Вы знаете, я не понимаю сейчас деления на эстетов и неэстетов. Для меня формой эстетизма является необыкновенный интерес, который я не могу в себе преодолеть, к тому, что называется массовой продукцией, — к американским боевикам. Мне невероятно интересно смотреть, как классические высокие мотивы приобретают плоскую форму. Для меня они уже перестают быть плоскими. Вроде бы это демократическая культура, но я в ней вижу другие возможности. Можно сказать, что я эстет? Может быть. Меня сейчас интересует проблема заказного искусства, проблема заказа — коммерческого, социального — и исполнения или неисполнения его. Просто я ищу некие возможности для выживания красоты, прекрасного, интересного
Есть другой тип прозы, тоже достаточно уже профанированный, — проза действия, условно говоря. Это Лимонов, который вынужден уже не столько писать, сколько стрелять в Приднестровье или Сараево, чтобы читали его книги. Это меня тоже не устраивает. Представить себе успешное русское концептуальное произведение наподобие «Имени розы» Эко или «Хазарского словаря» Павича я не могу. Проза не может быть неинтересной. Я не могу читать глубокую советскую прозу, начиная с Пастернака — она неинтересна.
И вы считаете, что читателя нет?
Нет. Чего точно нет, так это такого читателя. Есть читатель, который ищет подтверждения своим жизненным впечатлениям — сексуальным, социальным, нравственным, либо есть читатель, который ищет отдыха от этих впечатлений.
Читатель — это человек, для которого литература не просто является законом жизни, а стоит выше жизни, определяет жизнь
Есть еще одна повесть, напечатанная в «Континенте», которая почему-то нравилась Максимову, — «Записки Сукина-сына». Отчасти свои прозаические идеи я реализую в статьях, я их пишу как прозу, это скорее эссе
Теперь о прозе. Прозу я давно пишу. Вначале это были короткие рассказы, их постигла трагическая судьба: они были в одном экземпляре, и моя мама взяла и выстирала их вместе с моими штанами. На самом деле это было лучшее, что я написал
некий смысл, который вы никогда словесно не обозначите, иначе не надо было бы писать стихи
я хочу создать продукт, максимально лишенный общих мест, которые есть в созданных рядом вещах, создать свой продукт, маркированный моей стилистикой
Это странное ощущение, у меня оно впервые возникло именно в Ленинграде. Чисто петербургское ощущение — чувство, что эти улицы, комнаты надышаны, нахожены, что здесь действует давление тех жизней, которые прожиты. Надо сказать, что в Москве этого не ощущается. Там как бы все заново начинается, с нуля. Это безумие, кошмар московской культуры: идея, что можно начать все заново и пошло-поехало, а с другой стороны, колоссальный консерватизм, граничащий с автоматизмом; все заново каждый раз, и начинается именно так, как в прошлый, позапрошлый раз, по тем же законам, по тому же витку. А здесь нет, здесь жизни как бы присутствуют и в то же время их нет. И это ощущается в архитектуре, в устройстве города, в системе человеческих отношений. Стихи возникали как обозначение этого состояния. Сначала я не мог, не умел найти нужные слова — не то чтобы город населен тенями, но я прекрасно понимал уже тогда, что те слова, к которым я привык, были сказаны и ценность их в том, что они когда-то и кем-то были сказаны
Сейчас все разговоры о культуре абсолютно бессмысленны, потому что те люди, которые воплощают русскую культуру, не являются в высоком смысле слова даже носителями этой культуры. Скажем, академик Лихачев, он нормальный ученый средней руки, и, может, даже ниже средней, он нормальный интеллигент ниже уровня губернского учителя гимназии, ниже