здания из-за высокой аварийности забрасывались — результат многолетней эксплуатации и отсутствие должного ремонта.

Значительное число храмов предполагалось использовать под культурно-просветительские нужды: школы, библиотеки, театры, клубы и т. д. Власть пыталась посещение богослужений и религиозное воспитание заменить развлечениями, танцами, кино, безбожным образованием и воспитанием. Однако и здесь, решение центральной комиссии часто игнорировали, сообразуясь с местными реалиями. В связи с этим много храмов оставались заброшенными. Так, по данным комиссии по вопросам культов: в Куйбышевском крае — 800 храмов, в Карельской АССР — 384, в Саратовском крае — 267, в Крымской АССР — 310, в Удмуртской — 183, в Воронежской области — 700 и т. д. [629]. Это вызывало недовольство многих руководителей, в том числе Молотова.

Между тем сложно переоценить, что значил для русского крестьянина храм. Вся размеренная сельская жизнь ориентировалась на религию, православные праздники и таинства. Без Церкви жизнь представлялась невозможной. Не только монастыри, но и каждый деревенский храм был духовным центром, душой народа, определяющим моральный облик общины. Помимо всего прочего местное священство несло и просветительское значение, обучая детей в приходской школе, оказывало огромное консолидирующее воздействие на все сельское общество, побуждая его к положительной социальной деятельности. Тушение этих духовных огней в корне меняло нравственную атмосферу на селе. Безбожие вело к разнузданности, вседозволенности, к торжеству самых низменных звериных страстей. В конечном итоге это отрицательно повлияло и на организацию колхозов, которые по безалаберности местного начальства, набранного из самых бесхозяйственных и падших людей, имели крайне низкую эффективность.

Фактически вся немногочисленная сельская интеллигенция, определяющая нравственность русской деревни, в лице клириков местных храмов в 30-е годы была разгромлена. В городе в это время проходили схожие процессы, но там интеллигенция была многочисленней, имела тесные связи с местным руководством и поэтому частично сохранилась. Не буду вдаваться в подробности, т.к. много об этом в последние годы говорится, много слез и молитв проливается, ставится храмов и памятных крестов во славу новомучеников. Говорю это без раздражения, а с радостью, как положительный пример исторической памяти. Вот так надо поминать все жертвы страшного 20-го века. Хоть у кого-то это получилось. Поэтому меня удивляет наметившиеся в последнее время антиклерикальные настроения в обществе. Если РПЦ стала крупнейшей организацией, консолидирующей русское население нашей страны, призывающее к духовному и физическому возрождению и созиданию, то ей не сопротивляться надо, а помогать или хотя бы брать за образец.

Конечно, сложно современному неверующему обывателю смириться с этими бессмысленными на его взгляд тратами на молитвословы, подсвечники и прочие «церковные ценности». Для него переплавка колоколов на пушки остается образцом рациональной политики, не влияющей на культурные процессы в стране. Как говорится, экономика и безопасность прежде всего. Однако, материя вторична: прежде чем что-то защищать, надо сначала осознать ценность того, что защищаешь и воспитать в себе соответствующие моральные качества, чтобы суметь защитить свои ценности. Все начинается с желания, духовных сил и вдохновения. Откуда же может взяться желание жить и творить (в том числе и пресловутую промышленность), если культура разбита, а в головах полный хаос? Но не буду развивать эту тему, вопросы веры и религии требуют отдельного разговора.

В это страшное время, не только церковные иерархи, но и рядовое священство было лишено общения с паствой. Когда храмы закрывались и разграблялись, важное значение стали приобретать блаженные, которые в основной своей массе были обычными крестьянами. На Руси юродство Христа ради традиционно было одним из самых распространённых видов христианского подвига, особенно среди простого народа. В годы гонений этот подвиг приобрел особое значение. Как известно юродивые шли на крайнее средство для приобретения совершенного смирения — непрекращающееся поношение от мира. Поэтому их не могло смутить изменение внешней обстановки, которая стала резко антирелигиозной. Возможность для подвига только расширилась. В условиях, когда храмы были закрыты, духовенство арестовано, сослано или расстреляно, именно к юродивым обращались люди за христианским советом, помощью и утешением. В эти годы юродивые стали духовными просветителями, живыми носителями религиозного опыта, проповедниками Священного Писания, наставниками в духовной жизни. [630]

В этом отношении, как ни парадоксально это звучит, эпоха 20-30-х годов стала настоящим духовным расцветом. Церковь к тому времени покинули всевозможные приживальщики и карьеристы, оставаться в ней стало просто опасно. Количественно она уменьшилась, но качественно стала чище. Оставшиеся были готовы к духовным подвигам и даже к мученичеству. Сложно сказать, что лучше для Церкви — время стабильности и благоденствия, когда ее начинают заполнять неблагонадежные и маловерные люди, или время гонений, когда наступает время подвижничества и исповедования, когда Церковь наполняют новые мученики, молящиеся за наш грешный мир. Не будем конечно забывать, что по Православному учению и в эпоху благоденствия присутствующее в религиозной жизни лукавство и грех не имеют отношение к Церкви Христовой. Такие люди автоматически отторгаются от нее, даже если и выполняют все внешние религиозные атрибуты, даже если это священник или сам патриарх (ведь глава Церкви Христос). Сама Церковь в своем метафизическом понимании не может иметь в себе греха. И чтобы быть действительным членом Церкви нужно постоянно блюсти себя, очищать душу покаянием и причастием.

Не просто было уничтожить Православие в русских селах. По переписи 1937 года из 98,4 млн. жителей Советского Союза в возрасте от 16 лет и старше 55,3 млн. человек назвали себя верующими (из них 41,6 млн. причислили себя к православным) [631]. Блаженные стали теми праведниками, без которых не стоят в России веси и города. Русское крестьянство, в лице юродивых и блаженных, вопреки всему, на ряду с оставшимся священством, смогли сберечь Православие в нашей многострадальной стране, смогли сохранить этот маленький лампадный огонек. Никогда он не гас на Руси, в том числе и в 20-м веке.

Мы знаем лишь немногих святых, которые по тем или иным причинам стали известными, на самом деле их было гораздо больше. Все эти скитальцы, слепцы и хромцы, изгнанные монахи и монахини, да просто русские женщины, которые добровольно взваливали на себя всю тяжесть непростого деревенского быта, «Русь уходящая», как говорится, не могли мгновенно исчезнуть. И особое место здесь стали занимать именно блаженные женщины, простые крестьянки («старушки-чернички» и «белые платочки», как их иногда называли). Пока мужчины воевали, строили города и заводы, женщины тянули лямку жизни, молились, растили и воспитывали детей, хранили семью, а значит и Россию. В житиях известных нам святых отразился весь контраст рубежа эпох, где падение соседствовало со святостью.

Вот, например, отрывок из жизнеописания святой блаженной Матроны Анемнясевской: родилась в бедной крестьянской семье в 1864 году. Отец ее был горьким пьяницей. В семь лет она заболела оспой. Родители не лечили девочку, и после болезни она ослепла. Ее оставляли дома нянчить младших сестер и братьев. Однажды она уронила свою младшую сестру. За это мать стала бить Матрону так сильно и долго, что она потеряла сознание и после этого перестала ходить и расти. Росту она была, как десятилетняя девочка. Матрона стала совершенно беспомощной, могла только лежать и до самой смерти так и не вставала с кровати. Летом 1935 года Бельковским районным отделением НКВД было заведено уголовное дело «попов Правдолюбовых и больного выродка Матрены Беляковой» об антисоветской и антиколхозной агитации. Было решено отправить ее на принудительное лечение в Москву, где она умерла через год. [632]

Семья знаменитой святой Матронушки Московской тоже была не идеальна. Ее брат Михаил с 1919 года стал членом ВКП (б), был избран председателем сельского совета, а затем — заместителем председателя исполнительного комитета Хованской волости. Самой же Матронушке пришлось скитаться в Москве по чужим людям, избегая готовящихся на нее арестов. [632]

Схимонахиню Атонию (Кавешникову) 1904 года рождения жестоко избивал муж и бросил с тремя детьми, с 1942 по 1946 года она сидела в Тагиллаге НКВД, затем до 1950 года была на принудительном лечении в психиатрических больницах. В 1952 году получила третью группу инвалидности. [632]

Поражает жизнь блаженной старицы Макарии (Феодосии Артемьевой) родившейся в 1926 году в бедной крестьянской семье на Смоленщине. С детства она не могла ходить и передвигалась только ползком из-за чего стала обузой для всей многочисленной семьи. Феодосию часто забывали кормить, голодная девочка ползала под столом и рада была найденной там корочке хлеба, кем-то оброненной. Спала девочка прямо на полу под кроватью. Когда началась война ее бросили умирать в пустой избе. Старица вспоминала: «Я была тогда маленькая, под сарай залезу или в сено закопаюсь. Мучилась, ползала на морозе одинокая, никого рядом не было. Сидела и в воде, и в холоде. В снегу выкопаю ямку, комочком лягу, под лицо руку положу, так и спала. На мне все сотлело, тело было заскорузлое. Грязную воду пила, снежок кушала: чистенького снежка цапну в ручку и в рот. А кто хлеба даст, то он замерзнет, не укусишь. А летом траву, цветочки ела»… [цитата по 632]. После войны слава о блаженной, которую приютила у себя благочестивая женщина в селе Тёмкино, стала распространяться по всей России. В 1968 году ее посетил советский космонавт Юрий Гагарин с матерью, которая очень почитала старицу. Блаженная предупреждала Гагарина, что он погибнет, если не перестанет летать. [632]

Репрессии против этих убогих людей, выходцев из бедных крестьянских семей, нельзя было квалифицировать как классовую борьбу, т.к. к священству они отношения не имели. По ленинской классификации они относились к бедноте, сельскому пролетариату… смешно и грустно. Человек оказался сложнее, чем это позиционировалось, и не всегда умещался в определенные классовые рамки. Это уже была ничем не прикрытая агрессия против всей традиционной русской культуры, против крестьянства. Хотя, что удивляться, если при раскулачивании не жалели и детей. Лес рубят щепки летят… Как писал Виктор Астафьев в своем автобиографическом произведении Последний поклон: «Когда же самая гуманная в мире власть, когда борцы за правое дело вспомнят о замученных русских младенцах? Хотя бы о младенцах! На всех загубленных русских людей не хватит никаких сил, никаких средств, уворованных у народа же, „обслужить“ и обиходить убиенных! За младенцев Бог первый заступник, не гневите Его!» [цитата по 633].

Религиозная политика СССР стала еще одним противоречивым фактором, ведущим к подрыву государственности. Основная масса населения была лишена здоровой духовной атмосферы и религиозного образования, что привело к непредсказуемым уродливым формам духовной и нравственной деградации населения. Это привело к тотальному цинизму, к неверию не только в Бога, но и в коммунизм, что стало одной из причин развала страны, идеологического самоуничтожения. Приведу несколько мыслей на этот счет:

— Если Бога нет, то всё можно (по формуле Ф. М. Достоевского). РПЦ было традиционным нравственным регулятором всех слоев населения. Лишившись его моральное разложение, начатое до революции, только усилилось. Падшее состояние общества привело к невиданной жестокости по отношению ко всему окружающему: национальной культуре, человеку (часто даже к родственнику), природе. «Станем есть и пить, ибо завтра умрем»! (1 Кор. 15:32)

— Материя первична. Догма о том, что материя первична в итоге сыграла с СССР злую шутку. Строительство коммунизма было основано на материалистической теории, но сам по себе факт земного рая не решал главной задачи человечества — смерти. Несмотря на красивые лозунги человек оставался смертен. Позже, когда дата построения коммунизма стала постоянно отодвигаться, люди все чаще стали вспоминать о смерти. Коммунизм явно не успевал наступить при жизни самых горячих идеологов. Следующее поколение уже сильно сомневалось в реальности наступления коммунизма. Концепция поменялась и на уровне руководства, на сцену вышел развитой социализм, приучающий население к маленьким земным радостям. Но людям стало безразлично откуда получать эти радости. Вся ленинская идеология растворилась в абсолютно безыдейном мертвом материализме. Качество производимой продукции оказалось неудовлетворительным, дефицит многих товаров широкого потребления никогда не прекращался. Отсюда пошло гипертрофированное почитание Запада с его модными джинсами, вкусной газировкой и другими привлекательными, но недоступными товарами. В итоге народ выбрал то, что предоставляло, как казалось, более качественные товары для потребления. Партия долго и настойчиво приучала народ верить и любить стеклянные бусы, но бусы проклятых капиталистов понравились больше. Поэтому материализм не спас СССР, а скорее помог его добить.

— Традиция уничтожена, а вера осталась. В тоже время сама вера в переломанном советском человеке никогда не исчезала. Какое-то время он действительно верил в марксистско-ленинскую философию. Но спустя годы его перестала удовлетворять скучная, непонятная и агрессивно навязываемая идеология. Религиозное невежество и безграмотность сделало его абсолютно беззащитным перед любыми самыми пустыми религиозными учениями и суевериями. Это Ленин, Сталин, Молотов и другие, получившие дореволюционное религиозное образование, на инстинктивном уровне имели неприязнь к сектантским учениям. Советский же обыватель второй половины 20 века верил уже почти во все: НЛО, полтергейста, черную кошку. В 80-90-е годы всеверие приняло опасные формы. Толпы людей были увлечены различными шарлатанами и целителями, вроде Чумака и Кашпировского. Многие вступали в самые радикальные религиозные секты неоязыческого и сатанинского толка. Естественно, что такие духовно больные люди не могли быть надежными членами общества. Все это расшатывало и без того хрупкую советскую систему.

И все же можно смело констатировать, что карательные и антирелигиозные органы Советского союза при всех своих возможностях не смогли справиться с Православием. Блаженные незаметно для мира продолжали окормлять страждущий русский народ. Получив некоторое послабление в 1943 году, не была уничтожена и церковная иерархия. Многие блаженные старицы пережили и сам СССР. Даже и в наше время этот духовный источник не иссяк. Так, богатая на праведников Рязанская земля уже во второй половине 20 века прославилась жизнью блаженной схимонахини Феодосии Скопинской (Косоротихиной), которая преставилась в 2014 году.

Коллективизация и раскулачивания русских крестьян

Кулачество в советском понимании

Итак, зная вышеописанные предпосылки для раскулачивания русских крестьян, уже не так поражает та жестокость и безалаберность, с которой была проведена эта «реформа». Часто, когда внуки спрашивают у своих бабушек и дедушек почему в те годы плохо жилось, старики отвечают: «время такое было». Но это утверждение мне кажется неверным. Не время было виновато. Все решали люди, конкретный человек, в зависимости от своих моральных качеств. Не следует делить людей по «времени», по эпохам. Человек всегда один и тот же, со своими страстями, эмоциями, желаниями. На нем, а не на времени лежит ответственность за деяния на земле. Да, многие тогда озверели, довели себя до скотского состояния, опьянев от пролитой крови, но многие, оказавшись перед не простым выбором, смогли сохранить в себе человеческий образ, совершить хотя бы один достойный христианина поступок.

Прежде всего разберемся с терминологией. Есть несколько общепринятых терминов, которые использовались как в те годы, так и сейчас: раскрестьянивание, раскулачивание, коллективизация. Путаница в этих терминах создавала дополнительную неразбериху в самом понимании происходящих процессов при принятии различных решений. Первые два термина в советское время часто отождествлялись. В наше время большинство исследователей разделяют эти понятия. По Т. Шанину раскрестьянивание есть процесс лишения крестьян его четырех основных черт: 1) семейного хозяйства (двора); 2) хозяйствования на земле, как основного источника существования; 3) сельской общности, основанной на традиционной культуре; 4) Навязывание подчиненного положения, господства некрестьян над крестьянами. [634]. Раскулачивание — есть «политика ликвидации кулачества как класса», один из основных методов коллективизации [635]. Коллективизация — политика объединения единоличных крестьянских хозяйств в коллективные, с целью преобразования мелких и «неэффективных» индивидуальных хозяйств в крупные общественные для роста продуктивности сельскохозяйственного производства и обеспечения роста промышленности и индустриализации страны [636].

Таким образом, можно констатировать, что раскрестьянивание более масштабное явление, начавшееся еще задолго до революции. При этом часть сельского населения шла на этот шаг вполне добровольно. Процесс этот имел прямую зависимость от урбанизации — роста городов. Городское население росло в основном за счет миграции крестьян, в том числе временной, связанной с отходничеством в Нечерноземье. После революции раскрестьяниванием напрямую занялось государство, сначала в мягкой и постепенной форме во время НЭПа, а после 1929 года с помощью раскулачивания и принудительного переселения. Так что, коллективизация стала лишь переломным моментом в длительном процессе раскрестьянивания.

Термин «кулак», как говорилось ранее, появился еще до революции, однако смысл этого негативного образа был кардинально изменен в советское время. Если раньше кулаками называли зажиточных крестьян, которые добывали капитал нетрудовыми способами, промышляя в том числе ростовщичеством, наживаясь на беде земляков, то в 20-е годы кулаками стали считаться все зажиточные крестьяне, в том числе занимающиеся сельским хозяйством, но использующие наемный труд, то есть равноценными понятиями стали «кулак» и «зажиточный». Характерными были лозунги: «Кулак, то же, что и зажиточный. Зажиточный [крестьянин] так же, как и кулак, наживается [за счет] бедняков», «если зажиточный идет вместе с кулаком, то к нему придется применить те же меры» [цитата по 637]. Отсутствие четкого определения давало широкие возможности осудить кого угодно, а у самих крестьян вызывала растерянность. Война кулачеству уже объявлялась в эпоху военного коммунизма, но с 1921 года, с введением продналога и объявления НЭПа прекратилась. Более того, с помощью кулачества и торговцев надеялись восстановить разрушенное войной хозяйство. Однако в кулуарах власти вопрос о ликвидации этого класса никогда не сходил с повестки дня.

При этом сами кулаки сильно изменились за прошедшие лихие годы. Странно предполагать, что классических дореволюционных кулаков, занимающихся ростовщичеством и всевозможным обманом, было много. Согласно, приведенной в предыдущей главе статистике, кулацкие (зажиточные) хозяйства значительно сократились. По мнению многих современных ученых кулачества как класса после революции вообще не существовало [638, 639]. Но несмотря на это, все 20-е годы настойчиво и активно работала антикрестьянская пропаганда, которая отличалась удивительной гибкостью и практичностью, в зависимости от принятого курса. Частыми и обычными становятся заголовки: «Усилим наступление на кулака», «С кулаками мы не церемонимся», «Кулаков вон из коммуны», «Уничтожим кулачество как класс», «Ликвидированный кулак», «Колхозные вредители расстреляны» и т. д. и т. п. [640]. Даже в 1924 году, в разгар НЭПа, вышел агитационный фильм «Бедняку впрок — кулаку в бок». Выбранный стиль общения для идеологической обработки сельского населения, заключался в преобладании лозунгов, обращенных к чувствам, без какого-либо серьезного анализа. Также и при обсуждении хозяйственных и иных вопросов преобладала военная лексика, которая делила все информационные сообщения на осудительные, призывные и восхвалительные. Какие-либо продуманные практические инструкции отсутствовали.

Напомню, что решение о проведение коллективизации было принято на XV съезде партии в декабре 1927 года. Основной причиной стал срыв хлебозаготовок, который негативно сказался на всей экономике и продовольственной безопасности страны. При этом запланированные мероприятия тогда еще выглядели не столь агрессивными. Была выбрана весьма мягкая «бухаринская альтернатива», как ее называл историк В. П. Данилов. «Вытеснение капиталистических элементов деревни» предполагалось провести с помощью налогового ужесточения, ограничения аренды земли и иными административными мерами. Полная ликвидации кулачества не предполагалась. Не идеализируя руководителей партии, все же отметим, что во власти были разные люди и некоторые из них искренне пытались выйти из сложной ситуации, улучшив при этом положение крестьян. В частности, Н. И. Бухарин с единомышленниками ориентировались на более гуманные методы проведения реформы, ставя во главу угла «постоянное повышение материального и культурного уровня жизни» крестьян. Его вполне здоровые инициативы (сохранение и дальнейшее развитие кооперативного движения, привлечение в колхозы ненасильственным путем, адекватное повышение закупочных цен на крестьянскую продукцию и т.д.) натолкнулись на Сталинскую линию уже в 1928 году, когда план снова не был выполнен и пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам — насильственному изъятию «излишек» хлеба. [645]

Итог этого противостояния известен: после открытого выступления против коллективизации в интерпретации Сталина, в партии на Бухарина, Рыкова и Томского началась опала, как правых уклонистов. Разгром бухаринцев произошел на апрельском пленуме партии в 1929 году, когда лидеры этой группы были сняты с высоких постов. Часть из них, в т. ч. Рыкова и Бухарина расстреляли в 1938 году.

Для ясности обстановки приведу некоторые высказывания Бухарина по коллективизации: «Мы и вся партия не имеем никакого целостного плана. (…) Хлеба у нас вообще мало (…) Если все дело в кулаке, то как же с 900 миллионами, которые теперь признаются мифическими? Если все спасение в колхозах, то откуда деньги на их машинизацию? И правильно ли вообще, что колхозы у нас должны расти на нищете и дроблении? (…) У самых ворот социализма мы, очевидно, должны или открыть гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми». Занятно, что первоначально Сталин как бы согласился с критикой, и на июльском пленуме была принята бухаринская резолюция с его предложениями. Однако, на самом деле политика чрезвычайных мер не была свернута, а лишь нарастала. Насильственные методы оказались более простыми и привычными, чем продуманное и гуманное реформирование. Это вообще стало своего рода характерной чертой сталинской политики: расхождение принятых установок с реальным их осуществлением на практике. «Фактически линия проводится вопреки этим резолюциям, по инструкциям и речам товарищей, по-своему понимающих обстановку» — констатировал Бухарин. А ошибки всегда можно было списать на врагов в виде кулаков. [645]

За время проведения коллективизации всё больше крестьян включалось в категорию кулаков, ресурсы которых на деле оказались недостаточными для проведения коллективизации. Если до 1928 года советская пресса кулачество относило к классу буржуазии, противопоставленному остальному крестьянству, то после 1928 года понятие врага народа в деревне значительно расширилось. Ими могли стать «разложенные кулаком» середняки, бедняки и даже колхозники, имеющие «мелкособственническую психологию». Так, в разряд подкулачников (термин, введенный в начале 30-х, означающий всех сочувствующих кулакам) могли входить уже кто угодно, любой крестьянин. Никаких критериев здесь не было. Поэтому Сталин мог вполне свободно объявить врагом кого угодно и где угодно: «Ищут кулака, каким мы его знаем из плакатов. Но таких кулаков давно уже нет на поверхности. Нынешние кулаки и подкулачники, нынешние антисоветские элементы в деревне — это большей частью люди „тихие“, „сладенькие“, почти „святые“. Их не нужно искать далеко от колхоза, они сидят в самом колхозе и занимают там должности кладовщиков, завхозов, счетоводов, секретарей и т. д. Они никогда не скажут — „долой колхозы“. Они „за“ колхозы. Но они ведут в колхозах такую саботажническую и вредительскую работу, что колхозам от них не поздоровится» [цитата по 641].

Такое положение сильно беспокоило крестьян. Известно, что после объявленного курса в редакцию многих газет стали приходить возмущенные письма. «Крестьянская газета» даже вынуждена была написать статью под названием: «Кто мы? Кулаки или середняки? И что нам дальше делать?» В частности, в ней говорилось: «необходимо ясно сказать, кого считать кулаком. (…) Подчас кулаками называют середняков, трудолюбивых хозяев. Они с любовью относятся к обработке земли, а за то, что у них урожай лучше, а потому и живется исправно, то из зависти приравнивают таких крестьян к кулаку» [цитата по 642]. Автор одного письма из деревни делит бедняков на «три сорта мусорной травы: первый сорт — это горькие пьяницы, а второй сорт настоящий лентяй, да хулиган». Бедняк «спит сутками, (…) живет как у бога за пазухой, его и в газетах не забывают, да и все продналоги прощают». А «труженик мужик, (…) который встает с раннего утра и до поздней ночи не пивши, не евши работает без отдыха (…), называется по-советски настоящий кулак» [цитата по 643].

В 1929 году СНК так очертил рамки кулацкого хозяйства (см. постановлении СНК СССР от 21 мая 1929 «О признаках кулацких хозяйств, в которых должен применяться кодекс законов о труде»): доход на едока выше 300 рублей, на семью в целом — выше 1500 рублей, инвентарь, машины, помещения сдаются в наем, имеется мельница или маслобойня [644]. Отсюда видно, что законодатели руководствовались не социальным, а имущественным критерием. Таким образом, «создавалась широкая возможность подвести под раскулачивание самые различные социальные элементы» [цитата по 616].

Но даже эта хоть какая-то экономическая составляющая вскоре была забыта. В постановлении «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации», принятом Политбюро ЦК ВКП (б) 30 января 1930 г., уже с опорой на политическую составляющую, акцентируется внимание не на социально-экономическом признаке, а на чисто идеологическом, ориентированном только на то, какую угрозу кулаки могут представлять для власти [645]:

а) первая категория — контрреволюционный кулацкий актив. Более подробно элементы этой группы расписаны в Приказе ОГПУ №44/21 от 2 февраля 1930 г.: «наиболее махровые и активные, противодействующие и срывающие мероприятия партии и власти (…); активные белогвардейцы, повстанцы, бывшие бандиты (…) проявляющие сейчас контрреволюционную активность; активные члены церковных советов, всякого рода религиозных, сектантских общин и групп (…); наиболее богатые, ростовщики, спекулянты, бывшие помещики и крупные земельные собственники», т.е. все без исключения антисоветские капиталистические элементы деревни, активно проявляющие свои позиции [цитата по 645].

б) вторую категорию должны составить остальные элементы кулацкого актива, особенно из наиболее богатых кулаков и полупомещиков (еще один непонятный термин!), которые подлежат высылке на наиболее удаленные территории.

в) третью категорию составляют «кулаки», которые остаются в пределах района, но расселяются за пределы колхозных хозяйств.

В сущности данный документ стал более развернутым предложением разработать репрессивно-административные меры в отношении кулачества Г. Г. Ягоды, данным им 11 января 1930 года в записке руководящим работникам ОГПУ: «Меры помимо экономических, которые мы также должны наметить (какие), в первую очередь необходимо разработать меры репрессивно-административного характера, как то: СОУ (секретно-оперативное управление — авт.) должно разработать области, откуда немедленно надо выселить, арестовать, заключить в лагерь кулачье. Подход такой: 1) особо злостных — в лагерь, семья выселяется, 2) кулак, ведущий антисоветскую агитацию — на поселение и т. д. Это примерно. Важно учесть количество с семьями и места ссылки, районы Крайнего Севера и пустынные места Казахстана и других районов. Необходимо наметить их. (…) Надо подойти к вопросу использования со всех сторон, подсчитав примерно сумму денег как на переселение, так и на организацию лагерей. В первую очередь надо расширить уже имеющиеся до предела, потом открытие новых, и организация и использование труда ссыльных с семьями. Как правило, все кулаки выселяются с семьями». [цитата по 645]

Наряду с этим в марте того же года выходит «Примерный устав сельскохозяйственной артели» провозгласивший принцип добровольности вхождения крестьян в колхоз. Сроки осуществления определялись постановлением ЦК ВКП (б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» (5 января 1930).

В этой законодательной неразберихи угадывается вся неопытность и слабость власти, которая плохо понимала, что делала. Как в таких условиях могли соблюсти закон политически безграмотные новоиспеченные коммунисты, набранные сотнями тысяч в начале 30-х годов для проведения коллективизации на местах? Им нужно было угадать подтекст так, чтобы самим не стать жертвой. Были нарушены и принцип добровольности, и намеченные сроки, что вызвало до 2 тысяч антиколхозных крестьянских восстаний [636].

В итоге клеймо врага народа мог получить фактически любой крестьянин, т.к. руководством страны не были законодательно определены границы и социально-правовая модель кулачества [646]. Сформировав теоретическую модель враждебного «класса», основанного на красивых лозунгах и агрессивной пропаганде, большевики сразу перешли к репрессиям. В теории власть боролась с классом, т.е. с основами, порождающими его существование, но на деле стала уничтожать людей. В этом состояла основная особенность формирования новой социальной группы. В отличие от традиционных контрреволюционных классов, которые имели свои четкие границы (по происхождению, например), кулаки оказались наиболее размытым классом с плавающими границами. Кроме того, властью не признавалось единство крестьян, их искусственно разделяли на три весьма условных категории: бедняков, середняков и кулаков. Так, власть, провозгласившая борьбу с классами, на деле продолжала формировать новые несуществующие классы, чтобы было с кем бороться, кого ограбить и на кого свалить собственные ошибки.

Особенности проведения раскулачивания

Основную цель, которую преследовала власть — полное подчинение общества. К началу коллективизации СССР был еще агарной страной, где большинство составляли крестьяне с личными независимыми хозяйствами, часто объединенные в кооперативы. Их самостоятельность казалась главной угрозой для власти, потенциальной силой, способной совершить переворот (с 1928 года в официальном делопроизводстве стало широко применяться выражение: «хлебозаготовительный фронт» — очевидно, что фронт этот был направлен против крестьян). Помимо политических задач, ставились и экономические — обеспечение надежного и постоянного снабжения для нужд индустриализации. Крестьянин должен был превратиться в сельскохозяйственного рабочего, занятого в колхозе, как на предприятии. Ресурсов для масштабной и ускоренной коллективизации неоткуда было взять, кроме как из имеющихся крестьянских хозяйств.

Обелять верховную власть в данном случае бессмысленно, т.к. лозунги военно-пропагандистского характера иначе и понять было нельзя. О прямом терроре в открытую заявляли не только местные власти, но и довольно крупные партийные деятели. Так, выступая на объединенном пленуме МК и МКК ВКП (б), первый секретарь Московского областного комитета партии К. Я. Бауман давал следующие указания при проведении раскулачивания: «На основе постановления большинства деревни в районах сплошной коллективизации возможна полная или частичная экспроприация средств производства у кулака и передача их в неделимый фонд колхозов с последующим отведением раскулаченному кулаку худших земель на окраине или его выселением на другие, незанятые земли, или его использованием в качестве рабочей силы. Придется также в борьбе с злостно сопротивляющимся кулаком применять и прямые меры государственных репрессий, арестов, высылок, расстрелов и т.д.» [цитата по 647]. Таких тайных и открытых указаний было очень много.

А сверху сыпались директивы следующего содержания: «ЦК обязывает использовать все возможности для усиления темпа хлебозаготовок, мобилизовать все силы, не проявлять слабохарактерности и мягкотелости в проведении решительных мер репрессий в отношении городских и связанных с городом спекулянтов хлебными продуктами и в других мероприятиях по хлебозаготовкам (секретарь ЦК Молотов)» (из директивы ЦК ВКП (б) «Всем парторганизациям хлебозаготовляющих районов» от 5 сентября 1929 года). [645]

Поэтому установку вождя о «ликвидации кулачества как класса» на местах обычно интерпретировалась так: «Нам сейчас нужно отнять у кулака все средства производства и оставить его без всего. Послать работать на рудники. Пусть кулаки поработают и докажут, что они действительно верны нашей власти» (Липецкая область) [цитата по 648]. «Я считаю, что надо кулаков выселять из их домов, а все имущество оставлять в доме»; «Мы кулакам не даем никакой земли — ни хорошей, ни плохой — и применяем больше всего метод выселения их из района» (выписки из совещания райкомов в Рязанском районе) [цитаты по 649].

В архивах сохранилось много документов с жалобами населения на раскулачивание, официальными документами на необоснованные аресты, всевозможные «перегибы и загибы», «засоренность» руководства и т. п. Примечательна эмоциональная оценка арестов середняков и священства пом. нач. ОЦР ОГПУ Павлова в спецсводке ОГПУ №16 «об операциях по кулачеству» от 15 февраля 1930 года: «СВК, ЛВО не поняли наших указаний или не хотят понять — надо заставить понять. Мы не очищаем сейчас край от попов, торговцев и „прочих“, прочих — значит не знают, кого берут. С торговцами и попами мы успеем справиться, надо бить верно, по цели — кулаку и кулаку-контрреволюционеру. Взяты середняки. Если по к [онтр] р [еволюции] — это одно, а если нет — это нарушение нашего приказа. Я все время подчеркивал — не брать по социальному признаку, а брать по делам, не обязательно взять „норму“, можно и меньше. Составьте всем ПП директиву и предложите профильтровать». [1378] Кстати, из этого документа явствует, что существовала определенная норма по взятию кулаков.

О плохом взаимодействии различных уровней власти и степени ошибочных решений по кулачеству (что происходило, как говорилось ранее в т.ч. из-за размытого определения самого термина «кулак») можно судить по письму наркома внутренних дел РСФСР В. Н. Толмачева заместителю председателя СНК РСФСР Д. З. Лебедю о положении высланных крестьян в Северном крае от 16 апреля 1930 г.: «По сведениям [,] полученным из разных местных источников [,] среди высланных насчитывается от 25-ти до 35% неправильно высланных (середняки, бедняки и т. п.)» [682]. Отметим, что жалобы Толмачева не были удовлетворены, Ягода не стал никого возвращать: «Отправка сейчас обратно всех подлежащих возвращению осложнит работу по расселению кулаков по поселкам в места постоянного поселения» (цитата из письма Г. Г. Ягоды ПП по Северному краю о работе комиссии под руководством В. Н. Толмачева по проверке неправильно высланных в Северный край середняков и бедняков. 25 апреля 1930 г.). В том же документе Ягода жалуется на Толмачева, дескать его комиссии мешают работать, намекая, чтобы он не совал нос не в свое дело. ОГПУ провела собственную проверку и снизила цифру неправильных до 6%, а возвратила из них только участников Гражданской войны, имеющих революционные заслуги, красных партизан и семьи, члены которых на тот момент служили в Красной армии. Остальных неправильно высланных расселили в Северном крае на заводах, промыслах и поселениях, как вольных граждан (см. Меморандум ОГПУ полпреду ОГПУ Севкрая Р. И. Аустрину об участии в работе краевой комиссии по рассмотрению жалоб «неправильно высланных». 12 мая 1930 г.) [669].

Несмотря на общую тенденцию к ужесточению репрессий на местах, проводимые меры создавали атмосферу ужаса и подрывали авторитет партии. Были немногочисленные случаи отказа местных органов власти для проведения раскулачивания. Так, отмечены факты несогласия местных партийных работников с линией партии при проведении раскулачивания: секретарь партийной ячейки Каменный Карьер Липецкого района ЦЧО Мещеряков заявил, что он не может согласиться с установкой на раскулачивание, т.к. на этот счет нет специального решения ЦК или ЦИКа [650].

В рассекреченной сводке читаем: «Отдельные коммунисты выступали против выполнимости планов. Имели место факты отказа коммунистов от работы. По отдельным районам план хлебозаготовок не был принят (8 случаев). OK сообщает характерный факт: «В Чаадаевском р. от принятия плана отказалось с. Трескино, расположенное в трех верстах от фабрики «Красный Октябрь», в котором (селе) проживает около 30% состава рабочих. Это село является также подшефным этой фабрики» (из сводки №11 записок, телеграмм парткомов, поступивших 3 октября 1929 г.). [1376]

Меры воздействия на кулаков

Разберёмся теперь какие же меры воздействия применялись к новоиспеченным врагам народа. А видов политических репрессий было придумано много. Их можно условно разделить на следующие категории: экономические, политические, социокультурные. Применялись они либо все разом, либо по отдельности и в различной степени, в зависимости от времени, места и обстоятельств.

Экономические меры заключались в завышенных налоговых сборах по плану хлебозаготовок и самообложению кулацких хозяйств. Метод давний, начавший применяться властью еще задолго до «года великого перелома», то есть 1929 года. Чрезмерная величина налогообложения индивидуальных хозяйств видна при сравнении с налогообложением колхозных дворов. В 1931 году на один колхозный двор приходилось 3 рубля сельхозналога, на одно индивидуальное крестьянское хозяйство, малоимущее или среднее, — более 30 рублей, а на одно зажиточное или богатое крестьянское хозяйство — почти 314 рублей [651]. Однако часто налоговый сбор с множества индивидуальных хозяйств был затруднен. Проще было собирать с колхозов, так как платил не отдельный хозяин, а сельхозпредприятие в целом. Поэтому задачу за сбор продовольствия возложили на колхозы, курируемые сельскими советами. Из этого проистекла еще одна экономическая мера, выдуманная уже в начале 30-х гг., — значительная часть индивидуальных крестьянских хозяйств (не только кулацких) облагалась «твердыми заданиями» по основным видам заготовок сельскохозяйственных продуктов (по низким закупочным государственным ценам). Крестьянские хозяйства, не выполнившие эти твердые задания, подвергались репрессиям. Имущество подлежало продаже, а сами крестьяне выселялись в отдаленные районы (61 и 107 статьи УК РСФСР). [635]. О такой мере сейчас мало кто помнит, данные о них отрывочно присутствуют только в специальной литературе, различных статьях и мемуарах, а между тем такой экономический подход разорил тысячи крестьянских хозяйств.

В своих мемуарах об этом упоминал Голицын, путешествующий в 1930 году по центральной России: «Хозяин и хозяйка встретили нас недоверчиво и напуганно, однако поставили самовар, принесли испеченные по случаю праздника пироги. Разговорились. Мы узнали, что они „твердозаданцы“. Вот еще одно словцо из тех страшных лет, неизвестное нынешнему читателю. Это лучше кулака, но хуже середняка, на них накладывали „твердые задания“, то есть обязывали в кратчайшие сроки сдать государству хлеб, внести столько-то денег, отработать столько-то дней. Выполнишь — могут дать второе твердое задание, не выполнишь — могут раскулачить, посадить. Такой крестьянин перед властью был беззащитен, его судьба целиком зависела от воли, вернее, от произвола активистов» [цитата по 495].

В сводках ОГПУ этот термин отождествлялся с кулаками: «Кулаки. В связи с истечением 1 сентября с.г. срока сдачи хлеба кулацкими хозяйствами обязать PK партии провести поголовную проверку выполнения кулацкими хозяйствами твердых заданий сельсоветов и обеспечить не позднее 5 сентября 1930 г. безусловное изъятие у кулаков хлеба в соответствии с заданием, немедленно привлекая к судебной ответственности тех из них, которые не выполнили задания, растратили хлеб и т.п.» (из сводки ОГПУ №5 постановлений и сообщений, полученных на 11 сентября 1929 г. [1376]

Крестьяне по-своему отреагировали на экономический гнет: кто-то пытался откупиться для чего трудился еще усерднее, а кто-то специально уменьшал хозяйство, надеясь перейти в категорию бедняков. «Зажиточный с. Перуново Тальменского района Панов оценивает пропорциональность налогообложения следующим образом: «Нонче на нас зажиточных хотят весь налог наложить, а бедняков совсем освободить, я вот оставлю себе по лошаденке и коровенке да и машину разберу, чтоб ее не обложили и посею так, чтобы приходилось не больше десятины на едока, тогда и буду поживать да в потолок поплевывать» [цитата по 635, 652].

Сельские активы вновь образованных колхозов начинали проводить обобществление семенных фондов (ссыпку семенного зерна в обобществленные амбары), а также обобществление рабочего скота (лошадей) и продуктивного скота (овец, свиней и коров). Все это приводило к тому, что крестьяне стали массово резать свой скот или продавать его. [653]

Из упомянутого выше устава сельскохозяйственной артели от 1930 года читаем:

«Пункт 3. О средствах производства. Обобществляются: весь рабочий скот, сельскохозяйственный инвентарь весь товарно-продуктивный скот, все семенные запасы, кормовые средства в размерах, необходимых для содержания обобществленного скота, хозяйственные постройки, необходимые для ведения артельного хозяйства и все предприятия по переработке. Жилые постройки членов артели не обобществляются.

При обобществлении сельскохозяйственного инвентаря оставляется в личном пользовании членов артели мелкий сел.-хоз. инвентарь, потребный для работ на приусадебных землях.

Из обобществленного рабочего скота правление артели в случае необходимости выделяет минимально необходимое количество лошадей для обслуживания личных нужд членов артели.

В однокоровных хозяйствах молочный скот не обобществляется. В многокоровных хозяйствах оставляется в личном пользовании одна корова, остальные обобществляются. Производители безусловно обобществляются. Из обобществленного молочного окота создается товарное артельное хозяйство.

Обобществление мелкого скота, т. е. свиней и овец, производится в районах развитого промышленного животноводства по мелкому скоту с оставлением у членов артели некоторого количества мелкого скота в размерах, устанавливаемых артелью. В районах непромышленного мелкого скотоводства свиньи и овцы не обобществляются. Домашняя птица не обобществляется.

Наряду с оставлением в индивидуальном владении мелкого окота и птицы колхозы организуют промышленное обобществленное мелкое животноводство и птицеводство». [цитата по 1373].

Из этого важного пункта следует — сколько оставалось крестьянину личного имущества. В сущности, минимум — чтобы не умереть. И опять же — размытые формулировки и перекладывание решения на артели. Уравнивание проходило по нижней черте, то есть чтобы разные по доходности хозяйства стали одинаково бедными и зависимыми от власти. Важным моментом оказалось лишение крестьянина лошади. Трактора и автомобили тогда были еще редкостью, и лошадь оставалась главным помощником в хозяйстве до середины 20 века. А по новым правилам лошадь считалась средством производства, которое можно было использовать в спекулятивных целях. Отметим, что отнятые лошади власть любезно предоставляла крестьянам для использования в личных целях за отдельную плату (смотреть Разъяснение НКЗ СССР от 8 мая 1935 г. по п. 4 раздела III Примерного устава с.-х. артели (Сокр. С. 3., вып. 10, стр. 193 или «Известия» №108 от 9 мая 1935 г.). Интересно, что при этом в других республиках СССР существовали более мягкие ограничения по ЛПХ в рамках коллективизации, что полностью соответствовало принятой властью национальной политике.